Если ты когда-нибудь меня простишь

Красный мяч с широкой синей полосой ударился о кирпичную стену дома, отскочил и попал в ловкие руки шестилетней девочки. Девочку звали Агнес, она жила в доме напротив. Ее волосы всегда были перевязаны бантом, а на ночь она выпивала стакан молока — окно ее комнаты смотрело в окно спальни Гермионы. Наверное, молоко помогало Агнес быстрее заснуть. У Гермионы стакана молока не было. Наверное, поэтому последний месяц она спала так плохо, что утром с трудом отрывала голову от подушки и еще четверть часа сидела за столом, глядя в одну точку. Есть не хотелось, шевелиться — тоже. Она стояла перед окном, выходящим на улицу, смотрела, как Агнес увлеченно долбит мячом о стену, и думала, как много в этом ребенке энергии, хотя в ней совсем не было волшебства. В Гермионе волшебства было достаточно, но сил, чтобы сварить кофе — ни капли. Секундная стрелка шла по своему привычному кругу, отмеряя пустоту в душе Гермионы. С каждым щелчком ее становилось больше. Гермиона не знала, что с пустотой бывает так. Уже позже, когда кофе все же оказался в чашке и нужно было добавить сливки, она плеснула слишком много. Часть жидкости пролилась на стол, а часть оказалась настолько молочной, что Гермиону замутило. Спустя полчаса, когда входная дверь захлопнулась, в раковине остались закоптившаяся турка и разбитая чашка в луже кофе со сливками.

***

Календарь в ее кабинете отсчитывал день падением тяжелой деревяшки с названием месяца и номером дня. Деревяшка вспыхивала в воздухе и исчезала на полпути к полу. Этот странный шумный ритуал Гермионе всегда нравился. Но не теперь. Каждое падение отсчитывало еще один день, когда ее телефон молчал, а расстояние между ней и Малфоем неудержимо росло. Она могла бы написать сама, могла бы задать вопрос безликий и формальный, рассказать, что гномы обратились в Министерство с прошением о защите прав на международном чемпионате по садовой маскировке, и надеяться, что Малфою это покажется забавным. Что он отпустит остроумный комментарий и спросит о чем-нибудь ее в ответ. Но Гермиона не любила игры. Ни с людьми, ни с чувствами. Ей было проще принять, что Малфой свой выбор сделал и решил не мучить их обоих долгим неловким прощанием, чем цепляться за мгновения словесной близости с ним. Конечно, где-то глубоко внутри теплилась вера, что Малфой выжидает время. Срок давности его дела истекал через десять дней, и он мог вернуться на одиннадцатый, но объяснить себе, почему за это время он не нашел минуты, чтобы написать ей несколько слов, Гермиона не могла. Под землей невозможно открыть окно и вдохнуть свежий воздух. Все, что ты видишь за, как тебе кажется, прозрачным стеклом, — иллюзия. И проливной дождь, и палящее солнце, и хлопья снега — волшебство, созданное Отделом магического хозяйства. Но иногда Гермиона об этом забывала. Она оправдывала свое настроение пасмурным небом, нависающими облаками, туманом, моросью. Она держалась за эти признаки непогоды как за ширму, которая скрывала болезненную правду. День едва перевалил за половину, обед манил своей близостью, а пачка пергаментов, которыми был завален стол еще ранним утром, неумолимо таяла. У Гермионы отлично получалось забываться, ныряя в работу. Механические движения: подписать, поставить печать, пересчитать, заполнить бланки исследований. Только не анализировать, не вдумываться, не строить теории — тогда мысли липли друг к другу и превращались в неровный ком, который снова и снова катился куда-то, где перед глазами возникал образ человека с разными именами. Когда дверь открылась, Гермиона не подняла глаза. Ее кабинет часто путали с соседней дверью — Отделом магических находок, и здороваться с каждым, кто не умел читать таблички на стене, она устала. Спустя пару секунд дверь обычно закрывалась и по коридору слышались суетливые шаги. Но не в этот раз. Дверь захлопнулась, кто-то с шумом выдохнул, а потом прозвучал взволнованный голос: — Гермиона, ты только не волнуйся. Обычно именно с этих слов начиналась катастрофа, с которой предстояло справляться следующие несколько недель. Усталость навалилась на плечи так ощутимо, что показалось, будто она приняла физический облик. Гермиона отложила подписанный пергамент и подняла голову. Напротив стола, прижавшись спиной к двери, стояла Падма. Грудь ее тяжело вздымалась, черный блестящий локон прилип ко лбу, атласная юбка перекрутилась, и теперь задний шов торчал где-то сбоку. Падма была человеком выдержанным, цельным и иногда чересчур рассудительным, но