Ты в моем сне

Гермиона спала плохо: болезненно, прерывисто. Ей снились сны, и в каждом из них она убивала Малфоя. Она сбрасывала его со скалы, топила в море, захлебываясь собственными слезами, жгла заклинанием. И в каждом из снов Малфой смиренно принимал свою участь. Когда, наконец, ей удалось вырваться из липких лап кошмара, первой мыслью было: «именно это я с ним и сделала». Она когда-то пожелала смерти Малфою, она уничтожила Килиана Фоули. Его жизнь, его выдуманное прошлое, его мечты, его надежды. И Гермиона была готова принять последствия. Она перевернулась на спину, убрала от лица волосы и открыла глаза. Тело хранило в себе осадок пережитой во сне боли — об утренней бодрости можно было не мечтать. В голову разом хлынули мысли о минувшей ночи и о том, что восстановление проходило для Малфоя совсем не так гладко, как хотелось бы. Наверное, если бы вчера ночью Гермиона не позволила себе отчаянную нежность и близость, подталкиваемую страхом за него, сейчас в груди не зрело бы тяжелое, тягучее чувство скорого расставания. Неминуемого и безжалостного. Ей хотелось прикрыть глаза и восстановить в памяти те недолгие минуты, когда ее грудь была прижата к его спине и их сердца бились синхронно. Раствориться в ощущениях, запечатать их в теле. Только это вело ее к еще большей боли. Гермиона села на постели, мотнула головой, потерла щеки, чтобы проснуться, и обхватила колени руками. Она запретила себе думать о том, что скажет Малфой, когда вернется, как они проведут вечер и как пройдет их ночь. Запретила надеяться, что в его глазах больше не будет обиды и щемящей тоски, которую она в первый вечер ошибочно приняла за ненависть. Малфой ее не ненавидел. Это Гермиона поняла вчера. И от этого все становилось хуже. Думать о Малфое сейчас было похоже на ход лезвия по незаживающей ране. Но сознание не может бездействовать, поэтому Гермиона выбрала думать об Амелии Боунс. Тем более что эту ночь она провела в ее постели. Пока самым главным оставался вопрос — почему Амелия, которой, в отличие от Малфоя, не грозило ничего, если бы она решила вернуться, приняла решение провести последние годы своей жизни здесь, среди маглов, под чужим именем, воспитывая чужого сына. И не сына друзей, а сына Пожирателей. Собственно, он и сам был Пожирателем. И как ей удалось выжить. И как ему удалось сбежать. Гермиона попыталась восстановить в памяти более детально то, что знала об исчезновении Малфоя. Все лето после окончания войны Малфой провел в мэноре. Она не знала, почему Визенгамот выбрал для него такую меру пресечения, но догадывалась, что никто не хотел выглядеть безжалостным. В начале июня Люциус Малфой покончил с собой в одиночной камере в Азкабане. Андромеда была уверена, что его уничтожило чувство вины: семья Малфой шла на разбитом корабле прямо на скалы, и привел этот корабль туда Люциус. Нарцисса Малфой, пораженная неизвестным проклятьем, медленно и мучительно умирала в Мунго. Драко — одинокий напуганный мальчишка в абсолютно пустом замке — не представлял опасности, но те, кто его туда поместил, чувствовали степень своего великодушия. Малфой в мэноре — единственная причина, почему у Гермионы не было ни одного шанса с ним увидеться. Если бы его заточили в Азкабан — она сказала бы, что хочет посмотреть в глаза тем, кто сражался за Волдеморта, чтобы высказать им свое презрение, и среди них был бы и Малфой. Но отправиться в мэнор означало обратить внимание всех на то, что она хочет увидеться именно с ним. Мэнор накрыли куполом непроницаемости, за пределы которого выйти было невозможно. Малфоя навещали дважды в неделю. Если быть точной — проверяли. Никто не думал, что он сбежит, но предполагали, что может