Зажмуриться и не дышать

Эту ночь Гермиона спала так крепко, что очнулась, только когда щелкнул замок входной двери. Поддавшись какому-то детскому порыву, она зажмурилась и постаралась выглядеть настолько спящей, насколько это было возможно. Будто если Малфой поймет, что она уже проснулась, тут же посадит ее перед собой и задаст все вопросы, которые накопились у него за эту ночь. Но Малфой даже не заглянул в ее комнату. Точнее, в комнату Амелинды-Амелии. Гермиона слышала, как он вошел в ванную, как повернул вентиль, как шумно полилась вода. Там, за стеной Драко Малфой принимал душ, и Гермиона не могла сдержаться и не представить, как его обнаженное тело становится влажным под струями воды. Как он намыливает кожу, как пена стекает по его спине и животу. Наверное, всему виной был утренний прилив возбуждения, но Гермиона от этого совсем не страдала. Она устала думать о важном и судьбоносном, ей хотелось просто жить и фантазировать о сексуальном мужчине, который был так близко в физическом смысле и так далеко — во всех остальных. Этот вечер был их последним. Следующую ночь Гермиона сознательно собиралась провести вне этого дома, вне мира Малфоя — вернуться в Лондон. Лечь в свою постель, выпить зелье сна без сновидений, провалиться в беспамятство и очнуться отдохнувшей. Только бы не бороться всю ночь со своими чувствами, болью, разочарованием, пустотой. Однажды она прочла, что любовь — борьба. Тогда Гермиона отбросила эту мысль, посчитав ее слишком мелодраматичной и подходящей для тех, чья жизнь настолько скучна, что они пытаются привнести в нее огонь искусственно: вымучивая страдания там, где их можно избежать. Их любовь с Роном не была похожа на борьбу — между ними все было легко и понятно. Они были друзьями, а дружба — лучшая опора для долгих отношений. Гермиона была согласна с этим и сейчас. Только одной дружбы иногда мало. Ее сердце не щемило от радости, когда он возвращался домой, ее кожа не покрывалась мурашками от его прикосновений, в ней не было трепета — только тепло. Долгое время Гермионе казалось, что так чувствует одна она, но потом Рон вернулся с тренировочных сборов, которые проходили в Кардиффе, и вернулся другим. Рон горел, Рон смеялся, Рон оживленно рассказывал о новых знакомых, новых перспективах, о желании сменить команду и попробовать себя в сборной Уэльса. А еще он как-то нервно улыбался, когда произносил имя Корделия. Довольно быстро Гермиона поняла, что Корделия — спортивный агент. И этот агент, кажется, хотел рекрутировать Рона не только в новую команду, но и в свою постель. В том, что Рон ей не изменял, Гермиона была уверена. Он просто был не тем человеком. Рон ненавидел что-то скрывать. Поэтому, когда однажды вечером он вернулся домой поникший, словно поверженный, и признался, что, кажется, влюблен, она его поняла. Ей всегда казалось, что если вдруг в ее жизни случится что-то подобное, она будет в ярости. Она будет кричать, плакать, жалеть себя и ненавидеть его. Но все оказалось намного прозаичнее. Гермиона Рону сочувствовала, она его жалела. И довольно быстро поняла, что в этом и была их проблема — Рон всегда был для нее намного больше другом, чем возлюбленным. И сейчас его хотелось поддержать. Он навсегда оставался ей дорог, что бы ни случилось. Они развелись быстро и без лишних кривотолков. Ничего никому не объясняя. Друзья и родственники разбрасывались предположениями, но ни Рон, ни сама Гермиона не пытались их ни подтвердить, ни опровергнуть. Тем более что отношения Рона с Корделией закончились так же внезапно, как и начались, и сплетня даже не успела распространиться. Их любовь никогда не была борьбой. Возможно, поэтому ей так и не удалось вспыхнуть. И вот теперь Гермиона размышляла о том, что любовь — борьба естественная. Борьба с собой, со своими чувствами; борьба с ним, с его болью и страхами; борьба с обществом, которое пытается разорвать, оттолкнуть друг от друга; борьба со своими принципами, когда скрываешь от друзей то, что обязательно должен был рассказать. Вряд ли правдиво обратное. Борьба — не всегда любовь. За этими размышлениями Гермиона не заметила, как вода в душе перестала шуметь, а Малфой вышел из ванной. Она услышала только шаги по коридору из кухни и то, как закрылась дверь в спальню. Если эта ночь прошла в госпитале неспокойно, то Малфой должен был проспать как минимум несколько часов. И сердце замедлило ход. Их борьба откладывалась.

