10.2. «Вскрываем карты!»

«Я преклоняю колени

В надежде, что станет легче

Скажи, кому мне молиться

И тысячу раз сожалеть о содеянном?

Надеюсь, Ты меня слышишь

Вернёшь то, что разбито

У меня в душе...»

Февраль 1989 год Московская квартира была залита лучами утреннего солнца. Оля проснулась раньше Никиты. Девушка аккуратно поднялась с дивана, так, чтобы его не разбудить. Накинула на себя первую попавшуюся вещицу – его чёрную рубашку, которая болталась на ней. Прикрыла дверь и прошла на кухню. Открыла окно, впуская внутрь морозный воздух. Он уносил остатки сна, делая сознание более ясным. Руки сами потянулись к пачке. Она вынула сигарету и, щелкнув зажигалкой, прикурила. В голове начали кружиться мысли. «Кто мы теперь друг для друга? Что-то большее, чем друзья? Нет. Бред. Я ношу его ребёнка. Как могу быть подругой?» — выдохнул дым. «Что чувствую к нему? Привязанность? Да. Любовь? Возможно. Да. Её. Только для него я – Виктория Полякова. Преподша из Москвы, которую он полюбил», — затянулась поглубже и поёжилась от холодного ветра. «Оля Суворова для него – девочка из прошлого. Та, которая не стала слушать. Которую, как ей казалось, предали. Возможно, если бы разобралась, наша жизнь сложилась по-другому... Как Никита отреагирует, когда узнает, что врала, скрывала себя? Разлюбит или же всё-таки нет? Как воспримет новость о малыше?» Суворова и не заметила как дверь скрипнула. Тихие шаги приблизились к ней. Из мыслей её вырвали большие руки, опустившиеся на тонкую талию. Она вздрогнул, ощущая родное тепло. Его грудь прижалась к её спине, укутывая в тёплые объятия. — Доброе утро, красавица, — прошептал, наклоняясь к уху. — Решила приватизировать мою единственную рубашку? — Доброе, — выдохнула дым и затушила окурок в пепельнице. Закрыла окошко. Усмехнулась и развернулась к нему. — Прости, я специально. — Ах ты какая... — поймал её губы в медленный, горьковатый от сигареты, поцелуй. Они стояли, прижавшись друг к другу. Казалось, что весь мир перестал существовать. Были лишь они одни. Мысли улетучились, уступая место легкости. — Никит... — отстранилась девушка. — Нам нужно кое-что прояснить. Оля облокотилась руками о подоконник, оттолкнулась ногами от пола и села на прохладное дерево. Кащеев встал между её колен. Ладони опустились на девичьи бёдра. Шоколадные глаза начали вглядываться в голубые напротив. — Почему ты назвал меня позавчера перед моей семьей «невестой»? Это не что-то большее, чем просто хорошие знакомые, — она прищурилась, ища в его лице хотя бы один знак неловкости, смущения, недовольства, но он оставался спокоен, будто говорили не об их будущей судьбе, а о погоде за стеклом. — Так и есть. У меня серьезные намерения. Я люблю тебя, Викуль. Ты – моё будущее. С тобой меняюсь, превращаясь в пацана, который готов бегать за девчонкой. Позволь мне показать: что такое любовь. И сделать счастливой, — голос был тихим, нежным. Пальцы аккуратно выводили узоры на её коже, будто боясь спугнуть. — Ты точно хочешь этого? Не боишься, что эти отношения постигнет та же участь, что и те, с Олей? Так, вроде, звали твою первую любовь. — Я не допущу этого. Тем более, — отвёл взгляд и усмехнулся. — У тебя не такие влиятельные родители. — Влиятельные родители? В смысле? Это тут причём? — смутилась, не понимая. «Да, тогда отец говорил, что может засадить его, но потом то он, наверное, угомонился». Никита убрал ладони с её бёдер. Руки сами потянулись к пачке, лежащей на подоконнике. Он вытащил сигарету и прикурил, погружаясь в воспоминания, которые отдавались болью в сердце. — Я уже говорил, что мы познакомились на дискотеке. Сначала просто поспорили с пацанами на неё, это был ужасный поступок. Но потом по-настоящему влюбился. Отдал деньги. Думал, что всё будет хорошо. Но получилось так, что пацаны встретили нас на утро после первого раза. Сказали ей всё, и она просто убежала. Принцесса не видела как я их избивал. Не видела моих отчаянных попыток вырваться. Догнать её. Объяснить. Потом я пошёл домой, переодеться. Но меня опередил её братец. Я понимаю и её, и Вову. Тогда он меня в нокаут отправил на сутки. А когда пришёл в себя, было уже поздно. Она уехала... — сигарета здесь была лишь для вида. Медленно тлела, пока он рассказывал, смотря на безлюдный воскресный город. — Погоди, ну ты же сказал про влиятельных родителей. Они препятствовали Вашим отношениям? — впилась Суворова взглядом в Кащеева. — Да. Её отец был не последним человеком в городе. У него очень много связей. Именно Кирилл заставил её уехать. Ему было всё равно, на то, что мы любим друг друга. Последнюю неделю, когда она ещё была в Казани, он её очень сильно избил. Посадил под домашней арест. Мне сказал что, если я появлюсь, засадит в тюрягу, тоже приложился. А потом... «Июль 1983 год День пролетел в суете и молчании. Чемодан, доставленный с антресолей, лежал на кровати Оли, постепенно наполняясь сложенными стопочками вещей. Платья, футболки, джинсы, обувь, тетради, косметика, украшения, бережно упакованные фотографии. Диляра принесла сверток с домашней выпечкой. — В дорогу, милая, — и новый шерстяную шаль. Она очень хотела узнать: что же случилось между ней и Кащеевым, но молчала, ведь понимала, что не стоит сыпать соль на рану. — В Ленинграде холодно даже летом. Вова молча помогал застегивать переполненный чемодан, надавливая на него коленом. На вокзале было шумно, толпились люди и пахло угольным дымом. Девочка стояла у вагона, обняв Марата, который всхлипывал, уткнувшись ей в живот. Довольный Кирилл что-то говорил ей на ухо, серьезно, по-взрослому, а мачеха вытирала глаза уголком платка. Адидас держался чуть поодаль, руки в карманах, но когда из громкоговорителей оповестили о скором отправлении, он резко шагнул вперед и крепко обхватил сестру за плечи. — Пиши, звони, Оленька, — прошептала паренёк. — Если будут какие-то проблемы, первым же поездом приеду. Она кивнула, поднялась по ступенькам, обернулась в дверях вагона. Улыбнулась. Исчезла в полутьме коридора. Суворова сидела на сидении, вглядываясь в уносящиеся огни родного города. Там осталась её любовь. Тот, кто предал её, но в то же время забрал навсегда сердце. — Никогда... больше никогда никого не полюблю, — прошептала это, словно клятву. Суворовы возвращались домой в тишине. В машине отца пахло бензином, табаком и одеколоном. Марат уснул на заднем сидении, прислонившись к Вове. ***** Несколькими часами ранее В квартире Кащеевых царила тревожная атмосфера. Галина с Сергеем не спали сутки. Они привыкли, что сын мог шляться днями по улицам, но к вечеру всегда приходил домой. Сейчас же его не было. Родители и не могли подумать, что в комнате без сознания лежит их непутевый Никитка. — Галь, с ним не могло ничего случится. Просто, наверное, с Вовкой и Олей где-то. Придёт, — утешал жену Сергей, представляя как надерет зад сынку. — Ох, дорогой... чувствую, что случилось что-то нехорошее. Надо б проверить. Вдруг он оставил записку, — поднялась женщина со стула и уверенным шагом двинулась в комнату Никиты. Вдохнув поглубже, муж поплелся за ней. Дверь раскрылась с тихим скрипом. И какого же было их удивление, когда перед ними предстала ужасающая картина... их чадо всё время был дома. Парень неподвижно лежал на полу. Всё лицо в запекшейся крови, синяках. Рядом разбитый горшок с геранью. Ноги Галины подкосились. Если бы не рядом стоящий мужчина, она бы осела на пол подле сына. Слова застряли где-то в горле болезненным комом. Сергей посадил её на кровать. Сбегал в ванную за нашатырем и навис над Кащеевым младшим. От резкого запаха аммиака супер начал медленно приходить в себя. Веки разомкнулись, мутные глаза пытались вглядеться в встревоженное лицо отца. Губы приоткрылись, срывая кровавую корочку. — Никит, мальчик мой, что произошло? — вскочила женщина с кровати и опустилась рядом с ним. — Всё нормально, мам... — еле выдавил из себя. — Упал. — Нихрена себе «упал». Обмани того, кого в зеркале увидишь. Я ж вижу, что это раны не от падения. Ты б не провалялся в отключке сутки, — поставил на стол пузырек Сергей и перекрестил руки на груди. — Что случилось? Кто тебя так? Парень, облокачиваясь на локти, медленно поднялся. Всё тело болело. Дышал тяжело. «Походу несколько рёбер сломал Адидасик...» — пронеслось в голове. Затем внутри эхом раздались слова отца: «...