повторить путь отца. И Малфой их не подвел. При очередной проверке его не нашли. Нашли только письмо, адресованное матери. Разумеется, вскрыли письмо до его попадания в руки Нарциссы Малфой. Гермиона много раз представляла, что должна была почувствовать мать, которая прочла о самоубийстве сына, и ни в одной из этих страшных фантазий мать не должна была вздыхать с облегчением. Поэтому словам аврора, что передал письмо Нарциссе, Гермиона не поверила. Но леди Малфой умела удивлять. Даже лежа на больничной койке, белая, как наволочка, на которой покоилась ее голова, Нарцисса выглядела холодно и надменно. Ни капли жалости к себе. Губы ее шевелились медленно, веки поднимались на несколько секунд, только чтобы проверить, что Гермиона все еще не ушла. В самом конце их встречи Нарцисса улыбнулась. Эта улыбка — едва заметная, но уверенная — забросила в сердце Гермионы такое мощное зерно сомнения, что росток пробился мгновенно. Наверное, дело было в том, что почва, на которую это зерно упало, была щедро удобрена верой в невозможность смерти Малфоя. Гермиона гнала от себя дурацкие мысли об особой связи между ними, об интуиции и непроходящем чувстве, которое подсказывало, что каким-то невозможным образом у Малфоя получилось всех обмануть и выжить. Уже после того, как купол с мэнора сняли, Гермиона побывала там, где, как писал Малфой, должны были пройти его последние минуты. Мост над рекой находился в трех минутах ходьбы от замка. Он тоже был защищен куполом, и сброситься с него Малфою ничего не мешало. Но все, что Гермиона знала о человеке, который на протяжении нескольких лет мучил ее сердце, говорило, что сброситься с него он не мог: Малфой слишком любил жизнь. И себя. И умирать так бесславно и жалко на мосту, покрытом ржавчиной, он бы не стал. Теперь все это не имело значения — кроме одного. Как и где Малфой встретился с Амелией Боунс. И как ему удалось сбежать.

***

Гермиона безучастно ковыряла вилкой уже остывший омлет. Есть не хотелось совсем, но за последние пару дней нормального обеда и ужина у нее не было, и живот начинал болеть от голода. Мозг, впрочем, отказывался с ним соглашаться. Чтобы заглушить приступы нервной тошноты, каждый кусок, попадающий в рот, Гермиона запивала глотком томатного сока — так пережить напряженный завтрак становилось легче. Звонок мобильного телефона заставил ее вздрогнуть. Этот номер знали только родители. Но у родителей в Сиднее была уже почти ночь — так поздно они никогда не звонили. Сердце забилось чаще. Гермиона схватила телефон, лежащий на столе, нажала кнопку ответа и, только когда приложила трубку к уху, поняла, что по этому номеру мог звонить еще один человек. — Грейнджер? — голос Малфоя прозвучал глухо и напряженно. — Да. Он прочистил горло, будто не ожидал, что она ответит так быстро. — У меня… с самого утра сильные головные боли. По шкале — восемь из десяти. Анальгетики не помогают. — Все это он произнес сухо, будто диктовал симптомы врачу. — Что можно сделать? Гермиону охватило сразу два чувства. С одной стороны — волнение. Головные боли были частым симптомом при возвращении памяти. Их интенсивность зависела от многих факторов, и иногда человек не мог встать с постели несколько суток. Но с другой стороны — Гермиона почувствовала удовлетворение от мысли, что Малфой все же позвонил ей. Не стал ждать до вечера, превозмогая боль, а решил обратиться за помощью. — Мне нужно проверить самой. Подходы могут быть разными, в зависимости от локализации, от интенсивности. — Она резко выдохнула. — Я могу приехать. Молчание в трубке длилось не меньше пяти секунд. — Запиши адрес госпиталя. — Я знаю адрес. И снова молчание, а потом — смешок. — Ну разумеется.

