У края бездны

Свет ночника падал неровно: искажал линии, путал, завораживал. Искрился во флакончиках духов на туалетном столике, мерцал в хрустальных кристаллах люстры за спиной Гермионы. Это свечение, стук капель дождя о подоконник и тепло, разливающееся по телу, погружали ее в странное состояние потустороннего мира, где она, Гермиона Грейнджер, не знала о войне, не работала в Министерстве, не переживала развод, нелепые попытки первых свиданий и вечера в одиночестве, а была создана, чтобы сидеть здесь, перед большим круглым зеркалом, решая, что будет большей ошибкой: шагнуть в пропасть или отступить от края в последний момент. Она запустила холодные пальцы в волосы и мотнула головой. Считал ли Малфой, что она отвергла его? Знал ли, чего ей стоило остановиться? Понимал ли, что ее собственное тело возненавидело ее в ту секунду так отчаянно, что хотелось закричать от разрывающих грудь эмоций? И теперь, сидя здесь и думая, как решиться и войти в комнату Малфоя, Гермиона абсолютно точно понимала, что повторить совершенный подвиг уже не сможет. Если Малфой притянет ее к себе — она сдастся. В тот первый вечер здесь Гермиона не догадывалась, что снова встанет перед выбором: отдаться своим чувствам или сбежать. Она предполагала, что все закончится, не начавшись: Малфой был другим человеком и, кроме внешнего сходства, как ей казалось, на себя прежнего ничем не походил. Их разговор строился из других слов, других взглядов, улыбок, а не ухмылок; между ними не было боли, страхов и отчаяния. Но она снова сорвалась, а он снова подставил сеть, и была это сеть спасения или сеть ловушки, Гермиона не знала до сих пор. Она не знала, что ждет ее там, но отчаянно этого желала. И так же отчаянно боялась. Как боится и жаждет летчик первого полета, как юная девушка фантазирует и тревожится о первой любви, как беременная женщина мечтает о материнстве и опасается, что не справится. Все они, по сути, желают того, что еще не переживали. И в этом Гермиона ни капли от них не отличалась. Даже когда она сама считала, что предавала своих друзей, она не отдавалась Малфою целиком. Всегда, абсолютно всегда она наступала на черту, но не переступала ее. А теперь была готова забыть о ее существовании. Малфой попросил ее уснуть рядом. Знак полного доверия: сон — момент, когда каждый — будь то зверь или птица — уязвим. И этот момент он хотел прожить с ней. Гермиона прикрыла глаза и медленно выдохнула. Как забыться сном, когда рядом тот, о ком думаешь каждую секунду, чье дыхание ловишь, тот, от чьего запаха плывет пол под ногами? Как сделать вид, что не боишься, будто это не повторится больше никогда? Ей хотелось бы запечатать эту ночь в памяти, закупорить во флакон, записать на пластинку и слушать до тошноты. Но она могла ее только прожить.

***

Она уже по нему тосковала. По его взглядам, по его голосу, по рукам, по запаху. И хотя Малфой сидел сейчас напротив, в нескольких футах от нее, протяни пальцы — дотронешься, Гермиона снова и снова проживала неминуемый момент их скорого расставания. Они были в его комнате, на его постели, напротив друг друга и касались друг друга только взглядами. Черная футболка, черные домашние брюки — Малфой сейчас был похож на себя больше, чем сам это осознавал. — Возможно, — протянул он, — моя мать была не так жестока, как ты. — Его взгляд скользнул по лицу Гермионы. — Ты своих родителей не спрашивала, готовы ли они потерять себя, а она меня уговаривала. И уговорила. Правда, я не знал, когда это случится. Так легче — не ждать часа, а просто жить. Малфой повернул голову и посмотрел в незанавешенное окно, где сейчас ярко светила луна. Она посеребрила его лицо, любя, делая его только красивее: выразительнее, ярче, резче. Хотя резче, наверное, не стоило. Его ладонь легла рядом со стопой Гермионы, и эта близость опалила кожу. А когда его большой палец прошел по изгибу ступни — Гермиона задержала дыхание. Малфой при этом делал вид, что никак своей рукой не управляет, и продолжал смотреть в окно. — Амелия двадцать лет проработала в отделе магического правопорядка — конечно, она знала, какими заклинаниями защищен Мэнор. — Он пожал плечами. — Министерство нечасто меняло приемы и методы. У нее ушло не больше минуты на снятие всех заклинаний и на наш побег. — Она уже тогда передвигалась на коляске? — вырвалось само. Малфой кивнул и толкнул языком щеку, задумавшись на несколько секунд. — Амелии это не мешало никак. На мосту я ей помог: там было лучшее место для трансгрессии. Гермиона с трудом представляла себе, как им двоим удалось скрыться незамеченными, но потом вспомнила, что Малфой Мэнор никто и не охранял. Его обнесли сдерживающими заклинаниями и решили, что этого достаточно. Малфою