***

Вопреки стереотипу, который почему-то сложился о ней среди друзей и знакомых, за первые два года семейной жизни Гермиона научилась неплохо готовить. Она не была фанатом кулинарии, но она любила вкусно есть. А еще Гермионе нравилось совершенствоваться. Рон был счастлив и одновременно с этим страдал: неконтролируемый набор веса угрожал выгнать его из команды. Гермионе пришлось умерить свой пыл, но навыки остались. Они пригодились, когда она вернулась в дом своих родителей одна. Гермиона не планировала готовить прощальный ужин и не хотела впечатлить Малфоя, она всего лишь хотела, чтобы этот вечер остался теплым воспоминанием, а не неловкостью с урчанием в животе и нервными спазмами. А еще у нее было слишком много времени в доме, хозяин которого спал. Прозаичную запеченную говядину с пюре должен был спасти соус. Овощи Гермиона приготовила по рецепту Молли Уизли. Лимонад и пирог купила в лавке за углом. Она посмотрела на сервированный стол, и в груди неприятно потянуло. Все выглядело так, будто впечатлить Малфоя Гермиона все же хотела, будто всем видом говорила «смотри, какая я хорошая, как чудесно умею готовить. Не выгоняй меня, я тебе еще пригожусь». От самой себя стало тошно. Захотелось снести тарелки на пол и оставить осколки, наступить на них, порезаться, а потом горько плакать. Не от боли в ноге, конечно. Но есть хотелось, а говядина получилась сочной и мягкой. Может, остаться голодным заслуживал Малфой, но не Гермиона. Поэтому она накрыла тарелки согревающими куполами, вернулась в гостиную, взяла с полки высокого стеллажа первый попавшийся роман, легла на диван и раскрыла книгу. Дочитать не смогла и страницы. Вчера она позволила себе думать о Малфое ровно пятнадцать минут — строго по таймеру на мобильном телефоне. Теперь же запретить было почти невозможно. Мысли раз за разом возвращались к той секунде, когда его губы коснулись ее щеки и припечатались к уголку губ. Гермиона казалась себе жалкой. Истерично-романтичной и нелепо-впечатлительной. Этот невинный жест не должен был быть ею замечен и уж точно не мог вызывать в груди волну трепета и странного восторга. За восторг Гермиона себя ненавидела особенно. И вместе с тем хотелось им упиваться. Такой острый, насыщенный, сладкий. Ее восторг собирался на кончиках пальцев, разливался на языке и бежал мурашками по спине. Ее восторг питал фантазию, которая стремилась куда-то к нежности, а потом к трепету, к касаниям, взглядам, дыханию… Малфой придумал для нее искусную пытку неизвестностью. Что было за тем мимолетным поцелуем? Благодарность за правду? Попытка вывести из себя? Случайный порыв? Невысказанные чувства? Вежливость? В своей вежливости Малфой-Фоули был очарователен. Об этом Гермиона помнила отлично. Глаза застряли на пятой строчке. На слове «бесстрастно». Была ли сейчас в ней хоть одна клетка без страсти? Не страсти в ее плотском понимании, а страсти жизненной, когда снова хочется дышать, сражаться, мечтать и надеяться. Неделю назад она задумывалась о смысле своей жизни. Теперь ее окружало столько смыслов, что она не могла насытиться. И дело было не только в Малфое и его судьбе, которую Гермиона отчаянно пыталась не испортить, а в том, что она вдруг осознала очевидное: все это время в ней жило глубокое убеждение, что неуправляемые чувства и эмоции разрушают. Что их нужно контролировать. Выпускать верные — уничтожать опасные. Все в ее жизни было контролируемым, предсказуемым, правильным. Даже развод. И только один элемент выбивался из этой системы, чернел и кровоточил. Малфой весь целиком был опасностью. Ее личной разрушительной опасностью. И тогда, и сейчас. Он разрушал ее систему, ее правильный мир, но как-то странно разрушал. Ведь снос ветхого дома — тоже разрушение? Но оно ведет к новому, чистому, прочному? Малфой разрушал не ее, а то представление о мире, которое она годами выстраивала. Возможно, эта постройка оказалась непрочной, слепленной из подручных средств, и ее уже