Глава 2. Жатва.

Гермиона

      Гермиона Грейнджер лежала в траве, слушая, как ветер шуршит между стеблями. Кормак Маклагген сидел рядом, глядя куда-то вдаль. Его пальцы ковыряли землю, как будто в ней можно было найти ответ, почему в их мире всё пошло не так.              — Завтра, — сказал он после долгого молчания. — Даже птицы по-другому поют. Слышишь?              — Я слышу, — тихо ответила она.       Её голос был ровным, но внутри чувствовалась натянутая струна.              — Пять лет, — продолжил он. — Пять лет с тех пор, как всё рухнуло. — Он горько усмехнулся. — Кто бы мог подумать, что конец войны принесёт не мир, а начало нового кошмара.              Гермиона медленно повернула голову.       — Это напоминание тем, кто выжил, и тем, кто должен помнить, что власть — это страх. Пока Тёмный Лорд держит нас в страхе, он может удерживать власть в своих руках столько, сколько пожелает.              Ветер качнул траву, несколько прядей её волос упали на лицо. Кормак потянулся, чтобы убрать их, и она не сразу поняла, что он делает. Его пальцы осторожно коснулись её кожи — так, будто она была чем-то хрупким.              — Так лучше, — сказал он тихо.       Она посмотрела на него.       — Спасибо, но не могу понять, зачем ты это делаешь?              — Делаю что?              — Заботишься обо мне.              — Мы друзья. Я делаю это, потому что я могу.              Она отвела взгляд, возвращая себе привычную собранность.              — Джинни тревожится, — сказала она, будто спасаясь разговором. — Говорит, чувствует что-то нехорошее.              — Джинни всегда всё чувствует слишком остро, — с теплотой ответил он. — Она видит бурю до того, как небо темнеет.              — А я — когда уже идёт дождь, — грустно усмехнулась Гермиона.              Они замолчали. Мир вокруг будто замер.              — Иногда я думаю… — произнёс Кормак, не глядя на неё. — Может, нам стоит уйти. Куда угодно. Где нет Дистриктов, нет Лорда, нет правил. Только мы.              — И куда же ты уйдёшь, Кормак? — спросила она спокойно. — С этой землёй в крови и нашими именами? Ты веришь, что можно просто уйти от этого?              Он не ответил. Только посмотрел на неё — в этом взгляде было что-то почти отчаянное, как у человека, которому уже нечего терять, кроме неё.              — На этой земле, — тихо произнесла Гермиона, — у меня остались только ты и Джинни. — Она чуть улыбнулась — устало и нежно. — И этого, наверное, достаточно, чтобы не сойти с ума.              Кормак хотел что-то сказать, но промолчал. Ветер снова поднялся, и прядь волос вновь упала ей на щёку. Он не стал её трогать — просто смотрел, будто боялся разрушить этот хрупкий момент.                     Пять лет назад мир разделили. Не просто земли — людей, имена, семьи, память.       С тех пор каждый жил в своём дистрикте, словно в отдельной клетке огромной шахматной доски, где фигуры переставлял один игрок.              После победы Тёмного Лорда меньше всего шансов на спокойную жизнь было у тех, кто когда-то называл себя последователями Ордена. Их расселили нарочно.              Так вышло, что Гермиона оказалась в Первом Дистрикте — вместе с Джинни. Больше никого из семьи Уизли рядом не было.              Однажды, через год после падения, им всё же удалось передать письмо. На конверте стояло неровное, почти детское: Рон Уизли, Дистрикт Десятый.       Он ответил коротко:       «Я жив. У меня есть семья. Я попробую жить дальше.»              Это было скорее похоже на прощание. Они не плакали — просто долго сидели, держа листок в руках, пока чернила не расплылись от дождя.              Обе девушки потеряли и семью, и друзей. Только они и остались друг у друга.              Фред и Джордж оказались в разных дистриктах — Третьем и Седьмом.       Третий был недалеко, всего день пути, но дорога туда теперь принадлежала не людям, а правилам — и они запрещали посещать другие дистрикты. Аппарация отслеживалась, переход границ был под запретом.              Иногда, в редкие ночи, Джинни смотрела на мерцающие огни на севере и шептала:       — Там, наверное, кто-то из них.       