провалялся в отключке сутки...» Он обхватил виски ладонями, впиваясь пальцами в тёмные завитки. Зажмурился. — В смысле «сутки»? Воскресенье сейчас что ли? — пытался прийти в себя. — Ну да. Думали, что ты загулял с Суворовыми. Оказывается, тут лежишь в крови, — обхватила его лицо Галина, начав рассматривать синяки и ссадины. «Принцесса... блять! Надо к ней. Объясниться. Рассказать как всё было на самом деле...» — Мам, пап, — начал подниматься, опираясь на стенку. — Мне... уйти надо. Приду и уберу тут всё. — Ты куда это собрался? Не в состоянии же, — изумился Сергей. — Пять минут назад без сознания лежал, а сейчас попрешься куда-то. Кащеев встал, и облокотился о стену. Тело ломило и горело. Виски сдавило словно тисками, слова били, как молот по наковальне, отдаваясь болью. — Я очень перед Олей виноват. Дебил. Мне нужно с ней поговорить. Сказать, что всё не совсем так, как она подумала, — поджал губы и прижал руку к рёбрам. — Так тебя Вова приложил... — прищурился отец, понимая откуда на теле сына синяки и кровоподтеки. — Да, но я сам виноват. Пойду я... Он оттолкнулся от стены и побрел на выход из квартиры. Родители переглянулись и закачали головами. Прохладный вечер разливался по улицам Казани. На деревьях пели птицы, на площадке смеялись дети, мужчины о чем-то громко говорили, играя в домино за импровизированным столиком. Никита шел и думал только о ней. Было всё равно: дома или нет Кирилл. Важно лишь донести истину. Она должна услышать и понять, что он не предавал её. Проиграл спор, но получил самый главный приз, выиграв эту жизнь. Влюбился. Впервые. По-настоящему. Как пишут в её слащавых романах. Пятиэтажка Суворовых встретила его запахом сырости и жареного лука. Опираясь о перила, он поднялся на второй этаж. Подошел к двери и начал стучать и звонить. Но ответа не последовало. Лишь тишина. Их не было. Кащеев так же медленно вышел на улицу. Подошел к фонарю и облокотился спиной на холодное железо. Одна половина лица была освещена резко, другая тонула в тени. Губа распухла, под глазом желтело пятно будущего синяка. Оставалось молиться, что они просто отъехали купить вещи ей в дорогу. Или в гости. Не хотел думать, что она уже уехала. Так нельзя. Не могла с ними так поступить жизнь. Но поступила. Разъединила две души, разбив в пух и прах их общее будущее. Спустя время у подъезда затормозила знакомая белая волга. Диляра с Маратом поспешно вышли из машины и скрылись в подъезде. Вова сделал шаг вперед. Собирался проследовать за ними, но друг вдруг сорвался с места и схватил его за рукав спортивной кофты. — Мне нужно поговорить с Олей, — голос был хриплым. Каждое слово давалось с трудом. Адидас медленно повернулся. Взглянул на него с отвращением сверху вниз. Усмехнулся. — Она уехала. Учиться. Кащеев замер. «Опоздал... нет...» — Это... надолго? Куда она отправилась? — Насовсем, — Суворов выдержал паузу. — Да нахрена тебе знать? А? Угомонись и дальше спорь со своими дружками на других девочек, трахай в своё удовольствие. И, если у тебя осталась хоть капля совести, не ищи её. А если всё-таки отыщешь адресок, не пиши, не звони. Фонарь над ними мигнул, на секунду погас. В темноте Вова не видел лица Никиты, но почувствовал, как дрогнула его рука, всё ещё сжимающая рукав. Потом свет вернулся. Супер стоял, опустив голову. Казалось, он стал меньше. Плечи съехали вперед, тень от ресниц легла на щеку синевой. — Понял, — прошептал он. Вова выдернул рукав, развернулся, пошел к подъезду, не оборачиваясь. За ним остался стоять человек с пустотой внутри, которая была больше, чем боль. Больше, чем стыд. Она была как тот вагон, который мчался в темноте, увозя самое светлое, что у него когда-то было. С победной улыбкой из волги не спеша вышел Кирилл. Захлопнул дверь и двинулся к Никите. Весь его вид: походка, поведение, взгляд – говорили о своем превосходстве. Он был доволен тем, что его план осуществился. — Ну что, урка, — ухмыльнулся, подходя вплотную. — Добился своего? Думал, что Оля с тобой будет? Нет. Моя дочь ненавидит тебя. В другом городе получит хорошее образование, должность. Найдет приличного парня, выйдет за него замуж и родит мне внука. А ты... — презрительно оглядел с ног до головы. — Так и останешься в Казани. Сгниешь в этом городе. Кащеев слушал. Каждая фраза отца Принцессы была как удар ножом. Но вместе с болью просыпалась холодная, осознанная ярость. Он поклялся себе отомстить за неё. — Вы ломаете ей жизнь, — тихо, но чётко проговорил супер. Глаза его потемнели. — Она ненавидит языки, но поехала непонятно куда, потому что так захотелось вам. Она жить не могла без рисования, мечтала о художественном... а вы на её желания плевали. Она по матери тоскует, а вы им общаться запрещаете. Меня любила. Я её — тоже. Ещё избивали её. И после этого хотите назваться «хорошим отцом»? Да нихуя! Вы – тиран. У которого нет ни стыда, ни совести. И дочь свою не любите. Мужчина был в бешенстве. Жилы на шее вздулись. — Ах ты, мразь! Я знаю, как ей лучше! ЕЩЁ УЧИТЬ МЕНЯ БУДЕШЬ?! — Нихуя вы не знаете! — крикнул Никита, теряя последнее самообладание. — Вы не отец, а говно на палке! Чмо! Суворов с рёвом рванулся вперёд, но парень, отпрыгнул, чувствуя, как боль пронзает тело. Ярость придала ему сил. Он не стал уворачиваться от следующего удара, а набросился сам. Это была не драка, а извержение копившейся ненависти. В конце концов, Кащеев, с рассечённой бровью, но не сломленный, повалил тирана на землю. Он встал над ним, тяжело дыша. — Я всё равно найду Олю, — проговорил он внятно. — Объясню ей всё. И мы будем вместе. Навсегда. И вы ничего не сможете с этим поделать. Наклонился ниже и плюнул прямо в багровое, задыхающееся лицо Суворова. Затем пошёл прочь, не оглядываясь. Кирилл, с трудом поднявшись на локоть, смотря ему вслед. Он вытер лицо рукавом и ядовито прошептал: — Ну всё, пацан. Ты попал. Кирилл встал с земли медленно с трудом. Каждая клеточка отдавалась тупой болью в теле. Не столько от ударов, сколько от плевка, впившегося в кожу клеймом позора. Пыль асфальта прилипла к ладоням и пиджаку. Он отряхнулся с резкими, отрывистыми движениями, но ощущение грязи не проходило. Оно было внутри. Мужчина поднялся и шагнул в квартиру. Здесь, в этой крепости, которую выстроил, его только что унизили. Воздух звенел от эха чужих слов: «говно на палке... чмо...». Кирилл подошёл к аппарату. Рывком сорвал трубку. Палец с силой прокрутил номер. В трубке послышались длинные гудки. Он ждал, глядя в стену, но не видя её, видя перед собой наглое лицо пацана. — Здравствуй, Андрей, — голос Кирилла был неестественно ровным. — Как дела? Что нового? Как брат? — Привет, — отозвался на том конце друг, голос которого выдавал лёгкую усталость после смены. — Нормально всё. Дом, семья, работа. Ничего нового. Ильдар нормально. У нашем ОВД работает. Ты просто так звонишь или по делу? — По делу, — отрезал Кирилл, отбросив светские условности. — Есть пацан один. Кащеев Никита Сергеевич. Двадцать лет. Живёт на Баррикадной 15, в 35-й квартире. Мне нужно, чтобы ты его посадил. В трубке повисло долгое молчание. — В смысле? — наконец выдавил мент. — За что сажать? Что он сделал? — У меня с ним свои разборки, — Суворов не стал ничего объяснять. Его слово должно было быть законом. — Завтра приезжай ко мне. Утром. Подготовь документ на обыск в его доме. Всё объясню. Не дожидаясь ответа, он положил трубку. Она глухо стукнула о рычаг. Аккорд был сыгран. Механизм запущен. Из кухни, вытерев руки о край фартука, вышла Диляра. Она остановилась увидев его разбитую бровь, ссадину на щеке, но главное – ледяную ярость в глазах. — Кирюш... что случилось? — женщина осторожно подошла ближе. — Зачем ты хочешь посадить Никиту? Ты же добился своего. Они с Олей теперь не общаются. Оля уехала. Мужчина медленно повернулся к ней. — Потому что за свои поступки надо отвечать, — произнёс он, выдержав паузу. — Я вот держу слово. Обещал же, что засажу. — Нельзя так, — прошептала Диля, голос дрогнул. — Это же будет на твоей совести. Он же просто мальчишка... Как наш Вовка. Суворов сделал шаг, подошёл к ней вплотную. Его тень накрыла её. Поднял руку и взял её за подбородок двумя пальцами нежно, почти ласково, но с такой железной хваткой, что она невольно замолкла. Он приподнял её лицо, заставив смотреть себе в глаза. — У меня есть деньги и связи, — тихо и отчётливо проговорил. — А у него – ничего. У меня имеется