Часть 2 - Башня из слоновой кости

Он вошел в нее тихо, как вор. Движения его были ленивые, почти апатичные, но Лу знала — это обманка. Он хотел потерять контроль, утонуть, исчезнуть. А она не хотела давать ему то, чего он хотел: не сейчас, не так сразу. Сначала он даст ей то, в чем нуждается она — признание, капитуляцию, снова сброшенную маску его безупречности. Она чуть свела бедра, сделав ему теснее. Его отточенный ритм споткнулся и замедлился. Дыхание, до этого ровное и уверенное, сорвалось и пошло низкими, прерывистыми вздохами. Сладкими. Очень сладкими. А вот и он — спазм, короткий и безотказный, но Иво прервал его на взлете и вышел из нее, оставив во влажной пустоте только разочарование. — Почему? — ее голос прозвучал по-детски обижено в полумраке спальни. — Прости. Его мягкие губы прикоснулись к ее плечу, к ключице. Иво коснулся ее пульсирующей плоти между ног словно извиняясь. Или изучая последствия собственной слабости. — Иначе я бы кончил. Лу не ответила. Вместо этого она поцеловала его, жестко, почти кусая, и забралась на него верхом. Он помог ей — руки легли на бедра, прислуживая горячей коже, помогая своей эбеновой воительнице штурмовать неприступный шпиль. Эбеновая воительница, штурмующая неприступный шпиль. Когда Лу впервые об этом пошутила, Иво издал звук, похожий на хрюканье и, одновременно, на удушье. Сопли вылетели у него из носа и упали прямо на разграфленные листы его блокнота. — Это отвратительно, — сказала Лу, протягивая ему салфетку. — Весьма, — согласился он, все еще давясь смехом, и тогда уже она начала смеяться, и смеялась до слез, пока он вытирал сопли и чернила с разворота. Сейчас было не до смеха. Его член снова был в ней, налитой и влажный от водяной смазки, и Иво двигал бедрами, помогая ей найти ритм, помогая ей чувствовать всю его длину от головки до основания, выбритого так же гладко, как его изящная челюсть. — Ты мог бы быть моделью, — вздохнула Лу, опираясь на его руки. — Для этого я слишком неловок, – криво улыбнулся он. Это была ложь. Ингибиторы делали его заторможенным, превращали в машину. Но к полуночи их эффект испарялся, как спирт с поверхности стекла. Он вздохнул — глубоко, с хрипом, как человек, всплывающий из глубины, — привлек ее к себе и прикусил за мочку, заставив вздрогнуть в ответ. Он прошептал, словно открывая величайшую государственную тайну: — Я думал о тебе сегодня. Пауза. Только их дыхание и влажные шлепки кожи, бьющейся о кожу. — Когда? — выдохнула она, продолжая двигаться. — На заседании. — О чем? Его бедра встретили ее движение с новой силой, и Лу сжала его грудь почти больно, но Иво даже не поморщился. — О том, как буду любить тебя сегодня. Он довел ее до края с почти научной точностью — член, пальцы, язык, все как по формуле. Ему было важно, чтобы она кончила. Желательно не один раз. Только ее удовольствие могло стать финальным аккордом, после которого в комнате повисает тишина и можно наконец заснуть. Или начать все сначала. Когда ее спазмы стихли, он мягко перекатил ее с себя. Лу, томная и довольная, забралась ему на грудь, чувствуя под щекой чуть торопливый, но ровный стук его сердца. — Почему ты не?.. — спросила она, запрокидывая голову. Он рассеянно трогал себя за член двумя пальцами — не чтобы возбудить. Скорее, чтобы не дать ему уснуть окончательно. — Я хочу сделать это с тобой сегодня еще раз, — признался он. — В чем проблема? Давай два раза. Ты же можешь. — Боюсь, если кончу сейчас, потом уже не получится, — он улыбнулся ей почти виноватой улыбкой, которая так шла к его острым чертам. Он привлек ее к себе ближе и заговорил своим лекционным голосом, который всегда включался, когда он погружался в детали своей работы. Он начал рассказывать, как образуется сперма, о биологических затратах, о том, почему ресурс не бесконечен и почему он хочет приберечь силы на следующий, столь же важный заход. Лу слушала, уткнувшись носом в его шею, и думала, что он ужасно перестраховывается. Всегда. Он выстраивал стратегии, просчитывал риски, даже здесь, даже в постели, даже в минуты полной, казалось бы, уязвимости. Он строил крепости там, где можно было просто распахнуть дверь. Его губы коснулись ее плеча, это вышло немного влажно. — Ты