***

Гермиона стояла рядом с медсестринским постом на первом этаже госпиталя и нервно теребила лямку сумки. Взволнованные голоса, суетливые движения растерянных родственников пациентов, сигнальные звуки медицинских приборов и грохот катящихся тележек — все это давило на уши, и Гермиона подумала, что скоро с головной болью придется бороться и ей. Появление Малфоя она заметила еще до того, как увидела его самого: молоденькие медсестры, что стояли за стойкой, нервно захихикали, глядя куда-то в сторону. Одна из них торопливо поправила пеструю брошку на халате и спросила вторую, хорошо ли лежат волосы. Гермиона повернула голову туда, куда только что смотрели они, и поняла, что не ошиблась. Малфой шел по коридору уверенно и плавно, несмотря на то, что головная боль наверняка мешала его координации. Самообладание — дар немногих. Отчего-то сердце застучало так, что дыхание перехватило. Белый Малфою невероятно шел. Даже больше, чем черный. И прямо сейчас Гермиона поймала себя на мысли, что до этой секунды почему-то не осознавала, что Малфой на самом деле был врачом. Не притворялся им, а был. Спасал жизни, не спал ночами, учился, справлялся с собой, со страхом, с огромной ответственностью. И Гермиона поняла, что больше никогда не сможет посмотреть на него прежними глазами. Он подошел ближе, скользнул почти равнодушным взглядом по Гермионе, улыбнулся медсестрам, отметил, что брошка той, которую звали Крессинда, оттеняет невероятный цвет ее глаз, чем вызвал новый прилив нелепых хихиканий. Спросил о какой-то пациентке со сложной фамилией, и медсестра ответила, что ее перевели из отделения интенсивной терапии. Малфой удовлетворенно кивнул и указал Гермионе на коридор за ее спиной. Они шли рядом молча, но она чувствовала странную дрожь, пробирающую тело, каждый раз, когда рукав белого халата Малфоя касался рукава ее жакета. Гермиона вспомнила, как почти так же когда-то они шли по длинному коридору Хогвартса на дежурстве и старались не смотреть друг на друга, чтобы не допустить непоправимого. Непоправимое все же случилось. Малфой остановился у одной из дверей, достал из кармана карточку, приложил ее к панели на стене и потянул ручку вниз. Он пропустил Гермиону вперёд, и ей пришлось задеть плечом дверной косяк, чтобы не дотронуться до Малфоя ни одной частью своего тела, а потом и он сам вошел внутрь. Это была палата. Больничная койка, окруженная медицинскими приборами, стояла почти у окна. На ней спал седовласый мужчина. Как показалось Гермионе — лет шестидесяти. — Мы же его разбудим, — прошептала она, обернувшись. Малфой стоял у двери, сложив руки на груди. Солнечный свет падал на его лицо, еще больше выбеливая волосы, подсвечивая глаза. Сейчас они казались почти голубыми. — Он в коме уже девять лет. Не думаю, что мы ему помешаем. — Малфой зажмурился и сжал переносицу. — А приборы? Ты же знаешь, что они на время могут отключаться. Он поморщился, будто от резкой боли, а потом ответил раздраженно: — Это приборы мониторинга состояния. Ничего страшного с ними не случится, тем более если ты используешь щит. Гермиона кивнула и отвела глаза, но на самом деле ей хотелось улыбнуться. Малфой не просто вспомнил свое прошлое, он вспоминал особенности применения магии. А это означало, что процесс восстановления памяти запущен верно и переходит на этап самовосстановления. Она обвела взглядом комнату, стараясь не думать о том, что через несколько минут им придется находиться так близко, что Гермиона почувствует запах его парфюма. — Тебе нужно будет сесть. Ты выше — у меня затекут руки. Малфой шагнул в сторону, взял стул и поставил его посреди комнаты. Развернулся и сел боком к Гермионе. Почему-то ей казалось, что все будет по-другому. Что голова Малфоя окажется на уровне ее груди, что в какой-то момент он поднимет глаза и их