сейчас волнение захватывало ее с такой силой, что кончик палочки потрескивал от разрядов магии. Она поправила волосы, промокнула тыльной стороной ладони кожу над губой и в три шага преодолела расстояние между дверью и столом. Задумалась на секунду и опустилась на стул для посетителей. — Все лучше, чем может показаться на первый взгляд. Все в безопасности, беспокоиться не о чем, — голос Падмы звучал почти ровно, и при желании ей можно было даже поверить, но тревога, которая плескалась в крови Гермионы последние пару месяцев, взлетела и зазвенела, ладони вмиг обожгло, а голова пошла кругом. — Что случилось? — вышло сдавленно и сипло. — Драко Малфой вернулся. Комната поплыла перед глазами, сознание отделилось от тела, взлетело под потолок, задержалось там, а потом стремительно вернулось в привычную оболочку. Поверх руки Гермионы легла ладонь с алыми ногтями. Сейчас они походили на когти хищной птицы. Падма что-то говорила, но разобрать слова было сложно: они звучали как из-под воды. Гермиона подняла голову и посмотрела на стену, где привычно висел календарь. До даты, когда Малфой мог вернуться без последствий, оставалось десять дней. Она не могла ошибиться. Он тоже не мог. — …появился у входа в Министерство, назвал свое имя, но ему, конечно, никто не поверил. Получается, ты все это время была права. — Ты его видела? — Рука Гермионы выскользнула из-под ладони Падмы. В эту секунду голову пронзила страшная, пугающая мысль. Если Малфой пришел не сам? Если его поймали? Если за Гермионой следили и она привела их к нему? Может, поэтому он не мог написать? Его допрашивали? Но Падма только что сказала, что он пришел сам. Паника захлестывала и не давала ясно мыслить. — Ты видела его? — голос дрогнул. Падма растерянно кивнула. Участие на ее лице сменилось беспокойством. Она вглядывалась в глаза Гермионы, пытаясь найти в них эмоции, которых там, очевидно, быть не могло. — Я видела, как его вели по коридору. Точнее, он шел сам, в сопровождении… — Как он выглядел? — теперь прозвучало резко. Перед глазами возник образ Малфоя с поникшей головой, в браслетах, сдерживающих магию, может, с садинами на лице, руках. В груди защемило. — Хорошо выглядел. Как Малфой. — Падма неловко пожала плечами. — Весь в черном, прическа идеальная, туфли начищены. На изможденного и страдающего не похож. Видимо, скрывался где-то в уютном месте. Но не на юге. — Она поймала взгляд Гермионы и снова пожала плечами. — Такой же бледный. В ушах гудело, сердце тяжело билось в груди, на лбу выступила испарина. Хорошо, что Падма воспринимала реакцию Гермионы как-то по-своему и перед ней не нужно было оправдываться. Мысли роились в голове, и контролировать свои эмоции не получалось никак. — Где он сейчас? — Гермиона зачем-то выдвинула ящик стола и начала что-то в нем искать. Разум как будто упустил мысль, о которой уже знало подсознание: пальцы перебирали и отбрасывали ненужные предметы, а какой из них нужный, Гермиона понять еще не успела. — Его вели в зал Визенгамота, наверное, для допроса. Допрос. Если на нем будут применять сыворотку правды, ему придется рассказать и о Гермионе тоже. А если омут памяти? Рука замерла над блокнотом в коричневом кожаном переплете — он был нужным предметом. Блокнот, в который Гермиона записывала все этапы восстановления памяти Малфоя, свои мысли и наблюдения за ним. — Пару месяцев назад ты просила меня достать его дело, а сейчас его и правда вернут из архива. Такое совпадение… — протянула Падма. — Странно, да? Гермиона подняла глаза. Падма смотрела на нее внимательно, изучающе, наклонив голову, будто пытаясь заметить то, чего не видела раньше. Под этим взглядом хотелось поежиться. Но в эту секунду Гермиона ясно поняла одно: ей не страшно, если вся правда вскроется, ей страшно, если Малфой окажется в Азкабане. И это будет уже ее, Гермионы, вина. Если бы она не вмешалась, если бы не оказалась на пороге его дома, если бы не питала его магию своей, то память к Малфою все равно бы вернулась, но вовремя. С ночными видениями, с непониманием и страхами, но медленно, щадяще и только тогда, когда возвращение его стало бы безопасным. Но совершенное не отмотать назад. — Ничего странного в этом нет. — Гермиона взяла блокнот и с грохотом задвинула ящик. — Я десять лет говорила, что Малфой жив. И это вам тоже казалось странным. А я всего лишь оказалась права. Снова. Она встала, одернула брюки, закрепила палочку на поясе и кивнула в сторону выхода, прозрачно намекая, что ее кабинет пора покинуть всем.