было некуда идти, и помочь ему тоже было некому. Мальчишку заперли в замке одного, оставив еды и воды. Наверное, поэтому не удивились, когда он решил покончить с собой. А может, и надеялись на это. — И вы перенеслись сюда? Малфой мотнул головой. — В маленькую квартиру на окраине Дублина. Из окна — вид на железнодорожную станцию. И одно полузасохшее дерево. Вот дерево я помню хорошо. — Он опустил руку, взял с пола стакан с водой и сделал два глотка. — Если честно, я был рад забыть об этом месте не меньше, чем о войне и о том, что потерял всех, кого любил. — Он нервно усмехнулся. — Я много спал, мало ел и не выходил на улицу. Еду нам кто-то приносил… — Малфой свел брови, задумавшись. — Очнулся уже здесь. — Снова глотнул воды. — Попытался открыть глаза и увидел картину с лошадьми. — Поморщился. — Отвратительно вульгарную. — Провел ладонью в воздухе, изображая полотно. — Лошади идут на водопой, а рядом с ними женщины в платьях эпохи регентства. Шляпки, зонтики. Я… никак не мог понять, причем здесь женщины. На лошадях даже не было седел. Они вели их на водопой? Он посмотрел на Гермиону, будто ожидая ее ответа, с иронией во взгляде и едва заметной улыбкой на губах. Почему-то именно сейчас ей хотелось уничтожить расстояние между ними, сесть рядом и обнять его. Она представила себе потерянного мальчишку, одинокого, почти сироту, в чужом городе, рядом с чужим человеком и в абсолютно чужой жизни. В груди неприятно царапнуло. От этих мыслей хотелось отмахнуться, отвернуться, сделать вид, что все это выдумки: ей не хотелось пропускать и его боль через себя — это казалось почти невыносимым. — Амелия была рядом? — прошептала Гермиона. Он кивнул. Его рука снова легла поверх ее стопы, и Гермиона не смогла не заметить, как от точки их соприкосновения по телу разлилось тепло. То немногое, что они оба могли себе позволить. — Она была рядом каждый день. — Малфой поднял глаза и посмотрел на стену, куда-то выше головы Гермионы, будто там показывали кадры его воспоминаний. — Я пережил опустошение дважды: когда лишился родителей и когда лишился ее. Все внутри сжалось. Малфоя трудно было жалеть — он не выглядел как тот, кто жалость бы принял. Но его одиночество сквозило во всем вокруг: в комнате Амелии, которую он оставил такой, какой она была при ее жизни, в аккуратно расставленной посуде и разложенных на столе мелочах. В том, что каждый предмет лежал ровно там, где Малфой его оставил: этот предмет просто некому было переложить. Он поджал губы и глубоко вздохнул. — Наверное, стоит рассказать, как Амелия вообще попала в Мэнор и почему согласилась стать… моей тетей, моим другом, наставником, моим… — он пожал плечами, — тем, кого было страшно потерять. Гермиона смотрела на Малфоя и с каждой секундой все больше понимала, что для нее этим человеком сейчас стал как раз он. Ей было страшно его потерять. И их несказанное, несделанное, непрочувствованное. Три фута оказывались непреодолимым расстоянием. — Ты знаешь, кто такой Эдгар Боунс? — Малфой поставил стакан на пол, подтянул к себе ногу и положил ладонь на колено. Сейчас он выглядел так вызывающе идеально, что Гермионе стало неловко на него смотреть. Будто эта поза была им подготовлена и отрепетирована, и, несмотря на серьезность разговора, отмахнуться от этой картины было невозможно. Наверное, Гермиона разглядывала его слишком пристально и откровенно — Малфой поднял подбородок и усмехнулся. — Если ты продолжишь так смотреть — я могу подумать, что нравлюсь тебе. Она смутилась. Неловко улыбнулась и отвела глаза. Кровь хлынула к лицу. Гермиона забыла, как это — перехватывать взгляд и задыхаться от накрывающих эмоций. Ее нужно было спасать. — Эдгар Боунс, — прохрипела она и тут же прочистила горло, — член Ордена Феникса. Погиб в первой Магической войне. Она хорошо помнила фото всех членов Ордена, где рядом с родителями Невилла и Гарри стоял светловолосый улыбающийся мужчина с пышными усами. — Он не погиб, — ровным голосом произнёс Малфой, — он был убит Антонином Долоховым в собственном доме. Там же были убиты его жена и две дочери. По спине пробежал холод. Малфой говорил об этом так формально, будто обсуждал меню соседнего ресторана, но по тому, как нервно его пальцы сжимали и разжимали покрывало, Гермиона понимала, что спокойствие это напускное. — Через пятнадцать лет убить должны были и его сестру — Амелию, но в этот раз задание дали абсолютно бездарному убийце. — Малфой невесело улыбнулся. — У нас это семейное. Он говорил о своем отце. Малфою хотелось выглядеть отстраненным и ироничным, но в его рваных, нервных движениях легко считывалось волнение. Возможно, непрожитая боль, ведь на ее проживание ему отмерили слишком мало времени. Он провел