взгляды пересекутся, что он не сможет отвести свой, а когда захочет, Гермиона обхватит его лицо ладонями и поцелует. Романтический бред унять было сложно. Хорошо, что он не выбирался за пределы ее воспаленного сознания. Она опустила руку в сумку и достала маленький пузырек с темной жидкостью. — После тебе нужно будет выпить зелье, достаточно горькое, но если выпить разом — не почувствуешь. — Гермиона положила сумку на стул у стены, вынула из-за пояса скрытую жакетом палочку, шагнула ближе к Малфою и сунула пузырек ему в руку. Малфой этого явно не ожидал, поэтому вздрогнул, и Гермиона злорадно усмехнулась: она уже призналась себе, что ее взбесило его демонстративное нежелание сидеть к ней лицом. Будто ему было настолько тошно на нее смотреть. И при этом очаровательным медсестрам он улыбался сквозь боль. Наверное, где-то глубоко рядом с уязвленностью родилась ревность. Нелепая, полупрозрачная, не имеющая право на жизнь. Гермиона размяла запястье, подготовив руку к долгой работе, и приблизилась к Малфою. — Сначала покажи, где локализуется боль. — Она поднесла руку к его шее, едва удержавшись, чтобы дотронуться. Он коротко вздохнул. Спина напряглась, а плечи приблизились к ушам. — Виски и затылок, — произнес хрипло. — Покажи, где именно, — Гермиона почти нависла над ним. — Ты не знаешь, где виски и затылок, Грейнджер? — раздражение в его голосе было скрыть невозможно. Он повернул голову и посмотрел нее. От ответной реплики ее удержали только воспоминания о прошедшей ночи, когда Малфой прижимал колени к груди и дрожал, покрываясь липким потом. Гермиона прикрыла глаза и задержала дыхание на несколько секунд. Прямо сейчас он был ее пациентом — стоило проявить терпение. Она примчалась сюда по первому его звонку, по первой просьбе, промокла под дождем, потому что долго ждала такси, а он делал вид, что ему сложно даже дышать с ней одним воздухом. — У меня не так много времени. Если тебе нужно перед этим медитировать… Что-то внутри щелкнуло — все же терпение не было ее даром. Гермиона одним движением запустила пальцы в волосы на затылке Малфоя, сжала так, что между пальцами оказались плотные пряди, и потянула их. Наклонилась и прошипела: — Здесь больно? Она не рассчитала, что ее нос окажется так близко от его носа, а его губы — от ее рта. Жилка на шее Малфоя пульсировала часто, а дыхание обожгло скулу, и это ощущение оказалось таким острым, что по спине побежали мурашки. Он смотрел на нее своими огромными серыми глазами и не отводил взгляда — совсем как в ее смелых фантазиях. На секунду Малфой улыбнулся — из его губ вылетел смешок. Как показалось Гермионе — нервный. Она и сама готова была рассмеяться. Задрожать и рассмеяться до слез, потому что последнюю неделю она только и делала, что сдерживала, контролировала, обдумывала, не позволяя ни одному из своих чувств управлять действиями. Но истерика стала бы роскошью. — Извини, — прошептала Гермиона и отстранилась, выпуская его волосы из пальцев. Кровь хлынула к щекам, наверняка окрашивая их в стыдливый красный. — Мне только нужно знать, где именно, чтобы работать точнее. Иногда полдюйма… Малфой медленно, шумно выдохнул и опустил голову. Она успела заметить, что красные пятна выступили и на его щеках, но в этом, скорее всего, была виновна ярость. — Если ты не против, я прикоснусь к тебе и покажу, где, скорее всего, болит сильнее. Это важно, чтобы понять причину, — Гермиона сглотнула и облизнула пересохшие губы. — Ночью ты не спрашивала разрешения. Мир вокруг замер. Звуки исчезли, запахи — тоже. Остался только стук сердца где-то в ушах. Она не знала, что он почувствовал, не заметила ночью, что просыпался. Гермиона вспомнила, как шептала ему на ухо какую-то успокаивающую чушь и как едва сдерживалась, чтобы не прижаться губами к влажной шее. Хорошо, что