***

Перед высокой дверью зала Визенгамота Гермиона на секунду замерла. Ей стоило отдышаться и обуздать эмоции. Падма стояла рядом и раздражала самим фактом своего существования. Она задавала миллион глупых вопросов, выдвигала нелепые предположения и пару раз пыталась поддерживающие взять Гермиону за руку. Это раздражало еще сильнее. Экстренно собранное заседание, к счастью, было открытым: видимо, посмотреть на воскресшего Малфоя хотелось многим, поэтому появление Гермионы Грейнджер не должно было показаться неожиданным. Она не боялась их взглядов, она боялась взгляда Малфоя. Точнее, того, что в нем могло измениться. За то время, пока ее телефон молчал, Малфой мог передумать, переосмыслить их связь, их разговоры, свое прошлое. Сейчас перед ней мог сидеть совсем другой человек. Он вообще мог уже забыть, что произошло между ними. Гермиона не верила, что Малфой не писал, потому что обиделся на ее молчаливый уход. Они оба пережили достаточно, чтобы позволить недопониманию разрушить важное. Один медленный вдох и такой же медленный выдох. Пальцы обхватили ручку двери и потянули на себя. Деревянный стул с ручками и высокой спинкой, наверняка отвратительно неудобный, но Малфой на нем выглядел так, будто ничего комфортнее в его жизни не было. Черный костюм, аккуратно уложенные, абсолютно белые волосы, начищенные туфли — Падма описала Малфоя точно. Он повернул голову на миг, мазнул по Гермионе взглядом, не выражающим абсолютно ничего, и снова посмотрел на Джона Долиша, которому доверили вести экстренное заседание. Все трибуны перед Малфоем были заняты сотрудниками Визенгамота, трибуны, с которых его было видно хотя бы в профиль, — сотрудниками других отделов, несколько свободных мест оставалось за его спиной на верхних ярусах, но когда Гермиона двинулась вдоль стены, ее окликнули громким шепотом. Она обернулась и заметила, как Симус Финниган машет, указывая на свое место, которое он благородно решил уступить. Хорошо, что Падма ушла вперед и Гермионе не пришлось объяснять, почему ей так важно сейчас посмотреть Малфою в лицо. Третий ярус, почти напротив. Оттуда его было видно хорошо. Даже слишком. Серьезный, собранный, сосредоточенный. Руки сцеплены в замок, спиной Малфой опирался на спинку стула. — Мы внимательно изучим все предоставленные вами, мистер Малфой, документы. Расследование будет возобновлено. Но ваш побег станет отягчающим обстоятельством, — голос Долиша звучал ровно, без капли злорадства, скорее устало. Лицо Малфоя оставалось спокойным. — Технически это был не побег. Меня лишили чувств и похитили. — Длинные пальцы сложились в замок. — Амелия Боунс? — недоверчиво спросил Долиш. Малфой усмехнулся и кивнул, губы изогнулись в неровную улыбку. — В письме, которое я приложил, все подробно написано ее рукой. Вы можете проверить письмо на подлинность. — Разумеется, проверим. Гермиона поерзала на скамье. С письмом Амелии не должно было возникнуть сложностей, но беспокойство все равно охватывало сильнее и сильнее с каждой секундой. Взгляд возвращался к Малфою — она не могла противиться этой силе. Он осунулся. И так большие глаза стали еще больше, скулы заострились. Но это все ему шло. Или Гермионе так казалось. Потому что она отчаянно скучала по нему. По его вызывающе светлым волосам и серым глазам, по высокому лбу и неправильной формы губам. По длинным пальцам, запаху и голосу. И сейчас, когда она смотрела на него, по телу разливалось тепло. А еще оно разливалось из-за поглощающей благодарности к женщине, которой давно не было в живых по документам и недавно — фактически. — Мы, конечно, все проверим, мистер Малфой. И вашу легенду о потере памяти, и факты о нашей уважаемой коллеге, и волшебную историю о вашем внезапном возвращении. Кстати, Мистер Малфой, вы знали, что срок давности вашего дела истекает через десять дней? Малфой вытянул шею и поправил ворот рубашки, туго затянутый черным галстуком. — Мой адвокат сообщил мне об этом, мистер Долиш. Но я не стремлюсь избежать наказания, если я его заслуживаю. Я готов к ответу. — На секунду его взгляд скользнул по Гермионе. Или ей так показалось. — Если мне есть за что отвечать. В повисшей тишине слышался только шорох страниц, перелистываемых адвокатом Малфоя. Все вокруг словно не дышали, и объяснить, почему так происходило, Гермиона не могла. Она думала, что в Малфоя будут лететь крики и обвинения, но все вокруг были словно обезоружены его спокойствием, сдержанностью и самообладанием. Гермиона знала, что в речи Малфоя, если она правильно поняла сказанное Долишем, не все было правдой. Но если представить, что все случилось именно так, то Малфой выглядел жертвой. Жизнь в магловском мире почти для каждого в этом зале казалась адом на земле, тюрьмой без стен, но с полной изоляцией от волшебства. Словно птицам отрезали крылья и выпустили на волю. Тебя не держат, но и летать ты не можешь. — Мы задержим вас на эти десять дней в камере временного пребывания. Это не Азкабан, вы там не простудитесь. — По залу рассыпались смешки. Малфой усмехнулся тоже. — Ваша забота о моем здоровье приятна, мистер Долиш. Хотя я уже даже привык, что обо мне заботятся председатели Визенгамота. Смешков стало больше. Взгляд Гермионы зацепился за Чжоу Чанг, которая сидела на два ряда ниже и что-то увлеченно шептала на ухо Гарри. Тот отстранился от нее, пожал плечами и поправил очки. Он не выглядел напряженным, скорее почти безразличным. Впрочем, это было ожидаемо: Гарри давно жил настоящим, а не прошлым. И в эту секунду в груди Гермионы вспыхнул огонек надежды. Долишу пришлось повысить голос, чтобы продолжить: — Дело возвращается из архива на дорасследование, заседание объявляю законченным. Мистера Малфоя проводите в камеру, — Долиш кивнул куда-то в сторону, и сердце Гермионы замерло. Она, словно в замедленной съемке, наблюдала за тем, как двое волшебников в синих мантиях подходят к Малфою, как его руки сковывают серебристые наручники, как Малфой кивает, уверенно встает и говорит что-то, что у него самого вызывает улыбку. Несколько шагов он прошел, глядя прямо перед собой. А потом повернул голову и целых три секунды смотрел на нее. И за эти три секунды Гермиона успела понять: он все помнит. И знает, что она помнит тоже.

