Часть 3 - Оргия праведников

На приеме Лу увидела редчайшее зрелище — Иво, которого застали врасплох. Все произошло быстро. Министр, крупная, красивая женщина с блудливой улыбкой, обвела взглядом зал и, обратившись к Иво, предложила: «Монсиньор Мартин, не желаете ли выбрать себе эскорт на вечер? У нас есть изысканные варианты на любой вкус». И тут он… осознал. Осознал, что правила изменились. Он предупредил Лу заранее, но даже если бы он не сказал, Лу поняла бы еще на пороге: по взглядам, по знакомой атмосфере и запахам. В Термитнике хватало и борделей, и свойских кинки-пати. Это же был специфический гибрид светского раута и аукциона тел. Только вот никогда раньше от Иво не ожидали участия. Любезного присутствия? Ну да. Чего-то большего? Его сан как будто бы защищал его от общих правил. Сегодня что-то изменилось. Судя по глазам министра, изменилось даже не сегодня — это была ловушка, расставленная заранее. Иво выглядел несколько потерянным. Разумеется, невооруженному глазу он показался бы лишь чуть более сдержанным и молчаливым, чем обычно. Но Лу знала его слишком хорошо. Она почувствовала, как его рука дрогнула в кармане брюк, как мышцы его лица напряглись, пытаясь сохранить бесстрастие. Лу вздохнула. Она знала, что ему это не понравится. И все же она была его телохранителем. Значит должна была защищать его, верно? Лу сделала шаг вперед, плавно вписавшись в пространство между Иво и министром, и с нескрываемым удовольствием взяла его за руку. Когда она заговорила, ее голос прозвучал невыразительно, то есть профессионально. — Монсиньор Мартин не нуждается в эскорте сегодня, — заявила она, глядя министру в глаза. — Монсиньор Мартин пришел со мной. Иво, к ее удивлению, не смутился. Напротив, его пальцы крепче сцепились с ее пальцами, и Лу почувствовала, как напряжение медленно спадает с его плеч. Это, безусловно, был скандал. Не слишком китчевый, не слишком публичный, достаточно сочный для искушенной публики. Псионичка-телохранительница, заявляющая права на главу Инквизиции? Крайне интригующе! — Ты не злишься? — спросила Лу, озадаченная, когда они прошлись по фойе, все еще держась за руки. — То, что происходит здесь, никогда не выходит за пределы особняка, — объяснил он своим лучшим учительским голосом. — Если бы не ты, я бы оказался в сложном положении. Не воспользоваться «гостеприимством» министра значило бы обострить отношения. В это же время, я не могу представить себя с кем-то кроме… Впрочем, ты и так все знаешь. — Почему обострить? — удивилась Лу, чувствуя на себе любопытные взгляды. От них как будто бы чего-то ждали. — Обычно мы не можем даже за руки на людях держаться. Я, конечно, понимаю откуда ноги растут. Но тут-то почему все меняется? Иво не ответил сразу. Вместо этого он поставил свой нетронутый бокал шампанского на поднос проходящего официанта, взял ее лицо в свои ладони, посмотрел — будто убеждаясь в том, что ей нравится происходящее — и поцеловал. Долгим, страстным поцелуем, не оставляющим сомнений в природе их отношений. Когда он отпустил ее, у нее перехватило дыхание. На них смотрели. Уже десятки пар глаз. — Это значило бы, что мне есть что скрывать, — мягко сказал он, проводя большим пальцем по ее разгоряченной щеке. — Что мои предпочтения… слишком нестандартны. Или что я боюсь чьих-то глаз. И то, и другое было бы слабостью. А слабость здесь тут же используют. Смешно, но это, пожалуй, единственное публичное место, где я могу вести себя более откровенно с тобой. Иво был прав. Иво Мартин поцеловал Лу Рид; Иво Мартин спал со своей телохранительницей; чистый и псионичка, слухи подтвердились. Скандал был ожидаемым, почти уместным. Он отвел от себя угрозу, использовав Лу как щит. Лу позволила ему это сделать, но она не делала добрых дел бесплатно. Ирония висела в воздухе, густая, как духи министра. Его слова обернулись против него же самого. Никогда не выходит за пределы этих стен. Это значило, что в этом доме действовали свои правила. И Лу собиралась ими воспользоваться. Прозвенел первый звонок. Их пригласили в зал, за столик с лучшим видом на сцену. Огни погасли. Это был хороший момент чтобы начать, великодушно решила Лу. Пока представление на сцене становилось всё откровеннее, заглушая даже разговоры о них, Лу промокнула рот накрахмаленной салфеткой и положила Иво руку на бедро, на твердую мышцу под тонкой тканью брюк. Он вздрогнул от неожиданности, но не отстранился. Лу