сдержалась. — Я… — она снова сглотнула — язык оказался неприятно шершавым. — Тебе было плохо, я хотела помочь. — Помогла. — Коротко и без капли эмоций. Мысль, которая до этого момента не приходила ей в голову, вдруг вспыхнула так ярко, что захотелось зажмуриться. Возможно, все, что происходило между ними сейчас, вчера и, наверное, в меньшей степени позавчера, было Малфою безразлично. Он не сгорал от тех же чувств, что она, не трепетал от взгляда на нее, не боролся с желанием обнять или поцеловать. Он был вынужден обращаться к ней и терпеть ее присутствие. Стоило признать, что нравилась Гермиона Фоули, но не Малфою. Признать и перестать себя мучить. Сделать это было непросто, получится точно не сразу. — Хорошо, — она удивилась, насколько ее голос прозвучал ровно. — Тогда я предполагаю и показываю, а ты меня поправишь. Она поднесла свободную руку к его голове и коснулась ямочки на виске у самого уха. Малфой вздрогнул. — Здесь? — мягко провела пальцами по кругу. Он кивнул. Палочка повторила ход пальцев, вытягивая из виска спираль голубого света. — Теперь, я думаю, ближе ко лбу, — Гермиона плавно прошла подушечкой по дуге от уха к глазу и чуть выше. Она отказывалась задумываться о том, какая гладкая у Малфоя кожа и как бешено бьется жилка на его виске. — Не совсем, — он вдруг обхватил ее запястье и подвинул руку выше. Его пальцы были сухими и горячими. Большой лег в ямку ее ладони — в самое чувствительное и интимное, как казалось Гермионе, место, и при каждом легком движении он будто ласкал пальцем ее кожу. Единственная ласка, которая была им доступна. Это длилось недолго. Спустя пять минут Гермиона нашла все точки боли и расслабила их узлы. Она позволила себе насладиться этим моментом человеческой близости, не омраченным спорами и ссорами. Позволила себе его прожить. Возможно, ближе они уже не станут. — Думаю, проблема в том, что вместо отдыха в первые три дня ты нагружаешь свой мозг и тело. Нервное напряжение все усугубляет, — Гермиона уже спрятала палочку за пояс и повесила сумку на плечо. — Зелье можешь выпить сейчас. Малфой поправлял волосы, растрепанные пальцами Гермионы, и выглядел при этом очень сосредоточенно. Ей почему-то стало смешно. Такой взрослый, серьезный, врач, но прическа — основа его личности. — Лучше, если приедешь домой пораньше, а завтра возьмешь выходной. — Сегодня я домой не приеду вообще, — Малфой закончил с волосами и сунул руку в карман, где лежал пузырек с зельем. За те несколько секунд, что он пил и проглатывал горькую жидкость, Гермиона успела подумать, что Малфой не хочет возвращаться домой из-за нее. Она уже решила вернуться в гостиницу и навестить его утром, раз ее общество для него так невыносимо, но Малфой ее опередил. — Сегодня у меня дежурство. Я приду завтра утром. — Он поморщился — зелье было гадким на вкус. Гермиона пробовала. Почему-то от мысли, что он проведет ночь здесь, совсем один, не рядом с ней, стало страшно. А если ему снова будет плохо? Кто будет рядом? Кто обнимет? Нелепая мысль, что уж с желающими обнять проблем не будет, снова уколола ревностью. Эти размышления даже в голове выглядели жалко. — Ночью тебе нужно спать, — серьезно произнесла она. — Так всем и скажу. Пусть подождут утра. — На лице Малфоя не мелькнуло улыбки, но Гермиона безошибочно считала его постиронию. Он увлеченно разглядывал свои руки, будто пытаясь найти в них что-то незнакомое и интересное, разминал запястье, гладил большим пальцем внутреннюю сторону ладони. Гермиона на его руки старалась не смотреть — слишком волнующе опасно. Потом он поднял голову, ткнул языком щеку, перевел взгляд куда-то за ее плечо, беззвучно шевельнул губами, и Гермиона с удивлением поняла, что Малфой подбирает слова. Пятью минутами раньше подобное его не беспокоило. — Я прочел дело, — произнес он хрипло и тут же