И Гермиона кивала, даже если не верила в это.              Самое страшное было то, что разделили даже родителей. Молли и Артур прожили вместе всю жизнь, а теперь — разные дистрикты, разные судьбы. Как они это перенесли — никто не знал. Может, и не перенесли вовсе.              С родителями Гермионы всё сложилось чуть иначе. Перед началом войны она стёрла им память и отправила в Австралию — туда, где не знали ни слова о Лорде, ни о его новых законах.       После его победы она пыталась узнать, живы ли они, но каждое письмо возвращалось пустым.       Иногда ей казалось, что она чувствует их — как дыхание далёкого моря. Этого было достаточно, чтобы не сойти с ума.                     Небо постепенно темнело. Солнце ушло за облака, ветер набрал силу. Первые капли дождя упали на ладонь.              — Пойдём, — сказала Гермиона. — Собирается дождь.              Кормак усмехнулся.              — А может, останемся? Вдруг он сегодня добрый.              Она не успела возразить — небо разорвалось. Дождь хлынул стеной, сбивая дыхание, промочив их за секунды. Гермиона запрокинула голову, смеясь. Кормак смотрел, как она кружится на месте — лёгкая, мокрая, будто забывшая, что за её спиной целый мир под надзором. Он шагнул ближе, взял её за руку — неуверенно, почти мимолётно.              — Ты сумасшедшая, — сказал он.              — Может быть, — она улыбнулась.              Они кружились под дождём.              — Смотри, не поскользнись. Я уж знаю, как ты любишь пропахать лицом землю на ровном месте, — сказал Кормак, придерживая Гермиону.                     После того как Гермиона и Джинни попали в Первый Дистрикт, они обнаружили, что знакомые лица из волшебного мира встречаются часто, но почти никто больше не общается друг с другом.       Люди будто научились молчать — чтобы выжить, чтобы не вспоминать о былом, чтобы строить новые жизни, заводить семьи, рожать детей в мире, где каждый шаг влево уже приравнивался к преступлению. В мире, где твоего ребёнка с двенадцати лет могли ежегодно забрать на Игры, откуда он уже не вернётся живым.              Гермиона была в ужасном состоянии. Она с Джинни купили небольшой дом на окраине, стараясь сделать его уютным. Каждый день Гермиона вставала с мыслью, что нужно что-то сделать: вынести старые вещи, отмыть полы, повесить шторы, но усталость и тревога постоянно напоминали о себе.              Однажды, когда она несла ведро с водой для уборки, поскользнулась на мокрой плитке и чуть не упала. Кормак, который проходил мимо, поймал её за руку, удержал, чтобы она не рухнула на землю.              — Осторожнее, — сказал он тихо, с лёгкой улыбкой.              — Спасибо… — едва выдохнула Гермиона, сердцем почувствовав, что его взгляд остаётся с ней чуть дольше обычного.              Он помог ей подняться, потом вместе они понесли ведро на кухню их нового дома, а Кормак постоянно подшучивал, чтобы отвлечь её от мыслей. Иногда он приносил для дома мелочи: новые занавески, простые вазы, книги для них с Джинни. Он учил Гермиону, как чинить скрипучие двери, показывал, как правильно ставить полки, чтобы всё не падало.       Они гуляли вместе по окрестностям, помогая Джинни с садом и покупками. Он поддерживал их, когда было тяжело, старался улыбаться, чтобы Гермиона и Джинни не забывали, что жизнь всё ещё может быть интересной.              Так прошло пять лет. За это время они стали близкими друзьями, почти как семья: Гермиона доверяла ему свои страхи, Джинни — свои сны и тревоги. Он был рядом, всегда готовый помочь, подставить плечо, принести что-то нужное, поддержать.                     Когда дождь стал стихать, Гермиона остановилась. Мокрые волосы прилипли к лицу, и Кормак снова осторожно убрал прядь с её щеки. Она посмотрела на него с теплом.              — Спасибо, — сказала она.       И они пошли домой, он проводил её.              — Передавай Джинни привет.              — Обязательно.              Он стоял под дождём ещё долго, будто пытался запомнить, как свет от фонаря отражается в её мокрых волосах.              