власть. Мне можно всё. Он отпустил её. Диляра отшатнулась. Кирилл развернулся и тяжёлой походкой направился в ванную. Он умылся, смотрел на своё отражение в зеркале. Лицо хозяина, добытчика, человека, который всегда прав. Оно больше не было искажено гневом. Стало было спокойным. Он лёг спать и уснул сном праведника. Совесть молчала. Её место прочно заняла уверенность в своей силе и вседозволенности. ***** Следующий день тянулся медленно и душно. Солнце, поднявшееся высоко над Казанью, било в окна слепящим светом. Стрелка часов неспешно доползла до двенадцати. Ровно в полдень раздался чёткий звонок в дверь. Суворов, сидевший в кресле с газетой, которую он не читал, а лишь делал вид, отложил её и тяжело поднялся. Открыл. На пороге стоял Андрей. В полной форме с фуражкой под мышкой. Лицо его было привычно-усталым, но в глазах плавала тень беспокойства. — Привет, — кивнул Кирилл, широко распахнув дверь. — Заходи. Они обнялись коротко, по-мужски, похлопали друг друга по спинам. — Привет, — буркнул, переступая порог. Они прошли на кухню, где пахло остывшим кофе. И здесь, на чистой, вытертой до блеска клеёнке, лежало нечто, похожее на крохотную выставку. Дорогая золотая цепочка, тяжёлая, с холодным блеском. Массивные часы с бледно-желтым циферблатом. Серебряная печатка с каким-то фамильным знаком. И пара изящных золотых серёжек Диляры. Мент замер, уставившись на это богатство. Его взгляд скользнул с вещей на непроницаемое лицо друга. — Что это? — спросил тихо, хотя всё уже понял. — Мы сейчас пишем заявление на Кащеева. О том, что он украл у меня эти вещи, — ткнул пальцем в золото. —Ты берёшь всё это, идёшь к нему с обыском. Незаметно подкидываешь, «находишь» и забираешь в отделение. Естественно, потом оставляешь на них его отпечатки. И сажаешь. Андрей молчал секунду, две. Воздух на кухне сгустился. — Кирилл, — он с трудом подбирал слова. — Это же... Если узнают... Меня могут за это не просто выгнать из органов. Под суд отдать. Суворов подошёл ближе. Его массивная фигура заслонила свет от окна. — А ты сделай так, чтобы не узнали, — его голос был низким. — Ты же не мальчик. Тем более, не за бесплатно. Как только всё получится, я отдам тебе деньги. Большую сумму. Андрей опустил глаза. Он смотрел на золото, лежащее на столе, на свои начищенные ботинки. Внутри него шла тихая борьба. С одной стороны были закон, риск, совесть. С другой – власть, деньги, старый друг. И страх перед этим другом, холодный и липкий, оказался сильнее. Мавлиев глубоко, сдавленно вздохнул и кивнул. — Ладно, — выдохнул. — Давай писать заявление. Они сели за стол. Кирилл достал лист бумаги и каллиграфическим почерком спокойно вывел: «Заявление о краже личного имущества...». Перо скрипело по бумаге, выписывая лживую, но железобетонную версию событий. Андрей сидел, курил, изредка подсказывая юридические формулировки. Когда документ был готов и подписан, мент аккуратно собрал вещи со стола. Цепочка, часы, печатка, серёжки. Положил их в глубокий карман своей форменной куртки. — Я пошёл, — сказал он, не глядя Кириллу в глаза. — Жду звонка, — кивнул тот. Мужчина вышел на лестничную площадку. Дверь за ним закрылась с окончательным щелчком. Постоял секунду, глотнув прохладного воздуха подъезда, затем поправил фуражку и размеренными шагами пошёл вниз. Поехал к дому на Баррикадной, 15. ***** Служебная волга притормозила у нужной пятиэтажки. Мавлиев вышел из машины, поправил фуражку и на мгновение задержался, глядя в окна. Глубоко вздохнул и поднялся по лестнице. Звонок прозвучал резко. Дверь открыла женщина с усталым, но добрым лицом. — Добрый день, — сказала Галина, с лёгким недоумением разглядывая человека в форме. Из гостиной, отложив газету, вышел Сергей. Его взгляд сразу стал настороженным. — Добрый день. Что Вас привело к нам? Мент достал удостоверение, кожаная кобура мелькнула у него за поясом. — Здравствуйте. Я Ваш участковый, Андрей Васильевич Мавлиев. Нам поступило заявление на Кащеева Никиту Сергеевича. Он подозревается в краже дорогого имущества у гражданина Суворова Кирилла Александровича. Лицо Кащеева старшего окаменело. — Подождите, — он поднял руку, как бы останавливая речь. — Мой сын, хоть и непутевый порой, но не вор. Я это точно знаю. Никита! Выйди к нам! Из комнаты вышел паренёк. Он был бледен, под глазами синевали тени бессонной ночи, побои, но держался прямо. Увидев участкового, нахмурился. — Что случилось? — Тут пришёл милиционер, — сдавленно отец, — и говорит, что на тебя заявление. Что ты украл что-то у отца Оли. Никита сначала округлил глаза, а потом горько, беззвучно усмехнулся и перекрестил руки на груди. — Я ничего ни у кого не крал. Можете обыскать хоть всю квартиру. Я не преступник. В отличие от Кирилла Александровича. — Никита! — испуганно воскликнула Галина. — Что ты такое говоришь! — То, что знаю, мам, — твёрдо ответил он, не отводя взгляда от Мавлиева. — Суворов избил Олю до полусмерти. Дважды. Потому что она не хотела уезжать в чужой город, хотела учиться на художника, а не зубрить языки. И потому что встречалась со мной, защищала. Больше из-за меня. Он морил её голодом, держал под замком. И теперь решил добить и меня. — За дачу ложных показаний можем накинуть срок, — холодно парировал Андрей, избегая его взгляда. — Если найдём вещи. У меня есть ордер на обыск. Он достал из папки бумагу, вызвал двух соседей в качестве понятых и переступил порог квартиры. Начался обыск. Никита стоял, прислонившись к косяку. На губах играла улыбка. Был абсолютно спокоен. Знал, что ничего у него нет. Андрей действовал методично, профессионально. Он перебирал вещи в шкафу, заглядывал на антресоли. И вот, в самый разгар обыска, его рука снова нырнула вглубь шкафа, где лежали старые свитера и куртки. Движение было отработанным, почти незаметным. А когда он её вынул, в пальцах блеснуло золото. — Смотрите, — он подозвал понятых, голос его был ровным и бесстрастным. — Вот они, украденные вещи. Он сверялся со списком, вынимая из кармана куртки цепочку, часы, печатку, серёжки. Блеск золота казался в этой скромной квартире чужеродным. Улыбка сползла с лица Никиты, уступив место маске удивления и ужаса. — Я не крал их! — его голос сорвался на крик. — Это подстава! Суворов меня подставил! — Сынок... — прошептала Галина, и в её глазах читалось смятение и боль. — Как же так... Соседи зашептались, переглядываясь. — Тем не менее, вещи найдены в вашем доме, — отрезал участковый. — Я их изымаю. А Вас, Никита Сергеевич, задерживаю. Он аккуратно упаковал украшения в папку, затем подошёл к Никите. Металл наручников холодно щёлкнул, сомкнувшись на его запястьях. Сергей подошёл к сыну, положил руку ему на плечо. Его лицо было суровым, голос твёрдым. — Раз ты этого не делал, мы найдём хорошего адвоката. Продадим машину, но вытащим тебя. Кащеева увели. Он шёл, не сопротивляясь, сгорбленный, с пустым взглядом. Машина тронулась и растворилась в солнечном мареве улицы, увозя с собой не преступника, а ещё одну сломанную жизнь, ставшую разменной монетой в игре чужой жестокости...» — Никит, погоди... — остановила Оля любимого. Кащей перевел на неё взгляд. — Ты же говорил, что сидел за украденную шапку в Казахстане. А сейчас про украшения. Парень усмехнулся. Потушил то, что осталось от сигареты и опустился на кухонный стул. — Говорил. Для всех такая байка. Так меньше расспросов. Знаешь, он меня как лоха развел, — усмехнулся. Суворова спрыгнула с подоконника и села к нему на колени. Положила ладонь на плечо. — Это знаешь теперь только ты. Он отхватил её талию и мазнул губами по виску. Уткнулся носом в выпирающие ключицы. — А что дальше было? На украшениях же не было твоих отпечатков, — прошептала она. — Ну слушай... «Волга, пропахшая табаком и потом, доставила Кащеева в отделение. Его провели по серым коридорам, где на стенах отслаивалась краска, а из-за дверей доносились приглушённые голоса. Камера временного содержания встретила его запахом сырости и металла. Решётка захлопнулась с окончательным лязгом. Андрей, зайдя в свой кабинет, тяжело опустился на стул. Он снял фуражку, провёл рукой по лицу. Дрожащими пальцами набрал номер. — Всё сделано, — сказал коротко, услышав на том конце трубки голос Кирилла. — Молодец, — ответил тот, и в его голосе слышалась плохо скрываемая победа. — Спасибо. Мавлиев бросил трубку, словно она была раскалённой. Затем