откашлялся. На нее по-прежнему не смотрел. Сердце застучало в груди отчаянно. Все же Малфой был не таким безразличным ко всему, каким хотел казаться. — Ты передала мне его, чтобы я увидел, что ты свидетельствовала в мою пользу? — его хлесткий взгляд обжег. — Я, если честно, на это даже не рассчитывал. Но… спасибо. — Он совсем невесело улыбнулся. — Не стоило беспокоиться. Ее ладони горели. Он попал в точку. Именно так. Она хотела показать, что уже тогда, десять лет назад, пожалела, что сказала ему в лицо, но оправдываться сейчас не было ни сил, ни желания. Этот способ донести правду казался ей изящным и весомым. Но кроме ее оправданий в этих бумагах было и другое. Куда более важное. — Не только, — Гермиона поправила сумку. — Я передала тебе дело, чтобы ты знал, как планировали вести линию обвинения. На случай, если решишь вернуться. Хотя… — она сглотнула, — срок давности твоего дела истекает через три месяца. Достаточно подождать — и ты свободен навсегда. Даже если вернешься. Малфой снова посмотрел на нее и прищурился. Он разглядывал ее лицо придирчиво, внимательно, испытующе, будто хотел уличить во лжи, проверить на прочность. Но Гермиона его взгляд выдержала. — Наверное, тебе пора, — произнесла она ровным голосом. — Если захочешь узнать что-то еще — запиши в блокнот. Я подготовлюсь к допросу на завтра. Она не стала дожидаться, когда Малфой откроет дверь, и вышла из палаты. Его недоверие задевало ее, где-то даже обижало, но при этом не удивляло. Они никогда не доверяли друг другу — не должны были и сейчас. И все же какое-то внутреннее убеждение, что однажды что-то должно эту стену сломить, что все не может закончиться так, терзало Гермиону. Малфой был упрям. Она, наверное, не лучше. Но от многих других их отличала способность к анализу. Именно поэтому каждый из них был способен изменить своим принципам как в одну, так и в другую сторону. Они почти подошли к медсестринскому посту, как Малфой вдруг обхватил ее руку чуть выше локтя и не дал двинуться дальше. — Кристин, — окликнул он девушку, которая шла через холл в туфлях малинового цвета с изящным каблуком. Эту девушку Гермиона заметила сразу, как только они вышли из коридора. Девушка обернулась. Ее светлые золотистые волосы были замысловато собраны чуть выше затылка, чтобы подчеркнуть длинную шею, большие голубые глаза создавали вид немного наивный, но еще более привлекательный. Она абсолютно точно нравилась мужчинам — и абсолютно точно об этом знала. Как только взгляд Кристин упал на Малфоя — она расцвела. Все выглядело так, словно солнце осветило ее лицо и зажгло внутри огонь. Малфою не нужно было просить — Кристин двинулась к ним сама, виляя бедрами чуть более выразительно, чем минутой раньше, и только когда она подошла ближе, Гермиона поняла, кто перед ней. Бывшая девушка. Та самая, которая обратилась к Парвати с надеждой спасти разваливающиеся отношения. Та самая, с которой все началось. Малфой уже успел отпустить руку Гермионы и теперь стоял на достаточном расстоянии, чтобы никто не подумал, что их связывает нечто большее, чем деловые отношения. — Ты знакома с мисс Голден? — с добродушной улыбкой спросил он. Гермиона уже успела забыть, что губы Малфоя умеют растягиваться так. — Она работает в центре сомнологии в Лондоне, в который ты, оказывается, обращалась. Смятение и испуг отразились на красивом лице Кристин разом. Она нервно прижала папку к груди и облизнула губы. На бледных щеках проступили розовые пятна. — Вы разговаривали с моей коллегой, мисс Парвати Патил, — Гермиона решила, что Кристин отчаянно нуждается в поддержке. — Она передала данные мистера Мал… — на секунду запнулась, — Фоули мне. Его случай с повторяющимися снами очень интересен, и мы хотели… Кристин натянуто улыбнулась. — Да, — она неуверенно кивнула, — конечно, мисс