обиделась? Лу покачала головой. — Вовсе нет. Но тебе пора завести себе свой собственный дух приключений. — Я думал, это ты мой дух приключений, — возразил он. Она рассмеялась — звонко, от всей души, — взяла его за щеки, заставив смотреть на себя, и, когда решила, что он насмотрелся достаточно, поцеловала. Ее пальцы запутались в его гладких, черных волосах, безнадежно нарушив их безупречный порядок. Второй раз случился у окна. Стекло было абсолютно черным снаружи, защищая приватность апартаментов, и совершенно прозрачным изнутри. За стеклом плескался живой, неоновый океан города. Иво наклонил Лу на стекло, взял под груди и прижался грудью к ее спине, считывая кожей каждый позвонок, каждый вздох. Он сладко дышал ей в затылок, в основание шеи, где пульс бился дико и часто, он двигался в ней медленно, но неумолимо: приливу не нужно торопиться, чтобы поглотить берег. Ее груди, лежащие на его ладонях, подрагивали, а ее живот ниже его сцепленных пальцев прыгал в такт толчкам. Она видела это все в отражении — смутный, эротичный танец теней в стекле. Лу слышала его дыхание, чувствовала жар его кожи и хлюпающую влагу между телами. В тишине и его молитвенной сосредоточенности была своя прелесть, но Иво решил заговорить раньше, чем ей надоела тишина: — Кончи для меня, Лу. Его голос был густым, как патока; в нем не было просьбы. Это был приказ шепотом, мольба, от которой закипала кровь. Его пальцы сомкнулись на ее горле — не чтобы причинить боль, а чтобы ощущать каждый ее вздох, каждый стон, каждый спазм. Его губы прижались к ее виску, к углу рта, жадно ловя воздух, который выходил из ее легких. Его нетерпение было для нее самым сильным афродизиаком. Эта жадность — не просто войти в нее, а почувствовать. Уловить тот самый момент, когда ее тело перестает подчиняться ей, перестанет отзываться ему, и полностью отдастся животному ритму. Он жаждал ощутить, как содрогается ее плоть, как сжимается ее влагалище вокруг его члена — так крепко, будто хочет оторвать, присвоить, оставить шрам. В этом — в ее наслаждении, в ее отдаче — он, казалось, находил нечто большее, чем просто физическую разрядку. Смысл жизни? Возможно. Искупление? Вполне. Оправдание собственной холодности, всем тем стенам, что он выстроил между собой и миром. Ее оргазм был ключом, который на мгновение отпирал все замки. Для Лу все было проще. Ей просто нравилось трахаться с ним. В конце концов, у него был отличный член, и он трахался с почти математической гениальностью, всегда находя нужную точку, нужный угол, нужную глубину. Да и он сам ей нравился. Нежный, тихий домашний мальчик под броней опасного и невероятно красивого мужчины. Она чувствовала их обоих в одном лице — и того испуганного ребенка, и этого наблюдательного и умного игрока. Он изменил угол, вошел глубже. Его пальцы на ее горле ослабели, ушли, откровенно лаская ее шею, ее грудь. — Кончи для меня, милая, — попросил он. В его голосе послышалась мальчишеская трещинка, искренность, надежда. И то, что Лу любила больше всего — неуверенность в том, что он делает, как он это делает, достаточно ли он для нее хорош?.. Лу кончила. Конвульсивно, со всхлипом, отдаваясь волне, что накрыла ее с головой. Ее тело сжалось вокруг него, и он застонал, прижавшись лицом к ее мокрой шее, застыв в ней, позволив ей пережить каждый последний спазм вместе с его собственным оргазмом. В этом была их обмен: ее удовольствие было его триумфом, а его триумф был ее наслаждением. После — после секса, после душа, — он стоял в дверях ванной, опершись о косяк, пока она сушила волосы. Гул фена заполнял пространство, вытесняя слова. — Где ты будешь спать сегодня? — его голос прозвучал мягко, почти нейтрально, как будто он спрашивал о погоде. Он и сам выглядел размягченным — расслабленные плечи, спортивные штаны, низко сидящие на бедрах. Лу сделала вид, что не слышит, направляя струю горячего воздуха на пушистые темные пряди, своевольно торчащие в разные стороны. Иво подошел ближе. Он наклонился, касаясь губами ее уха. Он поймал ее взгляд в зеркале. — Ты останешься на ночь? Лу выключила фен. Тишина оглушала. — Если я буду каждый раз оставаться на ночь, это вызовет подозрения, — ответила она. Иво вздохнул. — Тебе не