***

Деревянная дверь вишневого цвета, обшарпанная и растрескавшаяся, как всегда, была раскрыта нараспашку. Из проема лился солнечный свет: видимо, на этаже Аврората старались поддерживать ясную погоду. Гарри Гермиона услышала издалека: он рассказывал что-то увлекательное, если судить по ответному смеху. Чей это был смех, она понять не успела. Здесь пахло кофе и деревом, покрытым мебельным лаком. Эти запахи умиротворяли: так пахло в кабинете ее дедушки много лет назад. Пятилетняя Гермиона залезала под массивный дубовый стол и представляла себя в пещере. Там она была эльфом, воином, ведьмой. Там ей всегда было спокойно. Гарри сидел за столом, откинувшись на спинку стула, и крутил в руках палочку. Получалось это у него всегда вызывающе ловко. Как только Гермиона показалась в проходе, на нее устремились две пары глаз — кроме Гарри в кабинете сидел Эрни Макмилиан. — Я знал, что ты придешь. Но не через пять минут же, — Гарри посмотрел в потолок и шумно выдохнул. — Да, Гермиона, ты была права. Как всегда. А мы все ошибались. Малфой жив, а мы тебе не верили. — Он примирительно поднял обе руки вверх, все еще держа в одной палочку. — Все признаю и прошу прощения за все свои шутки, хотя часть из них точно была смешной. Гермиона замерла. Ее бросило в жар. Ее друг, самый близкий ее человек, еще не знал, что через несколько минут он, возможно, ее возненавидит. Нельзя было разрешать себе думать — в любую секунду можно отступить. — Гарри, мне нужно с тобой поговорить. — Она вошла и остановилась, не дойдя до его стола пары футов. Гарри кивнул и бросил взгляд на часы. — Можем пойти на обед и там поговорить. Я с утра съел одно яблоко. — Нет, — прозвучало, наверное, слишком резко. — Я… Мне нужно поговорить с тобой наедине. Эрни Макмиллан никогда не был глупцом — он быстро понял, что эта фраза была обращена намного больше к нему, чем к Гарри, и, спустя пару секунд, потянувшись на стуле, встал, небрежно заметил, что голод — плохой помощник в расследовании дел, и вышел из кабинета, закрыв за собой дверь. Гермиона прижала вспотевшие ладони к бедрам и выдохнула. Речь она успела продумать едва, но если быть честной с самой собой, то идеальной речи для этого момента не существовало. — Я сейчас попрошу тебя меня выслушать и не перебивать, каким бы безумным ни было то, что ты услышишь. Даже если тебе покажется, что я в бреду. — Гермиона подошла к столу Макмиллана и присела на край, сложив руки на груди. Еще минуту назад Гарри смеялся над собственными шутками, а теперь с его лица сползла улыбка, брови сошлись на переносице, губы напряженно сжались. Он знал Гермиону слишком хорошо, чтобы отнестись к ее словам легкомысленно. — Малфой говорит правду, — выдохнула она. — Его действительно лишили памяти десять лет назад. И все это время он жил в магловском мире, ничего не зная о своем прошлом. Вернула память ему я, после того как нашла живым и вполне здоровым. В Дублине. В конце мая этого года. На лице Гарри не отразилось ни одной эмоции — за годы работы в Аврорате он научился владеть собой. Только пальцы теперь теребили палочку уже нервно. Гермиона старалась говорить сухо, ровным голосом, будто сердце ее не выпрыгивало из груди, будто по спине не струился пот, а голова не шла кругом. Она рассказала и о Парвати, и о том, что совсем не собиралась идти по его следу, и о том, как ее шокировала их встреча. Гермиона сместила фокус со своих чувств и переживаний на факты. На то, как Малфой мучился кошмарами, на то, что казался ей приветливым и абсолютно безопасным, на то, что там он вел жизнь примерную и активную, что был врачом и жил в собственном доме. Что она его давно простила и будет лучше, если простят и остальные. Спустя пять минут ее сумбурного монолога он снял очки, положил их на стол и устало сжал переносицу. Гарри молчал, и с каждой секундой этого молчания в голове Гермионы рождались все новые образы ближайшего будущего, и в каждом из них Гарри обвинял Гермиону во лжи. В целом, вполне справедливо. — Рассказывать о нем ты, как я понимаю, не собиралась? — он поднял глаза и посмотрел на Гермиону в упор. Она отрицательно мотнула головой. Если за два месяца она так и не нашла времени рассказать обо всем своим друзьям, то, очевидно, и не собиралась. Изворачиваться бессмысленно. — Я была уверена, что он продолжит жить в Дублине. Там у него дом, карьера, девушка, — произнесла