стоило разрушить. И Гермиона двинулась ему навстречу. Он причинял ей боль, намеренно или нет, он ранил, он заставлял ее чувствовать то, чего она боялась. И, кажется, этого ей не хватало. Замок двери его спальни щелкнул. Тело выдало эмоции раньше, чем Гермиона успела их осознать, но распознала мгновенно: волнение, смешанное с предвкушением. Она замерла и перестала дышать. Малфой, видимо, решил помучить ее еще немного — зашел в ванную и провел там не меньше пяти минут. За это время Гермиона успела три раза пересесть, отложить книгу, потом снова ее взять, порезать палец о страницу и закусить кожу, останавливая кровь. Разозлиться на себя, возненавидеть Малфоя и насладиться волной тепла, которая разлилась по телу, когда дверь в ванную открылась. Малфой вошел в гостиную, повернул голову и остановился. На секунду Гермионе показалось, что он не ожидал ее здесь увидеть, и она уже хотела напомнить об их договоре о трех днях, но потом поняла, что он ее рассматривает. Пристально и цепко. Она сидела на диване с книгой на коленях и закушенным пальцем во рту. Солнце, несмотря на то, что уже давно перевалило за полдень, светило ярко и слепило правый глаз — пришлось зажмуриться. Малфой посмотрел на ее рот, наклонив голову набок, взгляд нагло спустился к коленям, скользнул по ногам и застыл на голых стопах. Наверное, темный лак на ногтях показался ему вызывающим: Малфой свел брови и ткнул языком щеку. Чуть влажная челка упала на лоб, след от подушки тянулся по скуле к щеке — эта невесомая уязвимость пускала по телу дрожь и требовала прикоснуться. — Как твоя голова? — сиплый голос изменил ей — выдал волнение. Гермиона отвела глаза и уставилась на свой палец, делая вид, что он сейчас намного привлекательнее опухших после сна губ Малфоя. — Терпимо, — прохрипел он и прочистил горло. — Не хочу, чтобы ты снова копалась в моей голове — ты привыкаешь. — Усмехнулся. — Хотя место там не самое уютное. Гермиона задрала голову — взгляды встретились. Уверенный, насмешливый, раздражающий — классический Малфой. Такой знакомый, что возмущение внутри смешалось с ностальгическим теплом. Они смотрели друг на друга, и ни один не отводил глаз. Какая-то детская игра, когда тот, кто посмотрит в сторону первым — признается, что блефует. — Я не залезала в твою голову в том смысле, в котором ты имеешь в виду. Для этих заклинаний не нужна легилименция. — Гермиона усмехнулась сама. — Или ты думаешь, что я вручную отделяла воспоминания о твоих детских капризах и придуманные образы несуществующего прошлого? — Не читала мои мысли? — Он прищурился. — Ни одной. — И не видела мои фантазии? Она вопросительно подняла бровь: фантазии по своей окраске отличались от воспоминаний кардинально. Исключением были фантазии из прошлого, которые сам человек начинал принимать за реальность. Гермиона отрицательно качнула головой. Его губы едва заметно дернулись. — Это хорошо. То, как он посмотрел на нее, как снова скользнул взглядом по голым стопам, как отбросил со лба челку, как провел ладонью по шее, заставило щеки Гермионы вспыхнуть. Хорошо, что ее фантазии он тоже не видел. Нужно было срочно разрушать это нарастающее, терпкое. Это жжение на языке, эту пульсацию в ладонях. — Я приготовила ужин. На случай, если ты голоден. — Гермиона отложила книгу и встала с дивана. — Воспользовалась твоей кухней. Надеюсь, ты меня простишь. Стопы коснулись прохладного пола. — А ты меня? Она замерла, дыхание замедлилось, а сердце — напротив. Бросила на Малфоя один короткий взгляд, но его хватило, чтобы по позвоночнику пробежал ток, а язык присох к небу. Она хотела сказать, что простила его так давно, что уже и не помнит, за что не прощала. Хотела взять за руку, обнять, уткнуться в шею и почувствовать его запах. Почти как сегодня ночью, только чтобы он обнимал ее в ответ. Но вместо этого выдавила: — Там говядина. С овощами. Он посмотрел на нее долгим пристальным взглядом, а потом поджал губы, невесело улыбнулся и кивнул.