широкой ладонью по бедру, сжал колено и вдруг подался вперёд, чтобы встать. Гермиона наблюдала за ним и отмечала про себя, что Фоули, казалось, двигался немного по-другому. В его действиях было больше широты и небрежной резкости. Совсем немного, но заметно для того, кто знал, как Малфой управляет и палочкой, и метлой. Он потянулся к лампе на прикроватной тумбе и нажал на выключатель — теплый свет согрел комнату. Луна перестала быть ее хозяйкой. Поблекшая на предплечье метка мелькнула всего на секунду, но в голове Гермионы уже пронесся тот вечер, когда она искала ее на теле Малфоя. И не находила. И радовалась непозволительно искренне оттого, что он не был Пожирателем. Но он был. Вызывающе длинные пальцы скользнули по ручке окна и повернули ее в сторону. Вечерняя прохлада пробежала по ногам, поднялась к плечам и повисла где-то над головой. Свежий воздух им обоим был явно необходим. — Убийство — традиционный способ доказать верность той организации, которой мы принадлежали. — Малфой стоял спиной к Гермионе, и только по его напряженным плечам она понимала, что каждое слово ему дается с трудом. — Своеобразное посвящение. Отец должен был выполнить это задание после неудачи в Министерстве. Но опять не смог. — Гермионе показалось, что Малфой усмехнулся. — Он умел манипулировать людьми и обходить закон. Но плохо умел нарушать его. Что-то не сходилось. События тех недель Гермиона помнила плохо: битва в Министерстве стала одним из самых темных пятен в ее памяти. Она отпечаталась не чернилами, а ожогом. Иногда секунды той ночи вспыхивали во снах, и эти сны всегда заканчивались тревожным пробуждением. — Но твоего отца схватили там же. Тонкс запустила в него Ступефай… — Он был под домашним арестом. Наверное, удивление отразилось на лице Гермионы так ярко, что Малфой нервно усмехнулся: — Связи и деньги творят чудеса. — Шумный выдох вышел из легких. — Это были последние дни в Мэноре, когда он пытался делать вид, что все когда-нибудь закончится хорошо. Ей казалось, что Малфой продолжит, но он молчал. Нарушать такую тишину — наносить рану. Она еще долго будет кровоточить разорванными эмоциями. И Гермиона ее не нарушала ровно до той секунды, когда по телу Малфоя не прошла дрожь, он резко закрыл окно и с шумом выдохнул. Трезвая мысль, что дело не только в тревожных воспоминаниях, но и в том, что Малфой не до конца разобрался с тем, кем он на самом деле был и где сейчас находился, ворвалась в разум Гермионы стремительно. Она не успела понять, как ноги оказались на полу, а пальцы вцепились в упругое, неожиданно крепкое плечо. — Драко, — его имя лизнуло язык. Малфой вздрогнул, повернул голову и посмотрел на Гермиону так, будто ожидал увидеть здесь кого-то другого. На секунду ей показалось, что Малфой ее не узнает. — Меня так в последний раз называла мать, — он поднес руку к лицу и накрыл ею глаза. Потер лоб, сжал переносицу и медленно выдохнул. — Почему-то рассказывать сложнее, чем просто вспоминать. Пока крутилось в голове — казалось сном, больной фантазией, но сейчас я точно знаю, что все это было. Эмоции менялись на его лице с такой скоростью, что Гермиона не успевала их распознавать. Боль, отчаяние, опустошение, бессилие… Малфой мотнул головой и будто разом собрался, повел плечами и поджал губы. — В материалах моего дела я не нашел признательного письма отца. Он писал его, чтобы помочь мне, если я окажусь в Азкабане. Гермиона задумалась. Никакого письма в материалах не было. Она о нем даже никогда не слышала. — Я не помню, чтобы твой отец писал письмо. — Точно писал, — Малфой поднял голову и посмотрел на Гермиону уверенным взглядом. Так на нее смотрел Фоули: без двусмысленности и иронии. — Амелия сказала, что именно нужно написать — он не мог этого не сделать. Она не знала, что ответить. Дело Малфоя давно лежало в архиве, и в него никто не заглядывал. Кроме нее. Тогда. И пару дней назад. — Сейчас это уже не так важно. Срок давности на исходе, и к материалам дела вряд ли станут возвращаться. Малфой задумчиво закусил щеку и свел брови. Что-то в выражении его лица ей не понравилось. Он смотрел на нее, но сквозь нее. Будто обдумывая что-то или вспоминая тех, кто ушел из его жизни навсегда. — Если не хочешь сейчас говорить об Амелии, родителях и всем, что тогда произошло, мы можем поговорить потом. — Гермиона встала спиной к подоконнику. — Лучше сейчас. Пока ты здесь. В груди что-то сжалось, подпрыгнуло и гадко ударилось о ребра. Гермиона кивнула. «Пока ты здесь». «Здесь» оставалось недолго. Мысли заметались в голове: нужно было поймать хотя бы одну цельную и оформленную, чтобы продолжить разговор и не выдать отчаянной тоски по этой секунде рядом с ним там, в будущем. — В газетах