***

      Гермиона зашла в дом, сбрасывая с плеч мокрую накидку, что была поверх её мокрого платья. Внутри пахло теплом и свежей едой: Джинни стояла у плиты, тихо помешивая кастрюлю с тушёными овощами.              — Оу, ты сегодня дома, — улыбнулась Гермиона, бросив взгляд на подругу.              — Да, сегодня дали выходной, — ответила Джинни, не отводя глаз от готовящегося ужина. — Завтра Жатва, Великий праздник.              Гермиона подняла бровь, и обе тихо посмеялись, потому что знали, что это далеко не праздник.              — Ну признайся, — сказала Джинни с лукавой улыбкой, — опять кружила голову Кормаку?              Гермиона едва улыбнулась:       — Джинни… мы друзья.              — Ага, — усмехнулась Джинни. — Если вы друзья, значит… я тайно учу гиппогрифов балету.              Гермиона подняла бровь:       — Что ты имеешь в виду?              — Ты правда не видишь, как он на тебя смотрит? — Джинни склонилась чуть ближе. — Это не дружеский взгляд. Он мечтает жениться на тебе.              Гермиона тихо рассмеялась, но улыбка была грустной.       — Жениться? — переспросила она.              — Да, и это, между прочим, неплохой вариант… мы уже взрослые. Замужество не должно нас пугать. Только предупреждаю: я буду жить с вами, пока мне тоже жениха не найдёте.              — Жениться?.. — ещё раз переспросила Гермиона. — Ну уж нет.              — А тебя это так пугает? — Джинни подмигнула.              — Я не хочу замуж, — твёрдо сказала Гермиона. — Ни за него, ни за кого-либо ещё. Не в этом мире. Давай не будем об этом.              — Хорошо. Как твоя книга? — спросила Джинни, наконец обернувшись к Гермионе.              — Пока нет вдохновения писать, — призналась Гермиона, присаживаясь на стул.              — Не жалеешь, что ушла с той работы? — с усмешкой спросила Джинни.              — Конечно, работа была хорошая, — сказала Гермиона, — но этот мерзкий руководитель уж слишком открыто ко мне приставал.              Обе расхохотались, смех тихо катился по кухне, согревая её, как маленький огонь в холодный день.              — Завтра переживём Жатву, — сказала Гермиона, — а потом буду искать что-то другое.              — Гермиона, мне тревожно из-за моих снов, — призналась Джинни после паузы.              — Я понимаю, — ответила Гермиона, — нам всем сейчас страшно, особенно учитывая наше положение. Но давай просто попробуем об этом не думать. Давай включим что-то по Волшебному Ящику, — предложила она.              — Не могу его смотреть, — сказала Джинни, — если там опять будут говорить про него…              Гермиона положила вилку и подошла к Джинни, обняла её, чувствуя, как тепло подруги передаётся через плечо.              — Думаешь, это правда? — спросила Джинни тихо.              — Нет, Джинни, — ответила Гермиона, — не всё, что говорят по Волшебному Ящику, правда.                     Они вспомнили, как после победы Тёмного Лорда Гарри Поттера пощадили и отправили в Первый Дистрикт. Когда они узнали это, радости не было конца — ведь их тоже распределили сюда, но его тут же отправили на первые экспериментальные Игры с обещанием, что если мальчик выиграет, он останется жив и даже получит роскошную жизнь в Центре.              Для Гарри убивать других ради собственной жизни было почти смертельным моральным испытанием. Они знали его таким, и это делало победу почти невозможной — и всё же он выиграл. Тогда Волшебные Ящики ещё не были так популярны, и сами Игры они не смотрели, но новости о победителях печатали во всех газетах.       Каждый год победители прошлых Игр приходили на церемонию в честь начала новых, чтобы пожелать удачи участникам — такая была традиция.              