Патил мне говорила. — Видимо, от волнения ей стало трудно дышать, и Кристин схватила ртом воздух, машинально поправляя прическу, из которой не выбилось ни одного волоска. — Так получилось, что мистер Фоули с трудом принимает помощь извне, поэтому мне пришлось побеспокоиться о нем самой. Рада, что вы приехали. Есть какие-то позитивные результаты? — Кристин обращалась к Гермионе, но на ее вопрос ответил Малфой. — Есть. Сны почти прекратились. — О-о, — полные губы Кристин вытянулись в трубочку, — видимо, мисс Голден — настоящий профессионал? — Теперь взгляд ее цепких, внимательных глаз скользил по Гермионе, и, кажется, Кристин не нравилось то, что она видела. Это было заметно по морщинке, которая пролегла между ее бровями, и по нервно закушенной губе. Каким-то необъяснимым образом Гермиона вдруг поняла, что что-то изменилось. Что-то незримое, что-то сотканное из эмоций — ее и Малфоя. Наверное, причина была в том, что эти дни они оба — их магия, их ощущения, мысли, страхи — переплетались. В том, что Гермиона раз за разом забиралась в голову Малфоя, под его кожу, в его сознание и даже глубже. И теперь, стоя рядом с ним, она будто чувствовала тепло, разливающееся у него в груди, какое-то смутное успокоение, охватывающее его тело. — Мисс Голден смогла меня убедить, что ей стоит довериться. Она глубоко погрузилась в тему. Гермиона не могла поверить в то, что Малфой это произнес — и, кажется, без иронии. Кристин облизнула губы, наплевав на помаду, и невесело улыбнулась. В ее взгляде мелькнула тоска, обида и, возможно, что-то еще, что Гермиона распознать не смогла. — Ты сам, главное, глубоко не погружайся. Она не попрощалась. Развернулась на каблуках и зашагала уже совсем не соблазнительно. Впрочем, отвести от нее взгляд все равно было невозможно. Гермиона и не отводила. Она задумалась о том, что эта красивая статная девушка совершила только одну ошибку, которая теперь мучила и изводила ее: она поверила, что может заставить другого человека чувствовать то, что нужно ей. И теперь это неповиновение не могла ему простить. Хотя, наверное, ей казалось, будто о любви она молила, а он ее мольбы не услышал. — Ты не обманула. — То ли вопрос, то ли утверждение Малфоя вырвало Гермиону из безрадостных размышлений. Они стояли посреди ярко освещенного больничного холла, словно на сцене, и она успела подумать, что для «зрителей» только что разыгранная сцена должна была показаться увлекательной. Малфой и Кристин были неправдоподобно красивой парой, они явно привлекали внимание и до расставания. Малфой неожиданно шагнул ближе, и теперь все выглядело так, будто они обсуждают что-то очень личное, почти интимное. От этой внезапной близости ноги ослабли. Малфой смотрел на нее сверху вниз, и в его взгляде не было ни капли злости или раздражения. Видимо, головная боль ушла, и теперь он пребывал в эйфории. Или… В секунду Гермиона поняла, что произошло и почему и сам Малфой, и его настроение изменилось. Кристин. Кристин подтвердила ее слова и не оставила Малфою сомнений, что Гермиона не врала о своем появлении в Дублине. Видимо, это было тем недостающим пазлом. — Я никогда тебя и не обманывала, — прошептала она еле слышно. — И никогда не желала зла. — Кроме того раза? — прошептал в ответ он. Мир вокруг исчез. Он сосредоточился в его зрачках, окруженных серой радужкой. Гермионе хотелось замереть и перестать дышать. — Даже тогда, — одними губами. Наверное, он не расслышал. Малфой скользнул взглядом по ее лицу, а потом наклонился и произнес на ухо: — До встречи дома… Грейнджер. Его губы коснулись ее щеки почти незаметно, но достаточно, чтобы пол под ногами поплыл. Гермиона подумала бы, что ей показалось, но щека теперь горела, а от затылка до самых пяток бежали мурашки. И даже не от поцелуя, а от того, как он произнес это «Грейнджер».