глубоко вздохнул, собрался с духом и приказал дежурному привести задержанного в комнату для допросов. Супера ввели. Его руки были скованы впереди. Лицо осунулось за несколько часов, но в глазах горел прежний огонь. Посадили и приковали к кольцу на столе, чтобы не смог вырваться. — Я их не крал, — тихо, но чётко сказал он, едва переступив порог. — Суворов меня подставил. На украшениях нет моих отпечатков. Мент, не глядя на него, достал из папки злополучные вещи. Они лежали на столе, холодно поблёскивая под светом лампы. — Такова жизнь, малец, — безразлично бросил он. — Пока что нет. — Так вы с ним заодно, — парень горько усмехнулся. — Ловко придумали. Мавлиев молча надел тонкие перчатки. Затем резко подошёл к нему, схватил за руку. Тот попытался вырваться, но наручники, пристегнутые к металлическому кольцу на столе, звенели, ограничивая движения. Сила была на стороне милиционера. Он с силой прижал пальцы Кащеева к каждой вещи. К холодному металлу часов, к гладкой поверхности печатки, к звеньям цепочки и серьгам. — Ну всё, — констатировал участковый, отпуская его руку. — Теперь ты сядешь. — Какие же вы продажные суки! — вырвалось у супера с яростью и отчаянием. — Если не заткнёшься, за оскорбление сотрудника милиции при исполнении накину срок, — холодно парировал Андрей. — Посиди пока тут. Он собрал вещи, вышел и закрыл дверь. Никита остался один в полумраке комнаты. — Уроды! — прошипел в пустоту. — Вы поплатитесь за это. Прошёл час. Дверь снова открылась. На пороге, залитый светом из коридора, стоял Кирилл. Он неспешно вошёл, как хозяин, и сел напротив, положив на стол свои большие ладони. — Допрыгался? — тихо спросил. — Я же говорил, что засажу. У меня сила, деньги, власть. А у тебя – ничего. Ты сгниёшь в тюрьме. — Да пошёл ты, мразь! — парень плюнул на пол. — Как только всё пошло не по-твоему, начал устранять соперника. Какой же ты после этого хороший человек? Ты – моральный урод. Суворов медленно поднялся. Его лицо исказила гримаса бешенства. Он подошёл к Кащееву и, не говоря ни слова, со всей дури начал избивать. Тяжёлые, тупые удары сыпались на тело, на уже сломанные рёбра. Никита стонал, скрючиваясь от боли, но не кричал. Сопротивляться было бесполезно. Наконец мужчина отстранился, тяжело дыша. Усмехнулся и плюнул на него. — Не видать тебе ни свободы, ни Оли. Дальше были долгие, изматывающие допросы. Никита молчал. Его родители продали старенькую машину, чтобы нанять самого лучшего адвоката. Тот бился до последнего, и в итоге срок удалось снизить с запрошенных десяти лет до пяти. Суд приговорил парня к отбыванию наказания в колонии общего режима в Казахстане. Когда судья огласил приговор, Кирилл, сидевший в зале, гордо усмехнулся. В этот момент Галина, не выдержав, вскрикнула, схватилась за сердце и рухнула на пол. У неё случился обширный инфаркт. Бледный сын в наручниках, рванулся к ней, но конвоиры грубо оттащили его. Скорая не успела. Его мать скончалась прямо в зале суда. Через два года, не вынеся горя и одиночества, Сергей начал пить. Однажды зимой он пришёл на кладбище, прилёг на могилу жены и уснул вечным сном, замёрзнув насмерть под холодным казанским снегом. Парень узнал об этом уже в колонии, из скупого письма от бабушки с дедушкой. Теперь у него не осталось ничего. Кроме мести. Она стала тем кислородом, что позволял ему дышать в каменном мешке. Тем огнём, что согревал его душу, превратившуюся в лёд». «Папа посадил его... убил родителей... всё из-за того, что задели за дело самооценку...» Дыхание участилось. Она смотрела в одну точку. Мысли, жужжащие в голове словно улей, никак не могли уняться. По щекам покатились солоноватые дорожки слез. «Моя семья убила его...» Кащей заметил изменившееся состояние Поляковой. Он медленно повернул её голову, всматриваясь в бледное личико. — Викуль, ты чего? Не плач... — не успел закончить, как был настойчиво перебит. — Прости... прости меня, Никит.... прости... — всхлипывала. Голос сорвался, перейдя в громкие рыдания. Она прикрыла глаза ладонями. Бандит не стал ждать. Легко подхватил под колени и спину. Поднялся и понес её в гостиную. Аккуратно придерживая, опустил не прохладную простынь. Лёг лядом, заключая в объятия. Её тело сотрясали рыдания. Девушка не могла остановиться. Внутри плотно засело осознание, что именно из-за неё так случилось с его родителями и им. «Если бы не я... если бы мы не познакомились, его жизнь сложилась бы по-другому... я во всём виновата!» — Ты чего? За что прощать? Что вообще случилось? — не мог понять, видя её истерику. — Солнышко... — Это всё... из-за меня... — еле выдавила из себя. — В смысле? Почему? Мы с тобой познакомились месяц назад, — начал поглаживать по спине, успокаивая. — НЕТ! — голос повысился на несколько тонов. В этом крике была вся её боль. — Я не Вика... Оля Суворова. Принцесса... родилась 31 января 66-го года... Сестра Вовы и Маратика Суворовых... — фразы вырывались чёткими обрывками. — Поэтому тебе показался знакомым мой шрам... Тогда на мне было фиолетовое платье... На утро, когда вскрылась правда... ты представил меня своим родителям. Сказал, что я – твоя невеста. Они тогда приехали от твоих бабушки и дедушки... мы ели абрикосовое варенье... Его пронзила чудовищная правда. «Шрам... предавший её мальчик... Тот взгляд Марата... Упоминание про брата... родственники в Москве... не бросила умирать при ломке... подробности их последнего утра могла знать лишь его Принцесса...» Кащей медленно развернул её на спину. Его шоколадные глаза встретились с её припухшими голубыми. Губы девушки дрогнули. — Прости меня, мой Принц... из-за меня ты лишился мамы и папы... — слёзы рекой стекали по красноватым щекам. — Если бы мы не познакомились на той дискотеке... они были бы живы. Прости... прости... прости... — Это правда ты? Оль?.. Почему у тебя голубые глаза? — Да, Никит... я. Сейчас, — она резким движением встала. Спрыгнула с кровати и побежала в ванную. Аккуратно вынула линзы и спрятала в кейс. Вернулась к нему. Села на кровать и перевела на него взгляд. Его рот отвис. Глаза округлились, увидев родные «ночные». — Я пойму, если ты не захочешь со мной общаться после этого. Я – ужасный человек. Суворова согнулась пополам, обхватывая себя за плечи руками. Бандит поднялся и резким движением притянул к себе. Она и не успела пискнуть, как оказалась прижата к тёплой широкой груди. — Олечка... — голос дрогнул. Теперь уже по его лицу начали скатываться соленые дорожки. — Я так скучал. Это я перед тобой виноват. Представляешь какая ирония, — сдавленно усмехнулся. — Даже когда ты была Викой, моё сердце узнало в тебе мою Принцессу. — Я бы раньше сказала... но боялась. Боялась, что ты прогонишь меня... — начала медленно успокаиваться. — Я никогда не прогоню тебя. Слышишь? Всегда любил, люблю и буду любить. Не отступлюсь от своих слов. Ты как была моей невестой, так и останешься. Если хочешь, конечно. — Хочу. Но вдруг опять будет так же, как и тогда, в 83-м. Если папа опять что-то сделает? — Не сделает. У меня теперь авторитет покруче, чем у него. Пусть только попробует тронуть тебя. Через пару часов уже будет кормить рыб на дне Казанки. И никто не приебётся, — чуть отстранился и, улыбнувшись, припал к её солоноватым губам. — Я люблю тебя, мой Принц, — прошептала, когда он закончил. — И я тебя, моя Принцесса. В течение дня воссоединившиеся влюбленные готовились к отъезду в Казань. Оля не спеша собирала вещи. Никита следил за ней взглядом и не мог нарадоваться. Сейчас всё стало на свои места. Они приедут в родной город, снова будут вместе. Поженятся, всё будет хорошо. Вечером, заскочив к родителям, Суворова рассказала правду. Арина, Ирина и Виктор порадовались за них. Лишь о ребенке девушка умолчала. Хотела преподнести новость в более торжественный момент. Купив по дороге еды, и приехав на вокзал, влюбленные взяли билеты. Кащей выкупил всё купе, чтобы наверняка их никто не потревожил. Поезд тронулся, увозя их в новый, такой тёплый, родной и опасный мир Казани. ***** Раннее утро застало поезд где-то на подъезде к Казани. За окном в предрассветной дымке проплывали заснеженные поля и темные островки леса. Вагон был погружен в сон, нарушаемый лишь мерным перестуком колес. Никита проснулся раньше. Он лежал и смотрел на Олю, спящую на соседней полке. Её светлые волосы выбились из небрежного хвоста и рассыпались