писали, — хриплым голосом начала Гермиона, — что истерзанное тело Амелии было найдено в ее доме. Что убил ее лично Волдеморт. — Она смотрела чуть выше плеча Малфоя и всеми силами делала вид, что ее никак не беспокоит его близость и острое желание коснуться его не жжет ладони. — Фантазии Фаджа. — Малфой смотрел прямо на нее — и этот взгляд волновал. — Он хотел показать, что Министерство тоже борется и тоже несет потери. А имя Темн… Волдеморта, — почти выдавил из себя он, — добавляло весомости всему происходящему. На самом деле Амелия была очередной разменной монетой и способом искупления для моего отца. Но кто же знал, что он такой человечный. Малфой цокнул языком и замотал головой. — Он не смог ее убить? — произнесла Гермиона с сомнением. — Он не смог ее добить, — ответил Малфой почти с отчаянием. Снова тяжелый вздох. Рука с длинными пальцами скользнула по лицу, потерла лоб и откинула вызывающе светлую челку. Малфой отступил назад и сел на кровать. Опустил голову и сложил руки на коленях. Каждое слово било сильнее предыдущего. Не так Гермиона хотела провести их последний вечер. — Отца сопровождал Долохов. — Он невесело усмехнулся. — Конечно, Долохов — ему нравилось убивать, нравилось смотреть, как убивают. И отцу не доверяли. — Бледный палец зацепился за складку на покрывале. — Правильно делали. Болезненная тишина тревожила. Гермиона ловила каждое слово, ярко представляя, что происходило там, в доме Боунс, темной летней ночью. Одинокая женщина против Пожирателей смерти. — Единственный удар, который сбил Амелию с ног навсегда, нанес Долохов. Но она ударила его в ответ. Оглушила, обездвижила. Отец… — Малфой неопределенно провел рукой в воздухе, — думаю, он не понимал, что делать. Убить он ее не мог, оставить в живых тоже. Он схватил Долохова и перенес его в дом Алисии Хоггарт — ты, скорее всего, ее не знаешь, она не была Пожирателем, но умела исцелять и была любовницей Долохова. Малфой поднял глаза, посмотрел на Гермиону. И от этого взгляда кровь в венах заледенела. Он точно не был здесь. Серые тени на бледном лице играли причудливо и пугающе, и так большие глаза казались огромными, губы почти обескровлены. — Я думаю, отец надеялся, что Амелия будет мертва, когда он вернется в ее дом. Что ему не придется ничего делать и ничего решать. Но она оказалась жива. И тогда он встал перед выбором: убить или сделать вид, что убил. — Он инсценировал ее смерть, — Гермиона сцепила на груди руки, — это я поняла. Откуда взял труп? Малфой пожал плечами. — В Лондоне всегда можно купить труп. Она сглотнула. — Он перенес ее в Мэнор? Малфой кивнул. — И передал в руки моей матери. А она была целительницей куда лучше, чем Алисия Хоггарт. Голова шла кругом. Семья Малфоев инсценировала смерть Амелии Боунс, спрятав ее в своем доме, исцелив от ран, нанесенных Пожирателем, который когда-то убил ее родного брата. И в этом не было благородства, в этом была неспособность причинить абсолютное зло. Гермиона подалась назад — подоконник впился в ягодицы. От окна веяло прохладой — спина покрывалась мурашками, тело знобило. Возможно, прохлада здесь была не при чем. — И Амелия согласилась жить у вас? Не пыталась сбежать или оказать сопротивление? Как-то… подать знак, что она жива? — Гермиона говорила в пустоту, глядя прямо перед собой. — Я просто не могу поверить, что такой человек, как она, согласилась скрываться в доме Пожирателей, пусть и тех, кто не убил ее, кто попытался спасти, но… — Почти полгода она провела в забытьи. — Малфой запустил пальцы в волосы. — Отца тогда уже посадили в Азкабан, я принял метку, получил задание и уехал в школу. Амелия осталась с матерью. А горе, знаешь, сближает. — Он повернул голову и посмотрел на Гермиону. Его взгляд чувствовался кожей. Внимательный и спокойный. Словно Малфой отслеживал ее мысли и реакции, словно хотел понять, верит ли она ему и что чувствует на самом деле. А Гермиона была растеряна. Все звучало логично — и одновременно с этим невероятно. Истерзанная зубами губа закровоточила. Язык лизнул ранку — Гермиона вынырнула из размышлений. — А уже после нашей победы? Она… Почему она не вернулась? Авроры обследовали Мэнор? Они не нашли ее? Губы Малфоя растянулись в улыбке, которая выражала скорее сожаление, чем грусть. Будто слова Гермиона срывали корку с уже заживающей раны. — Амелия была сложным человеком. Со своими взглядами, непоколебимыми принципами и не всегда понятной логикой. То, что нам с тобой может показаться странным, для нее было единственно правильным. Ты не читала письмо, которое она написала мне? Гермиона замотала головой. — Я искала там подсказку, каким заклинанием стерли твою память, но быстро поняла, что оно личное. Личные письма я не читаю. Малфой