поймала взгляд официанта и кивнула, подзывая его. Официант предложил ей поднос, и она взяла с подноса длинную атласную ленту цвета спелой сливы. Затем — отодвинула стул и молча встала. Иво попытался возразить, но Лу уже властно протянула руку. — Это же никогда не выйдет за пределы этих стен, — повторила она его слова, обернув лентой его запястье. Шелк был прохладным и неумолимым. Она потянула его руку к резной спинке стула, делая петлю. — Ты же не хочешь, чтобы гости подумали, что ты на самом деле не спишь со мной или — упаси логика! — пришел собирать на них компромат? Лу жестом потребовала другую руку. Мгновение Иво колебался, но отступить сейчас — значило бы вызвать подозрения. И он дал ей руку. Послушно, как агнец на заклании, позволил привязать себя к стулу. Лу отступила и полюбовалась делом своих рук: Иво Мартин был пленен. Не крепко, конечно, он мог бы порвать ленту и остановить ее спектакль. Но сила была не в шелке. Сила была в его же правилах, которые Лу использовала против него. Иво сидел, сгорбившись, его идеальный костюм неожиданно казался тесным, а безупречная прическа — слегка растрепанной. Он был уязвим. Все видели это. Лу потерла подбородок, окидывая его бесстыдным взглядом мясника. Ты хотел показать, что тебе нечего скрывать? Что ж, я покажу тебя всего. Сцена была выхвачена из темноты лучом приглушенного света. На ней потели и старались актеры. Позади столика стояла расписная ширма, за которой слышались прерывистые стоны, звон бокалов, смех, двигались силуэты. На их стороне ширмы воздух стал спертым от напряженной, почти болезненной интимности. Это был Перформанс Лу Рид: Иво сидит на стуле. Спина прямая; это все привычка к власти, даже когда власти больше нет. Его руки за спиной перевязаны атласной лентой — не туго, не больно, но достаточно унизительно, ведь он дал себя связать. Его пиджак сброшен, рубашка расстегнута, обнажая гладкую, чуть раздраженную от ее ногтей кожу. Дорогие брюки мнутся и натягиваются под мощной эрекцией, которую и захочешь — не проигнорируешь. У него на коленях — Лу. Полуобнаженная. Ее платье спущено до талии, открывая мускулистую спину, упрямые лопатки, изгиб позвоночника, ведущий вниз, в тень. Ее груди прижаты к его оголенной груди. Ее упругие, вьющиеся волосы, пахнущие духами и сигаретным дымом, касаются его щеки. Он чувствует каждую прядь. Ее бедра обхватывают его. Сквозь тонкую ткань его брюк он чувствует жар ее кожи, ее влагу. Он зажат между ее ног, как в тисках. Каждое ее микро-движение — пытка и блаженство. Он запрокидывает голову, стараясь не выгибаться ей навстречу. У него плохо получается, ведь у него стоит уже давно, а это значит, что ему больно от возбуждения. Ее пальцы скользят к его поясу. Металлическая пряжка звякает. Молния едет вниз с шорохом, который тонет в общем гуле, но для него ощущается, как вибрация дорожного отбойника. — Лу… — его голос — хриплый шепот. — Будь благоразумной. Он не пытается освободиться, его запястья лежат в шелковых петлях слишком покорно. Ему нравится умолять, с удовольствием понимает Лу. Нравится, что она видит его вот таким — лишенным брони, опций, стратегий. Привязанным, возбужденным, покорным. Она стягивает с него брюки, затем белье, и он замирает, обнаженный перед ней, перед всем этим миром, что шумит за ширмой, прячется в тенях. В его глазах стыд смешивается с возбуждением. Он отдан ей на растерзание. И он хочет быть растерзанным. Ее пальцы касаются его, и он стонет, трется бедрами об стул. За ширмой кто-то смеется. Но Лу нет до этого дела. Мир сузился до прикосновений, до ее веса на его коленях, до этого момента его позора и абсолютного освобождения. Время потеряло линейность, расплылось, как краска на воде. Они были частью общего клубка тел, звуков, запахов — дорогих духов, пота, кожи, шампанского с горьким привкусом чего-то запретного. Лу забралась на него верхом, оседлала его бедра, чувствуя, как голое тело прилипает к коже. На них смотрели, но на всех смотрели — в полумраке мелькали силуэты, сливающиеся в танце, со всех сторон слышались приглушенные стоны, хриплое дыхание. Лу развязала ленту и Иво встал, подхватив ее под ягодицы, поднял ее вместе с собой. Его глаза горели. Обнаженный, Иво ничем не отличался от других, и Лу — тоже. Здесь они были просто мужчиной и женщиной. Она легла между подушек на полу, и они нетерпеливо сплелись, как змеи, ищущие тепла. Его руки скользили по ее