***

Тишина густела. Потрескивала. Звенела лязганьем приборов о гладкую поверхность тарелок. Горло сводило так, что Гермиона начинала сомневаться в своей способности глотать и напрочь забыла об умении говорить. Малфой, видимо, решил отказаться от этой способности тоже. Только в начале вечера, когда первый кусок мяса оказался у него на языке, Малфой произвел звук, отдаленно похожий на одобрительный стон. Губы его сложились причудливо и произнесли «Это… вкусно». А губы Гермионы чуть не расплылись в улыбке. Ей хотелось запомнить это невесомое и почти нормальное, без ненависти, без обвинений. Их время истекало. Часы отщелкивали секунды, тарелки пустели, смысл оставаться здесь дольше — исчезал. Гермиона проследила за движением длинных пальцев Малфоя, когда он отложил приборы, и поняла, что время пришло. Стоило озвучить ему важные правила, оставить пару пузырьков обезболивающего зелья, поблагодарить за гостеприимство. Горло свело — и не выдавить ни слова. — Что из того, что ты рассказала о себе, правда? — Малфой посмотрел куда-то в сторону, и на секунду Гермиона подумала, что он разговаривает не с ней. — Ты знаешь обо мне все, я о тебе — почти ничего. — Он отодвинул тарелку и провел пальцем по столешнице, смахивая невидимую крошку. Из всех сценариев вечера этот был самым маловероятным. Гермиона ожидала, что Малфой проводит ее к дверям и пожелает удачи, возможно, не пожелает, возможно, поделится планами на ближайшее будущее, но точно не станет интересоваться ее жизнью. Мысль, что это может быть хоть как-то ему интересно, ни разу не приходила ей в голову. — Я ни в чем тебе не врала. — Она пожала плечами. — Ни родителей, ни мужа, ни домашнего питомца? — Малфой посмотрел на нее так неожиданно пристально, что Гермиона начала сомневаться в своих словах. Все то милое очарование, которое когда-то излучал, сидя на этой кухне, Фоули, исчезло. И ждать его возвращения не стоило. Она сложила руки на груди, будто защищаясь, и отодвинулась от стола — формально ужин явно был окончен. — Родители уже десять лет живут в Сиднее, с мужем я развелась, домашнего питомца не заводила — не хотела привязываться, чтобы потом не страдать. — Гермиона вдруг поняла, что жизнь ее довольно проста и уныла. — Живу в доме родителей, работаю в Министерстве в отделе Магических происшествий. В следующем году, скорее всего, стану руководителем подразделения стирателей памяти. Гермиона поняла, как звучат ее слова, только когда они уже вылетели из ее рта. Она не успела объяснить, что это все не имеет никакого отношения к Малфою и его памяти, как он произнес: — Хочешь, буду твоим трофеем? Его пристальный взгляд, в котором читался скорее вызов, чем насмешка, обжег ее щеки. Гермиона сглотнула, облизнула губы, пропустила дрожь по спине и не нашлась что ответить. Она не хотела, чтобы он был трофеем, но она хотела, чтобы он был ее. — Ты была замужем за Уизли? — тон Малфоя изменился в секунду. Из интригующего он превратился в непривычно резкий. Гермиона кивнула. — Ожидаемо, — медленно, будто разочарованно произнес он и потянулся к листочку мяты, торчащему из стакана с лимонадом. Она чувствовала на себе его взгляд. Малфой впивался в нее, изучал. Этим раздражал сильнее, чем если бы допрашивал. А она следила за его пальцами. Словно магический ритуал, где каждое движение имело смысл и несло за собой изменение: пальцы сжали листок, двинулись по кругу, перетирая; ноготь подцепил короткий стебель, надавил на него, резанул, снова обрисовал круг. Малфой