по щекам. В бледном свете лицо казалось хрупким, словно была фарфоровой статуэткой. Кащей приподнялся, осторожно, чтобы не скрипнула полка, и наклонился к ней. Его губы едва коснулись ее виска в беззвучном, нежном поцелуе. Он бесшумно нашел свое полотенце и пачку сигарет. Прикрыв дверь купе, чтобы не разбудить, вышел в коридор. В тамбуре умылся ледяной водой, окончательно просыпаясь. Прислонившись к раме открытого окна, бандит закурил, глядя на проносящийся мимо туманный мир. Дым смешивался с холодным воздухом и мгновенно уносился ветром. В голове крутились мысли о предстоящем дне, о ней, об её отце, том, что ждёт в Казани. Вернувшись в купе, он так же тихо прикрыл дверь, повесил полотенце и подошел к её полке. Сел на край и осторожно убрал непослушную прядь волос с её лица, затронув мочку уха. Она шевельнулась во сне, но не проснулась. Тогда он наклонился снова и начал целовать. Сначала это были легкие, едва ощутимые прикосновения к уголкам губ, к закрытым векам. Затем губы стали настойчивее, теплее. Оля начала медленно просыпаться. Сначала тело отозвалось на ласку приятным теплом и лишь потом сознание стало возвращаться. Она не открывала глаз, погруженная в эту сладкую негу между сном и явью. Сначала её губы были пассивными, но вскоре они отозвались. Сперва робко, а потом всё увереннее, отвечая на его поцелуй. Он оторвался, его лицо было в паре сантиметров от её. — Доброе утро, — прошептал хрипло. Она медленно открыла глаза. — Доброе... Сколько времени? Скоро прибытие? — Полтора часа, — ответил парень, проводя рукой по её плечу. — Все ещё спят. А мы можем... — он сделал паузу. В глазах вспыхнул озорной огонек. — Как раз повторить то, что было в нашу первую поездку. Суворова смущенно улыбнулась, чувствуя, как жар разливается по щекам. — Секс? — прошептала она, хотя и так всё поняла. — Да. Если ты не против. На её лице появилась хитрая, чуть вызывающая ухмылка. — Подожди. Тогда играем по моим правилам. — И по каким же? — удивленно приподнял бровь, но в его взгляде читалось оживление. — Интриганка моя. — Встаем, — скомандовала она тихо. Они бесшумно спустились на пол. В тесном пространстве между полками их тела почти соприкасались. Девушка посмотрела на него снизу вверх, её рука скользнула вниз и легла на уже явную выпуклость в его брюках, сжав уверенной ладонью. Никита сдавленно выдохнул. Не сводя с него глаз, она расстегнула его ремень. Металлическая пряжка звякнула, затем пуговицу и медленно стянула с него брюки вместе с боксерами. Его член, уже твердый и готовый, напрягшись в прохладном воздухе. Принцесса провела рукой по его длине, от основания к головке, заставив его вздрогнуть. Её прикосновение было одновременно нежным и властным. — Садись, — снова приказала, кивнув на полку. Кащей, покоренный и возбужденный, опустился на застеленное белье. Оля опустилась перед ним на колени. Её пальцы обхватили его основание. Взгляд скользнул снизу вверх, встречаясь с его горящим взором. Затем она наклонилась. Её мягкие, чуть влажные губы, сомкнулись вокруг него. Он резко откинул голову назад, уперевшись затылком в стенку купе, и глухо, сдавленно застонал, вцепившись пальцами в одеяло. Ему нравилось, как она это делала. Не спеша, с каким-то почти исследовательским вниманием, то погружаясь глубже, то играя лишь кончиком, заставляя его терять контроль с каждой секундой. Вся утренняя тишина купе наполнилась этим тихим, интимным звуком и его прерывистым дыханием. Губы продолжали свое неотступное движение, а язык выписывал виртуозные круги, доводя каждым прикосновением до исступления. Волны нарастающего удовольствия смывали все мысли, оставляя лишь всепоглощающее ощущение. — Оль... — вырвалось у него хрипло. — Если ты не остановишься... я кончу тебе в рот. Она не остановилась. Напротив, её движения стали ещё быстрее, решительнее, приняв этот вызов как призыв к действию. Её взгляд скользнул по его лицу, искаженному наслаждением. Его тело напряглось. Кащей издал короткий, сдавленный крик. Мощная волна оргазма накрыла его с головой. Он кончил, а Оля, не отрываясь, приняла всё до последней капли, и с легким глотком проглотила. Затем она медленно поднялась, облизнув губы, на которых играла дерзкая, победоносная улыбка. Её глаза сияли озорством. — Ну как? — прошептала, наклоняясь к его уху. — Лучше, чем у Людочки, котик? Она звонко рассмеялась, видя, как смешались на его лице блаженство и удивление. Но смех оборвался, когда он резко, почти грубо встал и в один миг притянул её к себе. Его руки сомкнулись на пояснице, а губы впились в её с такой страстью, в которой была и благодарность, и желание доказать своё превосходство. Этот поцелуй был влажным, солоноватым на вкус и бесконечно сладким. Отрываясь, он дышал горячо и прерывисто. — В миллион раз. Ты просто божественна. Она лишь хихикнула, прижимаясь к нему и чувствуя, как часто бьется его сердце в такт её собственному. — Выбирай, — голос прозвучал низко и соблазнительно прямо у её уха. — Секс или то, что было в Москве? Суворова закусила пухлую нижнюю губу, притворно задумавшись, хотя в её глазах уже плясали чертики. — А можно... второе? — выдохнула она с наигранной невинностью. — Для тебя – всё, что угодно, — без тени сомнения ответил он. Его руки моментально нашли пояс её шорт. Ловким движением поддел резинку и опустил вместе с тонкими трусиками на пол, обнажая её бархатную кожу. Он подхватил её на руки и усадил на край полки, затем поднял ноги, раздвинул и поставил её ступни на край, открыв себе её всю. Бандит опустился перед ней на колени. Руки легли на внутреннюю поверхность бедер, нежно раздвигая их еще шире. Сначала просто целовал нежную кожу, заставляя её вздрагивать от каждого прикосновения. А потом его губы нашли клитор. Он прильнул к нему и начал выводить узоры. Его язык был то нежным и ласковым, то быстрым и настойчивым. Теперь уже Оля издавала тихие, прерывистые стоны, запрокинув голову и вцепившись пальцами в край полки. Её тело извивалось в такт его движениям, полностью отдавшись наслаждению. Чувствуя, что она на грани, он добавил пальцы. Сначала один, скользнув внутрь неё легко и уверенно, заполняя. Затем второй. Они двигались в такт работе языка, находя внутри ту самую чувствительную точку, которая заставляла её вскрикивать и выгибаться. Никита чувствовал, как внутренние мышцы сжимаются вокруг его пальцев. Знал: любимая близка. Не ослаблял темпа, доводя до самого пика, до той головокружительной пропасти, в которую она вот-вот должна была сорваться. Волна накатила внезапно, сметая всё на своем пути. Тело выгнулось в немом крике, пальцы впились в его волосы, удерживая у себя и не давая отстраниться, пока последние спазмы не отступили, оставив после себя лишь наслаждение. Он медленно отстранился, его губы блестели, а во взгляде читалось удовлетворение. Кащеев мягко поцеловал её в живот, затем поднялся выше, до губ, вложив в этот поцелуй всю нежность, на которую был способен. — Спасибо за всё, Никит, — прошептала она вкладывая в эти слова самые искренние эмоции. Он улыбнулся, проводя рукой по розовой щеке. — Моя невеста достойна всего самого лучшего. Они помолчали, слушая, как за стеной просыпается весь вагон. Потом поднялись и начали собираться. Парень взял металлические подстаканники, прошел к кулеру в конце коридора и налил кипяток. Вернулся с двумя стаканами крепкого, дымящегося чая. Позавтракали в тишине, глядя на просыпающиеся за окном пригороды Казани. Потом быстро и слаженно свернули постельное белье, оделись. Оля в удобные джинсы и мягкий свитер, Никита в свою привычную черную униформу. Поезд, с глухим стуком и шипением, окончательно замер у перрона. Кащеев вышел первым, ловко вынул из вагона её сумку, затем обернулся и протянул ей руки. Снял её с высоких ступенек. Девичий смех прозвенел в холодном утреннем воздухе. Они прошли через шумный, пропахший углем и булочками вокзал. Вышли в город. Мороз обжег легкие. — Принцесс, пошли к машине? — спросил, беря любимую под руку. — Ты её тут оставил? — удивилась Оля, оглядывая стоянку. — Да. Я же спешил к тебе, — пожал он плечами, будто так и должно было быть. — Ничего себе, — усмехнулась она. Они подошли к знакомой чёрной волге, покрывшейся инеем и слоем свежего снега. Бандит смахнул снег с водительской двери и дернул ручку. Она подмерзла. Он потянул сильнее, с характерным хрустом льда