усмехнулся и медленно кивнул. — Гриффиндорское благородство? — Собственные принципы. Он отклонился назад, оперевшись на ладони, и прищурился, будто оценивая, насколько слова Гермионы правдивы. Его взгляд скользнул по ее закушенной губе, по рукам, сложенным на груди, по скрещенным ногам. — Они заключили сделку, — внезапно резко произнёс Малфой. — Жизнь Долохова в обмен на мою. Повисшая тишина зазвенела. Гермиона сглотнула. Затылок кольнуло. — Долохов должен был погибнуть в битве. В обмен на его смерть Амелия обещала позаботиться обо мне. — Малфой нервно дернул подбородком. — Неважно, кто бы победил. Он медленно, глубоко вздохнул, повернул голову и поправил подушку, будто она сейчас была самым важным и значимым в его жизни. — Твои родители должны были убить Долохова? — выдавила Гермиона. — Да. — Но его убил Флитвик. — Это же не их вина, что он оказался таким… прытким. — Малфой качнул головой. — Большие результаты малыми тратами — почти девиз Малфоев. — А если бы победил Волдеморт? Он медленно повернул голову и посмотрел на Гермиону так, что по позвоночнику пробежал холод. — Мать считала, что моя судьба предрешена. И ничего хорошего меня не ждет ни в одном, ни в другом случае. Она надеялась, что мне удастся сбежать. Но я… — Малфой отвернулся, лицо его на секунду исказилось, — лучше бы выбрал участь отца. Одно дело знать, что ты потерял все, и пытаться начать жизнь заново, другое — знать, что те, кого ты любишь, в аду, пока ты ешь пиццу со студенческими друзьями. Ее сковал ужас. Она и правда могла его потерять. Навсегда. Он был готов умереть, исчезнуть, потерять все… хотя что ему было терять? — Она говорила, что считала себя обязанной защитить меня. Может, она ко мне привязалась, как привязываешься к тому, кто от тебя зависит. — Он едва заметно пожал плечами. — Но мне кажется, было еще что-то. — Царапнул зубами кожу губ. — Амелия была амбициозным человеком. И я думаю, ей хотелось проверить, сможет ли сделать человека даже из меня. — Почему «даже»? — Ты знаешь, — он усмехнулся, будто говоря «не стоит отрицать очевидное». Гермиона наклонила голову и позволила себе задержать на Малфое взгляд дольше, чем стоило. События их прошлого промелькнули перед глазами одно за другим, словно кадры старой пленки. И за каждым из этих кадров были ее чувства. Разные. И всегда яркие. Гермиона шагнула вперед и оказалась прямо перед Малфоем. Он задрал голову, чтобы смотреть ей в глаза, и сейчас устоять перед ним было почти невозможно. Гермиона протянула руку и коснулась его щеки. — Ты всегда им был, — прошептала она, стараясь не замечать, как бешено бьется в груди сердце. — Но всегда этого боялся. Малфой повернул голову — его горячие губы коснулись ее ладони, и сердце замерло.

***

Ноги утопали в песке, легким не хватало воздуха. Глаза видели только звездное небо и край земли. Гермиона шла к нему. Она знала, что там, за этой скалой, будет обрыв. И там ей придется сделать выбор: еще один шаг вперед или тысячи назад. Быть счастливым — трудно. Счастье нужно заметить. А потом цепляться за него, держать крепко и постоянно бояться потерять. Быть несчастным — намного легче. Иногда для этого нужно просто быть. Принимать свои страдания как эликсир по вене: парализующий, отравляющий, разлагающий. Сейчас Гермионе было трудно: ей приходилось идти. Тело молило об отдыхе, тело хотело лежать на теплом песке и растворяться в бездействии. Графитовая скала скребла небо, спускалась отвалившимися от стены валунами к обрыву. Тьма за краем манила силой, тишиной и покоем. Тягучим миром вечности. Гермиона знала, что ее зов станет сильнее — стоит лишь подойти и опустить голову. Но взгляд в эту тьму был взглядом в себя, туда, где в каждом живет вечность. Когда силы почти иссякли и казалось, что жизнь ее закончится здесь, у гладкого валуна, в спину подул ветер. Тот самый, попутный. Тот, который толкает вперед и дает время передохнуть. Еще десяток шагов — и стопы коснулись тверди. Все разом замерло. В ее фантазиях все было другим: и край ее мира, и тьма, перед которой она окажется бессильна, и зов, который должен был оглушать. Но он шептал. Так успокаивающе, так близко, будто ему можно довериться, протянуть руку, шагнуть и лететь тысячи лет то ли вниз, то ли вперед, то ли ввысь… Ей вдруг стало легко. И решение разом ворвалось в сознание. Она шла так долго только с одной целью: узнать, как это — быть по-настоящему. Не в мечтах, не в фантазиях, не в страхах, не в одной из миллионов несбывшихся вероятностей. Чувствовать реальность своего существования каждой клеткой, каждым нервом, каждым вдохом и выдохом. Ее накрывали волны тепла, и невидимая сила держала за руку. Гермиона зажмурилась. Замерла. И шагнула вперед.