спине, впивались в ее бедра. Он приподнял ее ногу — откуда он только брал все эти акробатические идеи? — и вошел в нее с животной дрожью, перекрывая ей дыхание. Время остановилось. В мире остались только его глаза, широко раскрытые, полные изумления и страсти, и стук их сердец, грохочущих как барабаны. Они целовались — жадно, кусая губы, смеялись сквозь поцелуи, когда их движения становились нелепыми и асинхронными. Стонали, когда находили нужный угол, нужную глубину. То отталкивались друг от друга, пытаясь отдышаться, то снова сплетались, помогая друг другу бежать к оргазму, как сообщники в преступлении. В шампанском явно был какой-то стимулятор — может, поэтому реальность стала такой пластичной, а запреты растворились так быстро. Когда Лу встала на локти и колени, Иво зарылся лицом между ее ягодиц — что-то, чего он раньше не делал и наедине. Его язык вытворял невероятное, заставлял ее ерзать, извиваться и умолять его о продолжении. Им уже было все равно. Наблюдатели слились в единую массу, звуки — в гулкий шум. Остались только они — ее спина под его ладонями, его горячее дыхание на ее коже, ее пальцы, вцепившиеся в длинный ворс ковра, и нарастающая волна оргазма, которая вот-вот накроет с головой, смывая последние остатки стыда и сознания. И все же, сквозь пелену шампанского и стимуляторов, одно воспоминание проступило четко: Он взял ее сзади и начал двигаться сильными, ритмичными толчками, каждый из которых заставлял ее выгибать спину и ниже опускаться к полу. Через время, желая сменить угол, она выпрямилась, прижалась к его груди, чувствуя, как его сердце колотится о ее позвоночник. Раздвинула ноги еще шире, нашла пальцами клитор, подстраиваясь под ритм его толчков, бесконечно умножая удовольствие, как отражения в анфиладе зеркал. Мама всегда говорила, что Лу была слишком жадной. — Моя богиня, — прошептал он ей в самое ухо. Голос сорвался на стон. Их тела отражались в огромном зеркале в позолоченной раме — ее иссиня-черное, словно светящееся в полумраке, и его болезненно-бледное, будто отражающее лунный свет. Лу знала, что на них смотрят. Другие участники, те, кто сделал передышку, разглядывали их во время акта, должно быть, перешептывались. Но после месяцев вынужденной скрытности, после его вечной осторожности, это знание безумно заводило. Оно раскаляло Лу изнутри, как уран — графитовый стержень. Она хотела, чтобы все знали. Чтобы видели. Она стонала громко, вызывающе, подставляла ему свои бедра, нарочно делая звонкие, влажные шлепки кожи о кожу еще громче. Она смотрела в зеркало, встречалась глазами с незнакомцами, наблюдающими за ними, и в ее взгляде было торжество. Она хотела показать всему этому элитному клубу идиотов по переписке их соитие как последнее, самое неоспоримое доказательство: не политического альянса, не стратегии. А простой человеческой близости, которую никакими ингибиторами не подавить. Прощание с министром было коротким. Она окинула их опытным, благосклонным взглядом, задержавшись на его рубашке с оторванными пуговицами, на ее порванном платье, на босой ноге и туфле, которую Лу держала в руке. От них обоих несло сексом, как и от всех в зале, но именно их распад казался самым полным. — Я надеюсь, монсиньор хорошо провел вечер, — произнесла министр. В ее голосе чувствовалось легкое самодовольство. — Весьма, — согласился Иво без особого выражения. Только легкая дрожь в пальцах выдавала в нем того самого распятого на стуле мужчину, который даже бедра сдвинуть не мог, чтобы не почувствовать боль от затянувшейся эрекции. Дверь закрылась, отсекая тот мир. Машина тронулась. — Теперь мне больно сидеть, — шепнул он ей на ухо. В его голосе снова послышались те самые мальчишеские нотки, которые раньше ей так не нравились. Теперь, кажется, нравились. — Мне тоже, — хихикнула Лу. Тишина в машине была густой, ее нарушал только ровный гул двигателя. Их тела, размягченные и тяжелые, пахли чужими духами, шампанским, потом — едким, животным запахом, который въелся в кожу. Иво откинулся на кожаном сиденье, его пальцы перебирали пряди ее волос у затылка. — Сколько раз ты кончила? — его голос был хриплым от стонов, но приятно уставшим и удовлетворенным. Лу приподнялась на локте, обернулась к нему через плечо. Ее тушь расплылась темными кругами вокруг глаз, делая ее похожей на енота. — Не знаю. Много. Он привлек ее к себе, и его ладони накрыли ее груди, будто пытаясь сохранить их тепло.