перевел взгляд на свои пальцы и задумчиво хриплым голосом произнёс: — Ты стояла под люстрой, Беллатриса держала у твоего горла нож — это я помню четко. — Малфой резко втянул носом воздух. — Потом… — он свел брови, вспоминая, — выпал фрагмент. Потом Уизли бросился к тебе. Я это увидел. Слишком ярко. — Он ткнул бледным пальцем висок. — Врезалось в память. Я тогда подумал, что ты в безопасности. Рядом с ним. — Малфой положил измученный листок на стол. — Довольно мерзкая мысль, но в то же время спасительная. Все, на что сейчас было способно ее тело, — замереть и не дышать. И Гермиона замерла. Волны жара накрывали ее одна за другой, ладони горели, щеки пылали. Она знала, что он помнит, но не ждала, что он в этом признается. Тем более не ждала, что сделает это так легко. — Добби, — произнесла она одними губами. Малфой вопросительно поднял бровь. — Тот момент, который не смог вспомнить. Добби сбросил на Беллатрису люстру и помог нам сбежать. — Гермиона поправила прядь волос, раздражающе щекотавшую щеку. — Она запустила в него кинжал. Он умер на руках у Гарри. — Гермиона подняла глаза и посмотрела прямо на Малфоя. Их взгляды пересеклись. — Я знаю, что его вызвал ты. Добби успел мне сказать. Он наморщил лоб и ткнул языком щеку, как делал каждый раз, когда задумывался. Если бы Гермиона не знала Малфоя, то ей показалось бы, что он абсолютно спокоен. Но она его знала. Поэтому жилка, бьющаяся на виске, красные пятна на щеках и этот язык, толкающий щеку, выдали напряжение в секунду. — Я налью чай, — он уперся ладонями в стол, но Гермиона резко подалась вперед, обхватила его запястье и сжала с такой силой, что костяшки пальцев побелели. — Нет, Малфой, — она медленно покачала головой. — Мы сейчас поговорим обо всем, а потом я уйду. И больше не вернусь. Но скажу все, что хотела. И услышу от тебя тоже все. — Она резко выдохнула. — Раз уж мы играем во взрослых, будем взрослыми до конца. Под подушечкой ее большого пальца бился его пульс. Не просто бился — он был в агонии. И осознание этого вдруг в секунду изменило все. Гермиона облизнула пересохшие губы, прикрыла на миг глаза и произнесла то, что годами крутила в голове бессонными ночами, то, что червоточиной разъедало ее жизнь. — Я десять лет винила себя в твоей смерти, вспоминала последние слова, которые сказала тебе в лицо. Ненавидела себя за это и не прощала. И даже твоя мать знала об этом. — Глаза защипало, и она с ужасом поняла, что сейчас разревется. — Твоя мать сказала… — голос сорвался. Гермиона прочистила горло. — Она сказала, что ты воспользовался моим советом. Нос защипало тоже. Она сжала ноздри пальцами свободной руки и медленно выдохнула, пропуская воздух через дрожащие губы. Малфой прищурился, отвел взгляд, закусил губу, а потом произнес: — Мать имела в виду не этот совет. Она говорила о магловском мире. Гермионе показалось, что Малфой говорит сквозь толщу воды. Он свел брови и добавил: — Это ты мне тогда предложила спрятаться в нем. Он шевелил губами, она знала каждое слово в этих предложениях, но никак не могла понять смысл. А когда поняла — осознание обрушилось на нее с такой силой, что она раскрыла рот и беззвучно выдохнула, будто от удара в живот. — Мне было больно, — он коротко кивнул, — но я не винил тебя в тех словах. Я их даже понимал. И тогда уже знал, что отомщу. — Он свел брови и поджал губы. Взгляда Гермионы Малфой не боялся — смотрел прямо, спокойно, но совсем не торжествующе. — Я знал — если у меня получится вас оттуда вытащить, ты будешь