она на одном выдохе. Гарри поморщил лоб и скептически цокнул языком. — Но Малфой, как мы видим, не продолжил. — Он положил руки на стол и подался вперёд. — Тобою, видимо, двигало милосердие, хотя я не могу вспомнить, чтобы раньше оно мешало тебе мыслить разумно, но почему, Гермиона, — Гарри вопросительно поднял руку, — ты не подумала, что он может начать мстить. Мы о нем даже не знаем… — Он бы не начал, — она мотнула головой снова. — Малфой не тот человек, которого мы знали в школе. У него другие цели, другие взгляды. Да и тогда… — она осеклась и задумалась на секунду. — Я уверена, что он не причинит нам вреда ни сегодня, ни завтра. Я… — она почесала зудевшее от волнения запястье, — могу за него поручиться. Гарри вздохнул, не глядя на Гермиону, поднялся со стула, обошел стол и двинулся к окну. На летний пейзаж он любовался не меньше минуты, а потом повернулся, оперся ладонями на подоконник и сел на него. Гермиона с опозданием подумала, что привычки Гарри за эти годы почти не изменились. — Я думаю, даже если Малфой начнет давать показания и расскажет о тебе, мы сможем это как-то объяснить. Нужно, конечно, обдумать. Вспомни, что он говорил, чтобы убедить тебя держать все в тайне… — Гарри, я пришла не поэтому. — Гермиона обхватила себя за плечи, чувствуя, как тело пробивает дрожь. — Я пришла просить тебя, чтобы ты помог ему. Ей показалось, что зазвенело сейчас не в ее ушах, а во всем Министерстве. И этот звон усиливался с каждой секундой, пока не достиг максимума и не взорвался в ее голове. Гермиона поймала себя на мысли, что если бы Малфой выждал десять дней, то этого мучительного разговора бы не случилось. Если бы он послушал ее, то сейчас сердце Гермионы не разрывалось бы от страха за него и одновременно злости. Злости, что Малфой ее даже не предупредил. Не посчитал нужным сообщить такую мелочь. Гарри сжал пальцами виски, опустил голову и уставился в пол. Так он просидел не меньше тридцати секунд, за которые Гермиона успела попрощаться с их дружбой, а потом поднял глаза и уперся в нее взглядом, от которого по спине пробежал холод. Гермиона передернула плечами. — Не смотри на меня так, Гарри. Я всего лишь прошу, чтобы ты помог… — Избежать ему наказания? — Я этого не сказала, — она решительно замотала головой. — Тогда что? Выбрать камеру в Азкабане получше? — Гарри! Он взъерошил волосы, соскочил с подоконника и зашагал по кабинету, нервно поправляя манжеты рубашки. — Ты приходишь в Аврорат просить помилования для Пожирателя смерти, которому удалось сбежать десять лет назад. — Он бросил на Гермиону один хлесткий взгляд и продолжил мерить шагами кабинет. — Я не знаю, что произошло между вами в Дублине и как он смог изменить твое к нему отношение, но я уверен, что Малфой врет в каждом своем слове. Он был трусливым подлецом, им и остался. Люди не меняются… — Амелия Боунс почему-то думала по-другому. — Эту карту Гермиона берегла на отчаянный случай. — Кажется, она верила, что человек может переоценивать свои поступки, и умела давать шанс. Она же и тебе шанс когда-то дала. — Гермиона сглотнула. Она дышала часто и взволнованно, ее щеки пылали. — И напомню, что именно этот подлец помог нам сбежать из Мэнора. Пока Гарри краснел и гневно раздувал ноздри, Гермиона рассказала, что знала об Амелии и ее роли в жизни Малфоя. Она не знала, станет ли Малфой раскрывать тайну ее попадания в Мэнор, поэтому решила сосредоточиться на ее жизни в Дублине. Когда Гермиона вспомнила, что самого Гарри спасла мать Малфоя, он усмехнулся. — Гарри, я не прошу тебя снимать с него все обвинения. Я прошу тебя только учесть все, что я сказала, и сделать все что возможно… — она захлебнулась словами, когда он прикрыл глаза, устало вздохнул, а потом посмотрел на нее так, будто готов снова пойти куда-то только потому, что она уверена, что этот путь верный. С той секунды, как Падма вошла в ее кабинет, Гермиона не могла позволить себе биться в истерике и кусать губы от страха за будущее Малфоя. Она собралась и начала действовать. Но теперь, когда ей казалось, что в этой битве с обстоятельствами она больше не одна, Гермиона испугалась, что расплачется. Нос защипало, на глаза навернулись слезы. Она не знала, почему Малфой поступил с собой, с ней, с ними так, как поступил, но знала, что ее отношение к нему не изменилось. Как бы безумно это ни звучало. Когда сегодня она смотрела на него, она