со второго раза дверь открылась. Затем обошел машину, переднюю пассажирскую дверь и галантным жестом пригласил Суворову внутрь. Закинул чемодан в багажник, быстрыми движениями очистил стекла от снега, и только тогда сел за руль. Двигатель завелся с первого раза. Парень повернулся к ней. — Куда едем? Ко мне тебя отвезти или к тебе? — Ко мне, — ответила Оля, глядя в окно. — А если отец что-то сделает? — его голос стал серьезнее. — Он уехал на работу. И не приходит ко мне, — махнула рукой, но в ее голосе прозвучала неуверенность. — Всё нормально будет. — Ладно, — он тронул с места. — Если что-то ты мне сразу наберешь? Я приеду. В любое время. Принцесса улыбнулась, глядя на его профиль. — Хорошо, мой Принц. Они доехали до её дома по ещё пустым утренним улицам. Никита заглушил двигатель, вышел, открыл ей дверь и помог выйти. Достал из багажника сумку и молча прошел с ней к подъезду. Поднялись на этаж. На пороге она обернулась. — Зайдешь? — Не, — он покачал головой. — Надо переодеться и в качалку. Узнать, чё и как там без меня. А ты тут аккуратнее. Он наклонился и крепко, по-хозяйски поцеловал её. — Хорошо, — кивнула девушка. — Ты тоже аккуратнее. Она вставила ключ в замок, повернула его и вошла в квартиру, бросив ему на прощание последнюю улыбку и воздушный поцелуй. Кащеев постоял немного, улыбаясь самому себе, как влюбленный мальчишка, потом развернулся и спустился вниз, к своей машине. Теперь ему предстояло ехать домой, переодеваться и возвращаться в свою, другую, жизнь, в которой теперь навсегда появилась она. Разобрав вещи и сходив в душ, Оля привела себя в порядок. Душа ликовала. Впервые за шесть лет она почувствовала, что по-настоящему счастлива. Хотелось поделиться этим с кем-то. И на примете как раз был один человек. Та, которая помогала им в 83-м вопреки приказам мужа. Диля. Её мачеха. У неё как раз сегодня должен быть выходной. Быстро надев очки и накинув пальто на тёмное облегающее платье, Суворова выскользнула из квартиры и, буквально побежала в родной подъезд. Второй этаж. Темная дверь. Она занесла руку и настойчиво начала звонить в звонок, но никто не открывал. Девушка достала из кармана ключи и провернула в замке. Зашла внутрь и, естественно никого не обнаружила. Вздохнув, разулась и повесила на крючок пальто. Прошлась по коридору к кухне. Заглянула в холодильник и приуныла. — Неужели мини-Адидасик всё сожрал? Ну что ж... хоть чай с бутербродом попью... — она вздохнула, доставая масло и сыр. Щелкнула конфоркой и подожгла. Налила воды в чайник и поставила греться. Достала кружку и положила ложку заварки. Вдруг дверь в квартиру скрипнула. Послышалось недовольное кряхтение. Оля знала, что войти могли лишь те, у кого есть ключ. Поэтому даже не дёрнулась посмотреть кто же там пришел. Либо Диляра, либо Маратик. Отец пока на смене. Не мог вернуться так быстро. Шаги приближались. Как вдруг кто-то остановился, оперевшись на косяк. — Девушка, а Вы, собственно кто? — проговорил незнакомец. Принцесса уловила в этом голосе знакомые нотки. Он стал грубее, но всё такой же родной. Она резко развернулась, бросая нарезку сыра. Перед ней стоял её несносный, любимый братик. Теперь на нём был не привычный спортивный костюм, а военный китель. И усы. Губы сами собой растянулись в улыбке. — ВОВКА! — взвизгнула сестричка и, сорвавшись с места, бросилась на его шею. Адидас ошарашено подхватил её, усмехнулся. — Оленька? Ты что ли? — прошептал он ей на ухо. — Неужели ты приехала, чтобы меня встретить? — Да! Да! Да! Я так скучала! — отстранилась и спрыгнула, глядя в янтарные глаза напротив. — Ты прям изменилась. Подкачался. Теперь уже не тот пацан из 83-го. И усы отрастил! Наташка оценит! Как говорится: усики – проход в трусики, — расхохоталась. — А в лоб за такие шутки получить, малявка! И я скучал по тебе, родная. Кого-кого ожидал увидеть, но не тебя, — наклонился и поцеловал её в лоб. — Ты тоже стала краше. Волосы вон отрастила и покрасила. Стала статнее и соблазнительнее. Парни небось штабелями у ног валяются? — Та брось ты, — снова хохотнула. — Иди раздевайся и будем чай пить. Всё расскажем друг другу. Он кинул и ушел обратно в коридор. Скинул с себя китель, оставаясь в тельняшке. Вернулся. Теперь на его плече красовалась синеватая татуировка. Та и в целом, как заметила Суворова, стал более масштабных размеров. Было видно, что война сделала из мальчика взрослого мужчину. Тем временем Оля залила ещё в одну кружку кипяток и поставила на стол. Бутерброды были готовы. Она отдала несколько брату. — Рассказывай! — отпил сладкий напиток. — Я приехала ещё две с половиной недели назад. Маратик, Диля и папа были рады меня видеть... — откусила кусочек сыра. — А насчёт ухажёров... в Ленинграде есть один. Но так, не о чем. Моё сердце принадлежит лишь Никитке. Вова чуть не подавился. Взял салфетку и вытер губы. Смутился, вглядываясь в счастливое лицо напротив. Брови непроизвольно поползи вверх. — Оль, прости, но ты совсем дура? Он же тебя предал тогда! Поспорил! Забыла как плакала? Хочешь чтобы опять твоя душа разбилась? — Ты не знаешь как было на самом деле. Просто послушай меня, не перебивая... — глубоко вздохнула и начала свой рассказ. Про проигравший спор, подлость «друзей», драки, отца, приговор и его родителей. Не стала умалчивать про две недели пребывания в Казани и Москве и «Вике Поляковой». Рассказала про признание. — Теперь он знает кто я. Принял хорошо. Мы простили друг друга. И ещё... ты через девять месяцев станешь дядей. — Значит, он и правда любил тебя. Во я дурачок. Надо было разобраться. Погоди... Не понял... — встал Суворов, обошел стол и сел на корточки перед ней. — Ты беременна что ли? Сестрён? Правда? От него? Она безмолвно закачала головой в знак согласия. Улыбнулась. По щекам покатились несколько слезинок. Адидас рассмеялся и обнял за талию. Губы прижались к её плоскому животику и нежно поцеловали. — Привет, ты как там? Я твой дядя. Адидас. Если что, говори мне: если мама будет тебя обижать. Я с ней поговорю и буду кормить! Принцесса рассмеялась и потрепала его по пшеничным волосам. «Вроде взрослый парень, а на деле... ведёт себя, как ребёнок». — Стой, а Кащеев то знает, что отцом станет? — поднял на неё глаза. — Нет, — закачала головой. — Мне кажется, что слишком много было бы потрясений для одного дня. Я скажу ему попозже. В более торжественной обстановке. — Оля, я очень рад за Вас. По честному. Главное, пока ты здесь, не говорить об этом отцу. Иначе не видать мне племянника, а Вам ребенка, — поднялся и снова поцеловал сестру в лоб. — Не будем. Пусть узнает в самый последний момент. Себе дороже. — А что насчёт того хера Ленинградского? Не лезет к тебе? — прищурился Суворов. Дверь в квартиру тихо открылась. Никто и не услышал как внутрь зашёл Маратик. Он бесшумно скинул сумку с курткой. Взгляд привлек военный китель и чёрное пальто сестры. И тут до него дошло. «Приехал Вован!» Мальчик было хотел сорваться и рвануть на кухню, но замялся, начав прислушиваться к разговору. — Лез... Та пусть нафиг идёт! Не люблю я его и никогда не любила. Надеюсь отстанет от меня. У него не осталось сомнений, что эти слова были сказаны в адрес Кащея. «Наконец-то Оля решила придерживаться своего плана! Сегодня то и осуществим! Как раз подходящий момент!» Не став больше слушать, он, весёлый и переполненный радостными эмоциями, влетел в кухню. — ВОВАН! — так же бросился на брата, чуть не повалив на пол. — УРА! НАКОНЕЦ-ТО ТЫ ВЕРНУЛСЯ! Принцесса, сидящая на стуле, громко рассмеялась и стала умиляться этой прекрасной картиной воссоединения. Маратик отлип от него и тут же кинулся к ней. Прижал к себе и начал безудержно целовать в макушку. Суворовы старшие переглянулись. — Дорогой, ты чего это? Тоже соскучился по мне? — удивленно подняла взгляд на него Оля. — Меня не было несколько дней. — Ну типо того. Я так рад, что Вы приехали! — Мы так то тоже рады. Но я, пожалуй пойду, — отстранилась девушка. Встала, поправила платье с волосом. Поцеловала каждого, прошептав на ухо Вове. — Я в качалке буду. С Никитой. Приходи. Я ничего ему не скажу. Он кивнул. Принцесса удалилась. Морозный воздух начал щипать щеки, когда она вышла из подъезда. Под ногами хрустел снег. Но ей было всё равно. На одну радостную новость больше. Жизнь наладилась. Всё у них станет хорошо. И никто им не помешает. Но так ли будет на самом деле? На