обязательно быть такой строгой. Думаю, я все предусмотрел. — Но подозрения-то будут, — напомнила Лу, включая фен. — Кроме того, я не обязана каждый раз предугадывать твои желания. Я не помню, чтобы в последние месяцы ты просил меня зайти или остаться. Я прихожу сама, и понемногу начинаю чувствовать себя дрессированной обезьянкой. Мне это не нравится, Иво Мартин. Он положил руки ей на плечи; руки у него были теплые, легкие. Он хотел что-то сказать, ему пришлось замолчать, чтобы слегка отклонить голову, когда она провела над собой феном, переключаясь на левый висок. — Ты капризная, — сказал он нежно. — Я знаю, — она посмотрела на него через плечо и не смогла сдержать улыбки. — Что ты хочешь, что бы я сказал? — Скажи, что ты хочешь, чтобы я осталась. — Я хочу. Она повернулась к нему и села на мраморной стойке с раковиной, снова выключив фен. Он шагнул между ее ног и поцеловал ее — нежно, медленно, его пальцы пробежались у нее под челюстью, между ключиц. Лу сунула ладони ему под майку, ощущая знакомый рельеф мышц живота, ямочки на бедрах, там, где низко спущенные штаны обнажали кожу. — Скажи, почему, — прошептала она ему в губы. Он отстранился на сантиметр, разбирая пальцами ее влажные волосы. Его взгляд был серьезным и абсолютно прозрачным. — Потому что я хочу спать с тобой. Потому что я хочу просыпаться с тобой. Они спали, сплетенные в немом сговоре тел, среди смятых простыней и сброшенных на пол подушек. Нагота прикасалась к наготе, это было важное политическое заявление: больше нет границ. Он зажал ногу Лу между своих ног, создавая легкое давление, которое даже во сне ощущалось как принадлежность. Другая ее нога лежала поверх его бедра, вытолкнув ступню за пределы одеяла. Иво держал Лу под ягодицы, словно боясь, что она ускользнет, растворится в предрассветных тенях. Она зарылась лицом ему в плечо, в изгиб между ключицей и шеей, прижалась щекой к его щеке, ощущая легкую колючесть обычно начисто выбритой кожи. Она быстро засыпала в коконе из его тепла и запаха — дорогого мыла, чистого пота и чего-то неуловимого, но вкусного, как свежие полотенца или январское утро. Утро всегда наступало слишком быстро, вот и сейчас оно разлилось по комнате пыльным светом. Лу ела завтрак, лежа на животе среди простыней, еще хранивших форму их тел. Иво даже не посмотрел, что принесли: он всегда обещал, что поест, но каждый раз снова засыпал, прижавшись к ней. — Ты голодный? — спросила она, толкнув его лбом, и отломила кусочек круассана, который сразу же отправился в чашку с кофе. В ответ он пробормотал что-то невнятное и уткнулся лицом в ее бедро. Ему не нужна была еда. Ему нужны безопасность и тишина, где он мог быть собой. Лу поцеловала его в щеку и накинула ему на голову покрывало, загораживая от света. Это желание она понимала хорошо. Душ они всегда принимали вместе. Это был их ритуал, священное время для нежности перед долгим днем, когда они не всегда могли смотреть друг другу в глаза. Пар заполнял стеклянную кабину, превращая их в смутные силуэты. Иво обнимал ее сзади, прижимаясь к ее спине, его руки скользили по ее мокрому животу, ничего не требуя, просто отдавая свою близость. Они целовались — долго и тщательно, обнявшись под струями горячей воды, как будто у них впереди была целая вечность, а не двадцать минут по расписанию, ради которых приходилось вставать раньше. Для Иво эти минуты были возможностью обожать ее. Пока химия не вернула ему ледяное спокойствие, пока он снова не стал самим собой — вернее, тем, кем должен был быть, — он шептал ей в мокрые волосы обещания, простые и наивные, как школьные записки. — Я буду думать о тебе, когда тебя не будет рядом. Или, когда ты будешь рядом, а я не смогу на тебя посмотреть. Лу верила ему, потому что Иво был ужасно плохим лжецом: вернее, он отлично играл с информацией в своих кругах, но очень плохо врал, когда дело касалось близких. Возможно, именно поэтому у него так долго не было женщины? Если бы он соврал ей о своих чувствах, она бы узнала. По тому, как дрогнула бы его рука на ее животе. По тому, как прервалось бы его дыхание. Но его дыхание было ровным. А рука — расслабленной, но уверенной. Он говорил правду. Это было страшно и красиво одновременно.