***

Она схватила ртом воздух, вздрогнула, всхлипнула и оказалась прижатой к теплому, сильному, спокойному. Та сила, что была рядом во сне, — пронеслось в голове. — Гермиона, — тот же голос. Ей понадобилось не меньше пяти секунд, чтобы понять, где она находится и рядом с кем. Горячие пальцы убрали волосы от лица, и дышать стало легче. — Малф… — выдохнула она, оглушенная заходящимся сердцем. — Малфой, — получилось уже увереннее. Он отстранился. Зашуршало одеяло, кровать негромко скрипнула, хватка ослабла. — Я включу ночник, — произнес он низко. Она не сказала ничего — только медленно выдохнула. Гермиона раньше часто просыпалась от кошмаров. Спина оказывалась мокрой от холодного липкого пота, сердце колотилось, и хотелось скорее забыть обо всем, что привиделось. Но этот сон был другим. И пробуждение тоже. В этот раз она очнулась от чувства падения, но это падение не было фатальным, оно было желанным, оно намного больше было полетом. И теперь по венам бежал не страх, а волшебное волнение восторга. Им хотелось делиться со всем вокруг, передать это чувство Малфою, заразить его. По комнате осторожно, будто боясь нарушить идеальную ночь начала лета, разлился теплый свет. — Кошмар? — спросил Малфой. Он сидел на постели совсем рядом, так близко, что Гермиона чувствовала плечом тепло его тела. Она мотнула головой. — Яркий сон. — Сглотнула. — Ты не спал? — Не смог. — Замолчал на секунду, не отводя глаз. — И не хотел. Ее край света. Тот, о котором мечтала, тот, которого боялась, тот, мысль о котором парализовывала. Ее накрыло жаром, хотя дышать и так уже было трудно. Казалось, и чувства, и мысли, и нервы были обнажены, уязвимы, уже почти ранены. Тело била мелкая дрожь. — Обними меня, — прошептала Гермиона одними губами, — мне кажется, я сейчас исчезну. Она не знала, понял ли он, о чем она говорила, посчитал ли бредом ее слова, но ни во взгляде Малфоя, ни в его жесте не было сомнения, когда он опустился рядом, притянул ее к себе и его руки сомкнулись на ее спине. От него пахло теплом и чистотой, но не идеальной, а той, которая успела приобрести облик человека. Сквозь эту свежесть проступало ощущение живого и настоящего, взволнованного и чувствующего. Гермиона уткнулась в шею Малфоя и втянула носом воздух. Малфой вздрогнул — она вцепилась в него крепче. На секунду испугалась, что сейчас он отстранится, вспомнит, как она просила его остановиться, и решит не рисковать, но Малфой не двигался. Жилка на его шее билась так часто, что по ее движению Гермиона могла отмерять удары собственного сердца, которое сейчас заходилось в груди. Горячие ладони прожигали спину, острые колени упирались в ноги, но ярче всего Гермиона чувствовала одно — она могла бы сейчас умереть. Погрузиться в эту эйфорию, наполнить легкие его запахом, укутаться в тепло его тела, стать с ним одним целым и исчезнуть. Или наоборот? Ожить? Его ладонь двинулась вдоль позвоночника, рассыпая по телу мурашки, — Гермиона коротко выдохнула. Ее пальцы погрузились в волосы на затылке Малфоя, и теплая волна удовольствия накрыла с головой. Почти незаметная ласка, но такая яркая сейчас — когда прикосновение подушечки пальца к голой коже стало признанием. Едва заметное движение головы: Гермиона потерлась щекой о щеку Малфоя, покрытую легкой щетиной, и тихий стон глухо прозвучал в его горле. — Гермиона, — горячий выдох опалил ухо. От звука ее имени, произнесенного Малфоем вот так — хрипло, полушепотом — перехватило дыхание. Объятия стали крепче. Она дрожала. Это был не озноб, это была сладкая дрожь предвкушения, когда ты в шаге от желаемого, но томишь себя, сдерживаешь, чтобы потом в одну секунду сорваться. Она чувствовала и его дрожь тоже. — Я сказала тебе, что боюсь, — прошептала Гермиона. — Боюсь, что не смогу вернуться, боюсь, что буду страдать. — Она снова прикрыла глаза и потерлась щекой о его щеку. — Но храбрость невозможна без страха. Она повернула голову, прижалась губами к уголку его горячих губ, провела ладонями по пояснице, лопатке, плечам и наконец почувствовала его тело по-настоящему: не осторожно, будто боясь позволить себе больше, а позволяя, без стыда, без оглядки, без сожалений. Пальцы впились в крепкие плечи, Гермиона мазнула кончиком носа по коже между челюстью и шеей — там, где человеческий запах ощущается острее всего, и почувствовала, как Малфой окаменел. Его