все четче понимала, что ни чувства, ни мечты ее не изменились. Изменились только преграды к мечтам, которых теперь стало на десяток больше. Гарри долго стоял и смотрел куда-то за ее плечо, поэтому Гермиона опустила голову и устремила взгляд в пол. Она рассматривала носки ботинок. Ботинки Гарри были потертыми, но в этом заключался их шарм. Наверное, удобные, чтобы гнаться за преступниками, а не чтобы спасать их от заключения. А потом он шагнул к ней, обхватил ее лицо ладонями и поднял голову, чтобы заглянуть Гермионе в глаза. И, возможно, нашел в них то, что искал. — Он же тебя обманывает. — В лице Гарри мелькнуло сочувствие. — Ты из-за него все лето мучилась? Гермиона сглотнула и не ответила. — Джинни сказала, что у тебя что-то случилось, но ты молчишь. Я думал, может, из-за Рона. Она нервно усмехнулась и мотнула головой. Как же далек Гарри был от правды. На его лице отражались все эмоции разом: замешательство, сомнение, сострадание, печаль. Он опустил руки на ее плечи. — Я пока не понимаю, чем могу ему помочь. Мне вряд ли доверят дорасследование: я заинтересованное лицо. — Ты можешь дать показания в его пользу. Не нужно врать, просто смести фокус на то хорошее, что он сделал. — Гермиона шмыгнула носом. — Я сама пока не знаю, чем ему помочь. Но тебя безоговорочно уважают, и если твое мнение будет иметь значение, если ты сможешь повлиять… Она до боли закусила губу и опустила голову. — Ты единственный, кому я могу рассказать. И, может, единственный, кто поймёт. Ты умеешь прощать. Одним резким движением он притянул ее к себе и сжал в объятиях. И почему-то Гермионе показалось, что ей больше не нужно его ни в чем убеждать.

***

Трансгрессия вышла неловкой — Гермиона устала и потеряла концентрацию. Оступилась, ударилась о кирпичную стену, стесала руку и поцарапала нос туфли. И ни одной эмоции — на них сил не осталось. Она подняла с асфальта сумку и зашагала в сторону дома. День уходил — на город опускались сумерки. В голове звенела пустота, и только одна мысль билась о стенки разума: что сейчас с Малфоем? Конечно, она надеялась на гуманность тех, кто его сопровождал и охранял, но страх, что на нем решат отыграться как на последнем из Пожирателей, не давал нормально дышать. Гермиона чувствовала, как спину сковало от напряжения, как от голода тошнит, а волнение и тревога вытесняют все остальные чувства. Гарри обещал, что поможет, а он не любил врать. Наверное, ему стало ее жаль, наверное, он считал ее наивной дурой, вполне возможно, что где-то он был прав. Но те три дня раз за разом всплывали в памяти и разливались теплом под кожей, и это тепло невозможно было подделать. Но когда дверь за спиной закрылась и Гермиона поняла — она дома, что-то внутри оборвалось. Она прислонилась к стене коридора и обессиленно осела на пол. Судорожно схватила ртом воздух, замерла, но не справилась. И из глаз полились слезы. Они текли по щекам, попадали в рот и ноздри, Гермиона глотала, вдыхала, давилась ими. Она всхлипывала и прижимала ладонь ко рту — только бы не сорваться на рыдания. Жгучая несправедливость разъедала грудь. Почему он поступил с ними так? Зачем он сделал то, что, возможно, теперь не исправить? В глупость, недальновидность или ошибку Малфоя Гермиона не верила. Он сделал это намеренно и осознанно. И у нее не было ни одного ответа почему. От стука в дверь она вздрогнула. Судорожно вытерла щеки и глаза, вскочила и посмотрела в зеркало. Понять, что только что она плакала, было несложно. Но плакать можно по многим причинам. Гермиона пригладила волосы, на секунду прижала ладони к щекам, чтобы хоть немного их охладить, и открыла дверь. На пороге стояла Падма. Серьезная, собраная, с палочкой на поясе и сумкой на плече. В руках она держала пергамент. — Я зайду? Отказывать причин не было. Гермиона отступила в сторону и протянула руку в приглашающем жесте. Только сейчас она заметила, что сумка так и осталась валяться на полу, а в доме было темно. Казалось, по этим признакам слишком легко было понять, что здесь происходило минутой раньше. Гермиона прикрыла дверь и нажала на кнопку выключателя. — Я не застала тебя в Министерстве, ты не вернулась в кабинет после заседания. — Почему-то прозвучало как обвинение. Падма прошла до середины коридора и развернулась. — Хотела отдать. Она протянула лист пергамента, испещренный мелкими ровными буквами. — Копия признательного