ненавидеть себя за то, что сказала. И винить. — Он невесело усмехнулся. — А вина — нож, который человек проворачивает в своей ране сам. Гермиона разжала пальцы и отпустила его руку, скользнула подушечками по столешнице, задела стакан, но Малфой успел его подхватить. Опустила голову и уставилась на пустую тарелку. Десять лет она терзала себя из-за надуманной вины. Десять лет с привкусом невозврата. Да, она продолжала жить, любить, смеяться, но где-то там, на дне ее сознания тонким слоем лежал пепел отчаянного сожаления. От него першило в горле, и не вдохнуть полной грудью. И уже тогда он знал, что сделает. Знал — она будет думать, что невольно подтолкнула его к пропасти, и будет ненавидеть себя всю оставшуюся жизнь. — Я лучше пойду, — прохрипела Гермиона и попыталась встать, но перед глазами плыло. Гермиона сглотнула — сухой язык царапнул небо. Она оперлась об угол столешницы, поднялась, подалась вперед, но Малфой, который незаметно переместился за секунду, точно призрак, вдруг оказался перед ней и преградил путь. — Грейнджер. — Его шея была как-то неправильно близко, ключицы торчали в вороте футболки. Гермиона подумала, что он дышит слишком часто для того, кто только что сидел. Сама же она не дышала совсем. — Ты, конечно, — ее голос звучал сипло, каждое слово давалось с трудом, — безупречен в своей мести. Можешь собой гордиться. — Она не поднимала глаз и смотрела только на его острый кадык. — Десять лет я жила с мыслью, что виновата в твоей смерти. И жила бы дальше, если бы не эта случайность. Он молчал, а Гермионе с каждой секундой все сильнее хотелось бежать. — Как я вообще могла бояться за тебя? Ты же всегда все продумывал наперед. И даже мою боль. — Она схватила ртом воздух, на секунду прикрыла глаза и вдруг почувствовала, как горячая ладонь Малфоя легла на ее шею, пальцы коснулись затылка, а сам Малфой оказался ближе настолько, что ее бедро коснулось его бедра. Она чувствовала тепло его тела, запах мяты на его пальцах, жар дыхания, скользящий по скуле. Ноги слабели, сердце заходилось, глаза щипали, но бежать было некуда. — Грейнджер, — его пальцы на ее шее напряглись, Малфой сглотнул — она видела, как дернулся его кадык. — Моя месть была не в том, чтобы ты винила себя в моей смерти, а в том… — он рвано выдохнул, — чтобы ты раскаивалась в своих словах, когда узнала, что я вам помог. Чтобы ты хотела попросить у меня прощения, чтобы поняла, — ей стало почти больно — большой палец давил на скулу, — что я не так ужасен, как ты думала. Она задрала голову и посмотрела прямо ему в глаза. Они горели нездоровым огнем и стали почти черными. — Я и не думал, что тебе не плевать, если я умру. Его сиплый и одновременно хриплый голос царапнул ее горло, будто спичка — полоску серы. В груди вспыхнуло. Гермиона обхватила его запястье и сжала так сильно, как только могла, впилась ногтями. — Плевать? — голос сорвался. — Я бежала в больничное крыло, когда Гарри чуть не убил тебя Сектумсемпрой, я отстирывала твою кровь со своей футболки и давилась слезами после; пыталась забыть твой запах, твой вкус, твой голос, я ненавидела себя за то, что не могла ненавидеть тебя, даже когда знала, что ты сделал. Когда знала, что на тебе метка. Мне было плевать? Слезы потекли по щекам, горло свело от несказанных слов, Гермиона вонзила ногти глубже — ему точно было больно, но Малфой даже не поморщился. Он наклонил голову и коснулся теплыми губами ее виска. Замер на секунду, а потом чуть слышно прошептал: — Почему наши поцелуи