тело в секунду напряглось, затвердело. — Это какая-то тонкая месть? — прохрипел он. Безумное опьянение овладело ею, вскружило голову и разлило горячую кровь по венам. Сейчас Гермиона абсолютно точно понимала, что назад пути нет. Она не отпустит его. Не потому, что это правильно, а потому, что по-другому она перестанет дышать. Нет, она не умрет. Но то дыхание жизни, которое она чувствовала рядом с ним все эти дни, иссякнет, если сейчас разжать объятия и уйти. — Может, потом я буду страдать. Но иначе — я начну страдать уже сейчас. — Она коснулась ладонью его щеки, провела пальцами по виску, отбросила волосы, упавшие на лоб. — Я не хочу целовать тебя урывками. В отчаянии, в страхе, в слезах. Я не хочу умереть и не узнать, как это… Малфой отстранился, но только чтобы заглянуть ей в глаза. В полумраке спальни его глаза чернели и блестели одновременно. Он дышал тяжело и часто — горячий воздух касался лба Гермионы. Влажные губы приоткрылись, взгляд блуждал по ее лицу, будто изучая. Будто до этой секунды Малфой был уверен, что в его объятиях лежит кто-то другой. — Ты снилась мне. — Сейчас? — Нет. Давно. — Он сглотнул. — Не твое лицо, не тело, а ощущение тебя. И вот этот изгиб. — Подушечкой пальца Малфой провел линию вдоль шеи от плеча к мочке уха. — Я видел его. Я чувствовал вкус твоей кожи. Его горячие губы коснулись ключицы, скользнули к ямочке под шеей, мазнули линию подбородка, сомкнулись на чувствительной точке под линией челюсти, и Гермионе показалось, что она летит вниз. В ту самую пропасть из ее сна, где ждало вечное и непознанное. Она крепче вжалась в его тело, боясь отпустить, но этого, конечно, было совсем недостаточно. Ей хотелось забраться ему под кожу, пропитаться им, проникнуть в разум, овладеть и одновременно с этим отдаться. Чтобы он тоже был в ней, всеми клетками, осязаемыми и чувственными. Чтобы он знал, насколько сильно сейчас нужен, чтобы не сомневался, что в ней не осталось сомнения — и даже самый жестокий цензор ее поступков отступил. Что она обезоружена и обессилена, и только его поцелуй может спасти ее от забвения. — Поцелуй меня, — прошептала она и потянулась к нему так отчаянно искренне, что самой стало страшно. Он перевернул ее на спину, завел руки за голову, сцепил ее запястья крепкими пальцами, будто приковывая к кровати, и накрыл ее губы своими. Малфой дрожал. И осознание этого пронзило Гермиону с такой силой, что она выгнулась ему навстречу, только чтобы почувствовать эту дрожь своим телом, чтобы поверить, что в пропасть она падает не одна. Что руки их сцеплены и дыхание одно на двоих. Хватка ослабла, запястья выскользнули из кольца его пальцев, Гермиона обхватила лицо Малфоя ладонями и застонала от волны нежности, накрывшей их обоих словно невесомым одеялом. Эта нежность не давала вдохнуть, она утягивала все глубже и глубже. И их поцелуи становились глубже с каждой секундой. Они то замирали, то срывались, погружаясь друг в друга, пробовали на вкус, на ощупь, на звук. Горячие пальцы коснулись тонкой полоски голого живота, и Гермиона вздрогнула. Никогда мужское тело не будоражило ее так, даже в тот первый раз, когда она не знала, куда деть руки, и закрывала глаза от неловкости. Даже тогда она не трепетала и не чувствовала так остро, что все происходящее между ней и другим человеком пронизано одной длинной нитью, связывающей прошлое и настоящее, жизнь и смерть, страх и безрассудство. Рука двинулась вверх, задирая тонкую майку. Мурашки бежали по груди и бедрам, соски твердели, кончики пальцев покалывало. Ненужная ткань полетела в сторону, и Гермиона впервые поняла, что такое взгляд, который чувствуешь кожей. Малфой разглядывал ее бесстыдно и жадно, но от этого взгляда почему-то не хотелось скрыться. В нем сквозило восхищение, смешанное с удивлением. Палец обвел полушарие груди, поднялся к соску, обвел и его — дрожь снова пробежала по телу. Гермиона перестала пытаться ее скрыть. Ей казалось, что ничего откровеннее в ее жизни не было. Она была не просто обнажена, она была предоставлена его взгляду. Ей хотелось спросить, о чем он думает сейчас, представлял ли ее когда-нибудь вот так: лежащей перед ним, голой и телом, и чувствами. Превзошла ли реальность фантазии? Но Гермиона успела только застонать, когда горячий рот Малфоя накрыл вершину ее груди, провел по ней языком и втянул внутрь. Жар разлился