письма Люциуса Малфоя. Может пригодиться адвокатам. Выпало, когда я делала для тебя. — Она наклонила голову, прищурилась и криво улыбнулась. Гермиона облегченно выдохнула. То самое письмо, о котором говорил Малфой. И только спустя секунду она поняла, что Падма смотрит на нее долгим, внимательным и совсем не добрым взглядом. Наверное, еще и потому, что скрыть улыбку внезапной радости Гермиона не смогла. Она взяла протянутый пергамент — взгляд заскользил по строчкам. Оценить, насколько это письмо могло помочь Малфою, пока было сложно, но если учесть, что консультантом Люциуса была Амелия Боунс, то пергамент в руках Гермионы был ценным. — Ты ведь передашь? — в голосе Падмы прозвучал вызов. — Падма… Она нервно рассмеялась и отступила на шаг, скрестив на груди руки. — Я чувствую себя такой дурой. — Она замотала головой, глядя в пол. — Я все это время думала, что ты ненавидишь его и не можешь простить. Но сегодня поняла, что ты просто лживая сучка и все это время… — Падма, я не давала повода… — О, конечно, не давала. — Она шагнула ближе, и лицо ее исказилось словно от боли. — Ты же умная, Грейнджер. Никто и догадаться не мог. Ладони горели, горло сдавило обручем, и дышать стало труднее. Гермиона была не слишком хорошей актрисой, и изображать недоумение сейчас у нее получалось едва. — Я действительно просила тебя сделать копию, — выдавила она. — Я хотела ознакомиться с делом. И это письмо — важная улика. — И где она сейчас, твоя копия? — напор Падмы удивлял. — У тебя? Хотя… ты ведь могла сделать еще одну. — Она пожала плечами, явно насмехаясь над доводами Гермионы. — Зачем мне делать еще одну? — Потому что та, которую сделала я, — она ткнула себя пальцем в грудь, — была у адвоката Малфоя. Сердце упало. Слова исчезли из головы, как и мысли. Падма говорила о фактах, и возразить ей было нечем. Гермиона не заметила ни обгоревшего края, ни документов в портфеле адвоката, потому что все это время ее внимание было обращено на Малфоя. И тогда в Дублине, и сегодня в Визенгамоте. — Я тогда задумалась и не заметила, как подпалила край пергамента, — продолжила Падма. — Решила не переделывать — какая разница, тебе же только для информации, — она махнула рукой. — А сегодня этот подпаленный край так вызывающе торчал из портфеля его адвоката, что я почувствовала себя предателем. Я, а не ты. — Падма смотрела на Гермиону даже не обвиняюще, а с презрением. — Но я виновата сама: нужно было слушать Лаванду. Падма поймала свое отражение в зеркале и поправила волосы, воротник блузки, одернула юбку и медленно выдохнула, будто приводя себя в чувства. А потом повернулась к Гермионе и заговорила ровным, почти безразличным голосом: — На шестом курсе, в сентябре или октябре — не помню точно, Лаванда пришла в спальню и сказала Парвати, что видела вас с Малфоем во дворе Хогвартса. Я тогда сидела там с сестрой, и мы обе, конечно, ей не поверили. — Падма усмехнулась, но теперь уже зло. — Сказала, что вы говорили так, будто между вами что-то есть, будто он хотел тебя поцеловать, и это, конечно, звучало как бред. — Она наклонила голову, внимательно разглядывая Гермиону. — Мы с Парвати решили, что Лаванда ревнует — она тогда была влюблена в Рона, думали, она хочет распустить про тебя слухи. Но сейчас я понимаю, что Лав не врала. — Падма с силой закусила губу. — И прощения уже не попросить. Гермиона молчала. Она ожидала обвинений во лжи, которая случилась вчера, но не в той, срок которой истек десять лет назад. — Я сегодня задумалась, что если бы смотрела за вами внимательнее — точно бы что-то заметила. Падма застала Гермиону в минуту, когда та не могла справиться с чувствами даже наедине с собой. Момент слабости и безволия. Сейчас ей хотелось признаться во всем сразу, вытолкать Падму за дверь, выключить свет, укрыться одеялом и замереть, наслав на саму себя Остолбеней. Чтобы все решилось как-то само, без ее участия и без ее боли. — Может, я когда-то и разговаривала с Малфоем во дворе школы, но это точно не значит, что между нами что-то было, — выдавила Гермиона. — Перестань, — голос Падмы дрогнул, — я же не идиотка. Два месяца назад Парвати рассказала тебе о том, что знает, где живет человек, похожий на Малфоя, спустя неделю ты приходишь ко мне с просьбой достать его дело, теперь его копия лежит в портфеле адвоката Малфоя, а сам Малфой, живой, здоровый и красивый, сидит в