улице у пятиэтажки, в которой находилась качалка, стояла знакомая чёрная машина. Оля улыбнулась и вошла в подвальное помещение. Пацанов почти не было. Лишь Турбо да Зима отрабатывали упражнения на тренажерах. В нос сразу ударил запах металла, пота и табака. Внутри начало зарождаться неприятное ощущение. Казалось, что через несколько минут её легкий обед полезет наружу. Заметив девушку, они бросили свои занятия и поспешили к ней. Парни широко улыбнулись, глядя на красотку. — Здравствуй, Викуль! Что-то Вас с Кащеем давно не было. Вместе куда-то ездили? — взял её руку и прислонился губами к тыльной стороне её ладони Вахит. Валера же просто приобнял Принцессу. — Да. Мы со старшим Вашим в Москве были. Познакомился с моими родителями и сестрой. И... — натянуто улыбнулась. — Зовите меня Олей. Олей Суворовой. Это моё настоящее имя. Пацаны округлили глаза и начали вопросительно окидывать её взглядом. Во всем их виде читалось удивление. — Суворова? Ты сестра Адидасов или просто однофамилец? — смутился Туркин. — Да. Мы родственники. Вот такие дела. Кащей у себя? Они кивнули и расступились. Казалось, они не могут поверить, что у их друга и автора есть ещё кто-то кровный, кроме родителей. Да ещё и этот «кто-то» ходит с бандитом и Вором в законе. Каблучки девушки громко цокали по бетонному полу. Она миновала общий зал и остановилась у каморки старшого. Постучала и открыла дверь. На диванчике, развалившись и куря, сидел Никита. В руке мелькал оранжевый огонек сигареты. Напротив, на стульях, сидели Демид и Синий. Все трое перевели на неё взгляды. Принцесса, не спрашивая, вошла внутрь и прикрыла за собой дверь. Кащеев ухмыльнулся и затушил окурок в пепельнице. Встал и подошел к ней. Помог снять пальто и положил на кресло к своему плащу. Затем вернулся и показательно притянул к себе, впиваясь в бордовые губки. Поцелуй был одновременно небрежным и нежным. В нём была вся его любовь и желание показать, что она лишь его. Друзья переглянулись. Они были слишком удивлены поведением этой нахальной девушки, ворвавшейся в разгар их разговора. Громко кашлянули, привлекая к себе внимания. Суворова отстранилась и уверенным шагом подошла к ним. Бандит стоял и наблюдал за своей любимой, предвкушая представление. — Ммм... кого я вижу, — ухмыльнулась, обнажая идеальные белые зубы. Перекрестила руки на груди. — Две мрази, которые испортили наши отношения. Собственными персонами. Какие же Вы гадкие. — Эй, кукла, ты чё моросишь? — нахмурился Демид. — Что знаю, Геночка, — голос стал слащавым, ядовитым. — Из-за твоих хотелок и непринятия решения друга, решил поиздеваться и напомнить о споре. Ты – урод! И никак иначе. Ты тоже не лучше, — повернулась к Синему. — Ромочка, готов только подпёздывать Демиду. Всё такой же дебил. Каким был в 83-м таким и остался. Так Вы еще и тупые, мозгов нет ни капли. Не узнали кто перед Вами стоит. — Кащей, чё происходит? — заглянул Гена за неё, пробегаясь взглядом по другу. — Точно тупые... — рассмеялась она. Старшие было хотели подняться как услышали громкий голос Никиты: — Сели и заткнулись. Никто вас не отпускал. Уйдете только тогда, когда я скажу. Иначе отошью. Принцесса усмехнулась. Замахнулась и точным ударом попала сначала одному в переносицу, затем второму. Послышался хруст. Полились струйки крови. — Приятно познакомиться, суки. Ольга Суворова. Невеста Вашего старшого. И если кто-нибудь, что-нибудь вякнет, уж поверьте, пристрелю, не задумываясь. С оружием обращаюсь отменно. Никита в курсе. А теперь покинули каморку, — оскалилась, развернулась и, пройдя мимо любимого, распахнула дверь. Они смотрели на неё расширенными глазами. Только сейчас к ним пришло осознание кто же такая девушка, которая покорила сердце друга. — Вон! Или я непонятно сказала? Кащеев подошел ближе и притянул её в объятия. Мазнул губами по виску. — Ну к жопы подняли и скрылись. Особое приглашение нужно? Демид с Синим, держась за носы, медленно поднялись и, схватив куртки, скрылись из виду, подходя к рингу и встречая вопросительные взгляды суперов. Оля захлопнула дверь. Не прошло и нескольких секунд, как любимый подхватил её на руки и понес к диванчику. Опустился и посадил её к себе на колени. Его губы скользнули к её шее, начав оставлять влажные поцелуи. Суворова прикрыла глаза и нагнула голову, открывая ему больше места. — Как же я люблю тебя, милая. Разложила им всё по полочкам, — шептал бандит. Его рука скользнула к карману брюк и нащупала маленькую вещицу. — Принцесс. Мне нужно снова задать тебе вопрос. Он отстранился от девушки. Снял с колен и посадил на потрепанный диванчик. Встал и опустился перед ней на одно колено. — Я конечно хотел в более красивой обстановке сделать это, но всё же, — лёгким движением Кащеев разжал руку и открыл небольшую красную коробочку. На подушечке лежало золотое, тонкое, изящное колечко с сияющем треугольным камешком. Её глаза округлились и, невольно, наполнились влагой. — Это бриллиант. Такой же красивый и дорогой, как и ты у меня. Я обещаю, что всё будет хорошо. Не стану пить, гаситься. Олечка, ты станешь моей женой? — Д-да! — голос дрогнул. Парень аккуратно взял её руку и надел на безымянный пальчик помолвочное колечко. Поднес ладонь к губам и нежно поцеловал. Затем поднялся и, спрятав коробочку в карман, припал к её пухлым губам. Его сильные ладони проскользили по капроновым колготкам, залезая под платье и сжимая бёдра. — Никит... — положила руку на его грудь. — Я не хочу заниматься сексом тут. Пойдём к тебе? Та и что-то мне не очень хорошо. — Хорошо, Принцесс. Пошли, — подал ей руку и помог встать. Они прошли к креслу. Старшой галантно надел на неё пальто и взял свой кожаный плащ. Как вдруг в общем зале послышались громкие крики. Они переглянулись. Бандит нахмурился и распахнул дверь. Взял за руку любимую и вышел к пацанам, облипавшим кого-то. Увидев Кащея, они начали рассыпаться, открывая взору парня в военной форме. С усами и чуть растрепавшимися волосами. — Адидас! Брат! — хохотнул бандит и, кинув верхнюю одежду на лавку, отпустил руку любимой. Уверенной походкой двинулся к Суворову. — Ну ты прям поздоровел на казенных харчах. Рожа автоматная! Они обнялись, похлопывая друг друга по спине. Но в их движениях не было тепла. Настроение Вовы изменилось. Вместо того доброго паренька, который был утром, стоял угрюмый молодой человек. Оля смутилась и перевела взгляд на довольного Марата. Безмолвно спросила: «Что происходит?» На что получила лишь подмигивание. К ней подошли Демид с Синим и положили руки на плечи. Она вздрогнула и покосилась сначала на одного, потом на другого. — Оль, ты изменилась. Прям не узнать, — наклонился и прошептал ей на ухо Генка. — По факту раздала. — Ты это, не держи на нас зла. Мы тогда дебилами были. Малолетки, — добавил Рома. — Сейчас изменились. Встанем горой. Если надо будет, — продолжи Демид. Глаза Принцессы округлились. Не этого ожидала услышать от них. Она развернулась, оглядывая побитых обидчиков. Сейчас они не казались грозными старшими Универсама. Перед ней стояли нашкодившие пацаны, словно её же студентики, написавшие коллоквиум на двойки. — Если от вас будет какой-нибудь выкид, пристрелю, — протянула им руку. — Замётано, — уголки губ дрогнули в подобии улыбки. Они по очереди пожали её тонкое запястье и вернулись к приветствию брата девушки. — Вижу, что у Вас тут всё поменялось, — выпрямился второй автор, в упор смотря на друга. — Чё поменялось? — изумился Никита. — Так же пацанов тренируем. Порядок наводим на улицах. — А то, что ходит слушок, что ты бухаешь постоянно. Да черняшкой гасишься. Как это пояснишь? — перекрестил руки на груди Адидас, прищуриваясь. — Вовчик, в Моске говорят, что кур доят. Это кто-то видел? Нет. Значит и нету. А насчёт алкоголя – никак не влияет на группировку. Уважение имею. Все меня слушают. Тем более теперь я бросил пить. Всё. Не буду. По понятной нам обоим причине. — Так-то зря болтать не будут, — парировал Суворов. Напряжение витало в воздухе, густое и тяжёлое. — Братец, чёт ты не с того конца начал, — Кащеев сделал шаг и начал медленно обходить Адидаса, его голос был спокойным, уверенным. — Сходил бы ты домой, кашки поел. Отошёл бы от дел. Лицо оппонента было хмурым, с новыми резкими чертами, которые появились после Афгана. Он усмехнулся. — Сам разберусь, когда и куда мне надо. — Адидасик, — Никита язвительно окинул