по ногам и рукам в секунду. Все то, что копилось внутри, закручивая напряжение, сорвалось, перехватывая дыхание, выжигая из головы любую мысль. Гермиона вцепилась в футболку Малфоя и потянула ее на себя. Она остро желала чувствовать его кожу своей, изучать его руками, глазами, губами, так, как только что делал он. Все происходящее между ними могло случиться давно. Сотни поцелуев назад. Там, на больничной кровати через стенку от спящей Помфри, или раньше, под балдахином в спальне Гриффиндора. Но должно было случиться именно теперь. Потому что теперь у них был шанс. Теперь у их поцелуев не было привкуса горечи. Ее грудь была прижата к его груди, ее живот касался его живота, язык Малфоя скользил по ее шее, а Гермиона уставала стонать. Она терялась в ощущениях, забывала дышать и выныривала из этого омута за порцией воздуха, только чтобы продержаться дольше. И только когда пояс ее пижамных брюк спустился по бедрам к коленям, Гермиона поняла, что все ее существо сейчас стремится к одному: стать единым с тем человеком, дыхание которого опаляло живот. У нее не было сомнений, что тело ее готово так же, как ее сердце, как ее мысли и желания. Ни капли сомнения. Так редко, что почти никогда. Она замешкалась, только когда Малфой потянулся к тумбочке: в сумочке Гермионы лежала защита эффективнее. Один взмах палочки, и зелье оказалось в ее руках. Почти забытый вкус. — Не думала, что пригодится, — произнесла она, слизывая вишневую жидкость с губ. — Не собиралась заниматься сексом в ближайшие сто лет. Пузырек оказался на тумбочке, а Гермиона — под Малфоем. Он провел большим пальцем по ее скуле, а потом прошептал: — Мне кажется, мы занимаемся совсем не им. Любовь… Она не могла это произнести, она не могла об этом даже подумать. Гнала это слово из своих мыслей с такой силой, что оно оставляло выжженный след. Ей нельзя было его любить. Ни тогда — ни теперь. А когда он вошел в нее, плавно и уверенно, Гермиона замерла и на секунду перестала дышать. Где-то за пределами ее сознания она услышала стон. Горячие губы прижались к ее губам, язык скользнул в рот, и сопротивляться своим чувствам оказалось бессмысленно. Она не помнила, когда в последний раз занималась любовью так исступленно, будто мир вокруг исчез, будто в нем больше нет ни звуков, ни живых существ, будто все вокруг создано, чтобы сейчас внутри Гермионы разливался жар и неподвластное ее воле желание двигаться навстречу. Наверное, на его плечах оставались алые полосы от ее ногтей, наверное, на ее шее краснели следы его губ, наверное, его оглушили звуки, которые вырывались из горла Гермионы, но ей самой были совсем неслышны. Он менял темп, приподнимал ее бедра, ласкал грудь и клитор, только все это сейчас меркло на фоне того абсолютного восторга, которое ее тело испытывало от близости с ним. От полного принятия и погружения, от головокружения и нехватки воздуха, от звука столкновения их бедер. От вкуса его кожи и губ, от жаркого дыхания и откровенного шепота. И самая яркая вспышка, ослепляющая Гермиону мгновение за мгновением, зарождалась там, где пальцы Малфоя были переплетены с ее. Он начал замедляться, и она поняла, что его оргазм близок — Малфой благородно давал ей возможность догнать его, но сейчас это было совсем не важно. Будто с ее оргазмом все закончится, будто эта ночь станет «одной из», такой же, как многие другие, когда любовники, удовлетворенные и разморенные негой, засыпают в объятиях друг друга. Гермионе этого было одновременно много и совсем недостаточно. Она толкнулась ему навстречу, давая понять, что хочет быстрее. Быстрее, сильнее, ярче… почти до хрипа, почти до слез, а когда Малфой замер — она замерла тоже. А потом, сцеловывая влагу с его висков, три раза умерла и два воскресла.

***

Тем утром она не стала его будить. Собрала вещи, оделась, заправила постель в спальне Амелии и вышла из дома, аккуратно закрыв за собой дверь. На столе Гермиона оставила короткую записку, в которой еще раз записала свой номер и напомнила о дате, после которой дело Малфоя не может быть возобновлено, даже если он вернется. Ей казалось, что она сделала все, чтобы не провалиться в тоску и ненависть к себе, даже если он не напишет больше никогда. Но спустя три недели тишины, стоя перед зеркалом в ванной, Гермиона призналась самой себе, что сердце ее, кажется, больше не жизнеспособно.