Визенгамоте и ухмыляется. — Не помню, чтобы он ухмылялся. — Странно, ты же смотрела на него таким влюбленным взглядом. Мне как раз со своего места было видно хорошо. Дыхание перехватило. — Не знала, что ты умеешь распознавать глубокие чувства по мимике и жестам. — Я умею, — прошипела Падма, — складывать два и два. А здесь все даже проще. Ты десять лет не могла смириться с его смертью. — Это доказывает, что у меня проблемы с проживанием прошлого. Быть в роли обвиняемой оказалось непривычно и неприятно. Темные большие глаза смотрели на Гермиону испытующе, и под этим взглядом хотелось закрыться. — Я объясню. — Гермиона облизнула пересохшие губы и медленно выдохнула. — Я действительно все эти годы сомневалась в том, что он мертв. И не могла отпустить это. И когда Парвати рассказала, что знает, где живет человек, похожий на него, — решила проверить. — Она смотрела в пол, чтобы взгляд Падмы не спутал мысли. — Я нашла Малфоя, но я не думала, что он вернется. Он не помнил, кто он, у него была другая жизнь, другой мир. Он работал врачом, жил в небольшом доме и даже не догадывался, какое прошлое оставил. И я не думала рассказывать ему правду — хотела оставить как есть и вернуться в Лондон. — Она сглотнула, судорожно подбирая слова. — Но к нему начала возвращаться память. И я не могла оставить его наедине с этим. Язвительный смешок Падмы заставил поднять взгляд. — Понимаю, сложно оставить того, по кому скучал так долго. — Падма, — выдохнула Гермиона и замотала головой. Она сама запуталась, где была правда, а где ложь. — Я действительно верила в то, что Малфой жив. И хотела найти его. Но… — она свела брови, — потому что думала, что в его смерти есть моя вина. И с этой виной было невыносимо жить. Впервые с момента их встречи Падма посмотрела на нее без явного предубеждения. — Малфой помог нам с Гарри и Роном сбежать, когда мы попали в Мэнор, а я прокляла его и пожелала смерти. А потом он и правда умер. — Гермиона посмотрела в сторону и медленно выдохнула. — Одно дело — ненавидеть кого-то, другое — знать, что твои слова толкнули его в спину, когда он стоял на краю пропасти. — Наконец она решилась посмотреть Падме в глаза. — Он прожил без магии, в чужом мире, десять лет. Это как раз то, что можно пожелать врагу. Прямо сейчас Гермионе стало все равно, что она услышит в ответ. Озвучить, мучительные мысли, что гнили в ней долгие годы, другому, оказалось сложнее, чем выглядело в тишине спальни бессонными ночами. Они корябали горло и застревали на языке, цеплялись за зубы, прилипали к губам. — Если в тебе кипит жажда отмщения… — Причем здесь отмщение, Гермиона? — в голосе Падмы разочарования было больше, чем раздражения. Она улыбнулась и отрицательно покачала головой. — Я взяла документ из архива, я сделала копию, я отдала ее тебе. Если все вскроется, то вопросов ко мне будет много. Ты использовала меня, а теперь делаешь вид, что, как обычно, полна благородства и милосердия. — Резко выдохнула. — Мне плевать на Малфоя. Намного важнее, что ты врала мне в глаза. Ей будто дали пощечину. Гермиона не смотрела на все произошедшее так. Возможно, потому что глаза ей застилал эгоизм. Она упивалась страданиями и тревогой, пока другие люди рисковали из-за нее, даже не зная об этом. — Я возьму все на себя, — Гермиона смотрела Падме прямо в глаза. — Я не знала, что все получится так. Я не знала, что в этом для тебя будет хоть какой-то риск, но я тебе врала. И прошу за это прощения. Тяжелый вздох. Падма цокнула языком и покачала головой, будто смиряясь с неизбежным. Наверное, ей стоило еще немного помучить Гермиону, добавить ей чувства вины, заставить извиняться красноречивее, но Падма не любила обсуждать уже решенное. Может, она поверила ее словам, может, решила, что угроза не так уж велика, но спустя минуту она развернулась на каблуках и покрутила головой, глядя по сторонам. — У тебя уютно. Я еще в прошлый раз хотела сказать, когда мы отмечали день рождения Рона. Этот ковер новый? — Она указала на белый пушистый ковер, купленный Гермионой месяц назад в приступе желания изменить жизнь. С того дня Гермиона на него не наступала ни разу: ждала особенно момента. — Да, — она кивнула. — Купила для лучшей себя. Однажды стану его достойна и сяду перед камином с бокалом вина. Падма усмехнулась, помедлила, а потом спросила: — Не расскажешь, как Малфой убедил тебя, что он теперь святой?