его взглядом. — А не растерял ли ты сноровку? В 83-м всех по углам раскидывал. У нас Демид в хорошей форме. Давай лёгкий спарринг устроим? Разомнёшься. — А ты чё, зассал со мной выйти? — Вова бросил вызов прямо. Пацаны, столпившиеся вокруг, загудели, как пчелиный рой. Атмосфера накалилась до предела. Кащей усмехнулся, и в его глазах вспыхнул знакомый огонёк азарта. — Ну давай, герой. До первого падения. Они перелезли через канаты, и ринг превратился в клетку. Оля сделала несколько шагов вперёд. Её голос стал тихим, но он прорезал гул: — Может, не надо? Старшой подошёл к ней, взял её лицо в свои ладони. — Всё будет хорошо, — прошептал он и быстро, властно поцеловал её в губы, словно ставя точку. Но её губы были холодными и неподвижными. Она боялась за них. За двоих. За брата и любимого. Не хотела чтобы кто-то из них пострадал. Драка началась стремительно. Суворов атаковал первым. Резко, технично, с той солдатской яростью, что осталась в нём после войны. Никита работал жёстко, по-уличному, его удары были мощными, но не такими точными. Они двигались по рингу, атакуя друг друга. Принцесса смотрела, вцепившись в канат, ногти впились в ладони. В её глазах был страх за них. Бандит постепенно стал брать верх. Его силовой стиль подавлял Вову. Он загнал его в угол, готовясь к решающему удару. И в этот момент Марат, до сих пор молча наблюдавший из толпы, крикнул: — Оля ненавидит тебя! Слова прозвучали, как выстрел. Старшой замер и, отвлекаясь, уставился на мальчика. Его мозг отказывался понимать. В этот миг Адидас нанёс точный удар в челюсть. Кащей пошатнулся и рухнул на настил ринга. Гул толпы стал оглушительным. Суворов, тяжело дыша, подошёл и протянул руку. Друг машинально поднялся. — В смысле, «ненавидит»? — его голос был хриплым, не своим. Он смотрел на Марата, не веря услышанному. Суворов младший усмехнулся, его лицо исказилось торжеством. — Да. Специально говорила, что любит тебя. Решила отомстить. За всё то, чё ты с ней сделал. Влюбила в себя и сказала, что разобьёт тебе сердце, чтобы сделать так же больно. И, кстати... — он сделал театральную паузу, глядя на сестру. — Вика твоя – это наша Оля. Приятно познакомиться! Именно она сегодня сказала Вове: «...Не люблю я его и никогда не любила. Надеюсь отстанет от меня». Тишина. Все взгляды устремились на девушку у ринга. Никита медленно повернул голову. Его глаза встретились с её, безмолвно спрашивая: «Так ли это?» Внутри стало неприятно. Можно сказать, больно. Оля. Его маленькая девочка смотрела на него с таким отчаянием. Она резко развернулась, сорвалась с места и побежала к выходу, расталкивая ошеломлённых пацанов. Её каблуки звонко стучали по бетонным ступеням. Парень хотел броситься за ней, но ноги не слушались. Он стоял, чувствуя, как почва уходит из-под ног. «Неужели все её слова были ложью? Нет... не может быть! Она бы не призналась... не было бы истерики в Москве. Слов прощения. Согласия на предложение руки и сердца». — Марат! Ты совсем? Не говорила она такого про Кащея. Любит наша сестра его! Голову блять включи! — рявкнул на него Вова. Повернулся к другу и положил руку на плечо. Понизил голос до шепота, чтобы слышал только он. — Мы говорили о парне, который её обхаживает в Ленинграде. Она и сказала, что ненавидит его. Иди к Оле. Ей не нужны сейчас волнения. Он кивнул и, перемахнув через ринг, забрал свой плащ. Пацаны расступились, пропуская старшого. На улице чёрная волга заревела и двинулась к дому любимой. Суворов подошел к брату и со всей дури прописал по фанере. Мальчик отшатнулся и упал на бетонный пол. Автор перелез через канаты и поднял его за шкирку. — Если ты блять нихуя не знаешь, нефиг болтать, Маратик. ***** Оля поднялась на улицу, слепящий свет февральского дня ударил ей в глаза. Она бежала, не разбирая дороги, задыхаясь от слёз, которые хлынули потоком. Девушка и не поняла как оказалась у своего подъезда. Пролетая мимо белой волги, её остановила крепкая хватка. — Ольга! — раздался суровый голос. Она обернулась и увидела отца. Того, кого меньше хотелось видеть после всего, что он сделал с ней, Никитой и его семьей. Лицо напротив было строгим, но в глазах читалась тревога. Всё рухнуло. Она стояла и плакала, а Кирилл молча держал её за плечо, понимая, что случилось что-то ужасное. — Ты чего плачешь? — его голос прозвучал резко. Суворова отвела взгляд и прошептала: — Ничего, пап. — Пошли, говорить с тобой будем, — он властно потянул её к подъезду. — Не надо, — попыталась она вырваться, но его пальцы впились в её запястье, причиняя боль. — Мы идём и говорим, — он развернул её к себе. В его глазах горел знакомый, леденящий душу огонь. Они поднялись по лестнице в родную квартиру. Дверь захлопнулась с глухим стуком, отрезав путь к отступлению. Мужчина встал напротив дочери, скрестив руки на груди. — Что случилось? — Ничего, — повторила она, опуская голову. Старая, как мир, ложь ребёнка, надеющегося избежать наказания. Он шагнул вперёд, его движение было стремительным. Тяжёлая, мозолистая рука схватила её за горло, не перекрывая дыхание, но сжимая с угрожающей силой. — Говори, — процедил сквозь зубы. И в этот миг она снова стала той маленькой девочкой из 83-го, прижавшейся к стене в ожидании удара. Острый страх парализовал её. Он прочитал это в её глазах. Его собственное лицо исказилось яростью. — Неужели ты снова с этим уркой связалась? Я что тебе говорил? Держаться от него подальше! Что-то в ней надломилось. Страх сменился горькой, накипевшей за годы обидой. — Я сама разберусь! — выкрикнула девушка. — Тогда ты за меня решал! Послал в Ленинград! Заставил учить языки! Жизнь сломал, не став слушать! А я любила его! И он меня! Ты посадил его! Ни за что! Потому что твою самооценку задели и начали перечить! Можно сказать, что убил его родителей! Из-за тебя они умерли! Сейчас мы выросли! Я работаю! Имею право сама решать! — Ничего ты не имеешь право решать! Как была малолетней тупой девочкой, так и осталась! — его кулак со всей силой врезался ей в живот. Оля согнулась пополам, застонав от боли. Воздух вырвался из лёгких. — Пап, не надо... Пожалуйста... — она попыталась вырваться, прижимая руки к низу живота. — Я беременна. Он замер. Повисла густая тишина. — От него? — его голос стал тихим и страшным. — Залетела от уголовника? Принцесса молчала, прижавшись спиной к двери. — ОТ НЕГО! — он взревел. — АХ ТЫ СУКА! Кирилл набросился на неё. Удары сыпались на её живот, методичные, точные, будто он выполнял какую-то чудовищную работу. Она кричала, молила, пыталась закрыться руками, но он был сильнее. Острая, разрывающая боль пронзила низ живота. Потом остановился. Дышал тяжело, глядя на неё с отвращением. — Надеюсь, что будет выкидыш, — открыл дверь и вытолкнул её на лестничную площадку. Девушка упала на бетон. Дверь захлопнулась. Суворова медленно поднялась и, шатаясь, спустилась на несколько ступенек. В глазах плыло. Она почувствовала тёплую, липкую влагу, растекающуюся по внутренней стороне бёдер. Посмотрела вниз. По светло-бежевым колготкам от её ног к полу тянулась алая нить. Она раздваивалась, расползаясь тёмным пятном. «Нет... нет... малыш, потерпи. Не уходи от меня... сейчас позвоню в скорую. Тебя спасут...» Еле двигаясь, держась за перила, она дошла до низа. Прошла по улице и вошла в подъезд. Каждая ступенька давалась с нечеловеческим усилием. Боль в животе была острой и безжалостной. На втором этаже, у своей двери, она увидела Кащеева. Он стоял, прислонившись к косяку. Ждал ту самую, чтобы объясниться. Увидев её, он вздрогнул. — Оля? Она попыталась что-то сказать, но с губ сорвался лишь хриплый шёпот: — Никит... Сознание поплыло. Пол ушёл из-под ног. В последнюю секунду он рванулся вперёд и подхватил её на руки. — Принцесс?.. Чё с тобой? — его голос сорвался на крик. Он увидел кровь, тёмное пятно на её пальто, на его руках. Его лицо побелело. — Господи... Бандит подхватил её на руки, как ребёнка, и побежал вниз по лестнице. Его волга стояла у подъезда. Он уложил её на заднее сиденье, влетел в салон и рванул с места, давя на газ. Резкие повороты, визг тормозов. Он мчался, не видя ничего, кроме её бледного лица в зеркале заднего вида. — Держись, солнышко, — шептал, впиваясь окровавленными пальцами в руль. — Держись, ради всего святого... А по её ногам, уже в машине, продолжала течь кровь, уносящая с собой их общее будущее...