всегда со вкусом слез? Она не успела ответить. Он накрыл ее губы своими, и Гермиона обмякла. В секунду, в одно мгновение. Словно вернулась туда, куда шла так долго, и рухнула обессиленная, едва переступив порог. Она ответила ему тут же, будто слезы текли по щекам не из-за него, будто этим поцелуем он искуплял все то невысказанное, непрощенное, незабытое. Его пальцы погрузились в волосы на ее затылке, ее ладонь скользнула по его щеке, покрытой вечерней щетиной. Малфой целовал ее медленно, глубоко, терпеливо. Сдерживая себя, борясь с собой и проигрывая. И Гермиона раскрывалась навстречу, не замечая, как отчаянно цепляется за ворот его футболки, будто боится потерять снова, будто что-то опять разлучит их, разорвет этот поцелуй и уничтожит воспоминания. Его язык скользил по ее губам — Гермиона жадно втягивала его в рот. Она прикусила кончик — Малфой зашипел, она застонала в ответ, наслаждаясь его настоящестью. Он больше не был из ее сна, он был здесь — живой, пылающий, страстный, смелый. Она дрожала, но уже не от страха, а от пожирающего желания стать с ним одним целым, проникнуть в него и позволить ему погрузиться в нее. Она хватала ртом воздух и подставляла шею обжигающе горячему языку. Малфой прошептал что-то, но Гермиона не поняла ни слова. Все ее существо сейчас знало только то, в чем отчаянно нуждалось: вкус его губ, жар его тела, его дыхание, его ладонь на ее груди. Желание, то, что еще минуту назад пылало в ее груди, медленно, но уверенно сползало к животу, и Гермиона поняла, что через секунду потеряет ту нить, которая должна вернуть ее назад. Перед глазами плыло, губы горели, кожа стала такой чувствительной, что едва заметное скольжение языка по ямке между ключицами отдалось где-то между ног. Сила воли — то единственное, что помогало ей всегда, но перед Малфоем пасовала и она. — Подожди, — прошептала Гермиона одними губами. — Мы должны остановиться. — Она не удержалась и впилась в его уже опухшие губы с новой силой. Скользнула языком внутрь, обожглась о кончик его языка и отпрянула. Малфой дышал тяжело и часто, его помутневший взгляд скользил по ее лицу, палец, все еще пахнущий мятой, прошел по нижней губе. — Почему? — прохрипел он. Гермиона повернула голову и посмотрела в сторону: только чтобы не видеть его глаз, его губ, его шеи и скул. Щеки пылали, по телу разливалось такое томительное тепло, что хотелось стонать от наслаждения. Она знала, что стоит вернуться к Малфою — и она уже не сможет выдернуть себя из этого омута. Но не вернуться не могла. Она положила голову ему на плечо и обняла нерешительно, со страхом понимая, что это больше, чем они оба когда-либо могли себе позволить. Это не поцелуи в полумраке коридора, после которых плещешь в лицо ледяной водой, это не украденные у мира взгляды и мимолетные прикосновения, это признание не в страсти, но в чем-то обнажающем уязвимость. — Если мы сейчас не закончим, мы окажемся в постели. А после… — образы их голых тел, переплетающихся на белоснежных простынях, заполнили сознание. Гермиона дрожала, и унять эту дрожь не получалось никак. — А после, — повторила она и вдохнула глубже, утыкаясь носом в его шею, — я не смогу вернуться в свою жизнь. И просить тебя идти со мной не смогу. — Она скользнула ладонью по его груди. — Я прошу тебя меня отпустить. — Подняла голову и выдохнула: — Мне уже этого слишком много. Его руки лежали на ее бедрах — Малфой не сдвинулся ни на дюйм. Он посмотрел на Гермиону долгим пристальным взглядом. — Усни рядом со мной.