Гермиона и Джинни видели новости, по ним говорили, что Гарри живёт лучшую жизнь, как первый победитель, но они не могли в это поверить.                     — Даже если он и выжил, — тихо сказала Гермиона, — мы не можем знать наверняка, что это было ценой чужой жизни… А даже если и так — это Игры. Нам не дают выбора. В экстремальных ситуациях мы начинаем вести себя так, как задумала нас природа: мы пытаемся выжить любой ценой. Это базовые настройки нашего сознания, и мы не можем никого винить, ведь мы не были на их месте. Мы не знаем, какого это — оказаться на арене, даже без палочек.              — Там сейчас выдают палочки, но есть ограничения по разрешённым заклинаниям, — буркнула Джинни.              — Это не меняет сути, Джинни.              Джинни кивнула.       — Я всё это понимаю, но я не верю, что он смог всё забыть и спокойно жить дальше.              — Мы не можем знать, что он живёт спокойно. А даже если и так — сейчас все просто пытаются жить дальше, Джинни.              Джинни молчала, и на кухне повисла тишина с оттенком тревоги. Завтра — Жатва, а значит, жизнь каждого в этом дистрикте может измениться в одночасье.              

***

      Гермиона проснулась рано. Её спальня на втором этаже дома была светлой, с большими окнами, через которые светило мягкое утреннее солнце, осторожно скользящее по стенам.              На письменном столе, стоявшем у окна, лежали её черновики: аккуратно разложенные листы, тетради с заметками и карандаши, разбросанные на подносе. Бумага пахла чернилами и чуть пылью — запах творческого труда. Здесь Гермиона писала, исправляла, обдумывала фразы, которые могли лечь в её книгу, но вдохновение в последнее время будто спало вместе с ней. На столе стояла чашка с остывшим чаем, перо и чернильница.              Вдруг раздался резкий голос Джинни с первого этажа:       — Гермиона! Собирайся! Завтракаем и выходим!              Гермиона вздохнула и поднялась с кровати. Она подошла к шкафу и стала выбирать одежду для дня Жатвы.       Она выбрала платье тёмно-зелёного, почти лесного оттенка — оно струилось по фигуре, не сковывая движений. Широкий пояс подчёркивал талию, а тонкая вышивка на верхней части добавляла немного изящества, но не делала образ праздничным — лишь подчёркивала её решимость. Рукава были длинными и лёгкими, подол доходил до колен — чтобы можно было двигаться свободно и быть готовой к любым неожиданностям. Платье сочетало сдержанную элегантность и практичность: оно красиво подчёркивало фигуру, но не делало её уязвимой.              Она накинула поверх тёмный лёгкий плащ с капюшоном, чтобы защититься от утреннего дождя, и надела удобные туфли на низком каблуке. Волосы аккуратно убрала с лица, но несколько прядей свободно падали, придавая причёске лёгкую небрежность.              Гермиона окинула себя взглядом в зеркало. Она была готова и медленно спустилась на первый этаж. Полы слегка скрипели под ногами, запах свежего дождя смешивался с ароматом завтрака, который Джинни уже закончила готовить, но есть не хотелось — тревога поглощала всё, даже чувство голода.              Джинни стояла у стола. На ней было простое, но аккуратное платье светлого оттенка с короткими рукавами и лёгким поясом на талии. На ногах — простые туфли без каблука. Волосы Джинни были убраны в аккуратную косу, но несколько прядей свободно спадали.              — Гермиона, готова? — улыбнулась она, но в её глазах проскользнула грусть.              В этот момент в дверь постучал Кормак. Он выглядел строго, аккуратно поправляя пальто.       — Пора идти, — сказал он.              Они вышли из дома вместе, и дождь, который утром слегка моросил, к этому моменту уже стих, оставляя после себя свежий запах мокрой земли и травы. Гермиона, Джинни и Кормак шли по тихим улочкам Первого Дистрикта. Дома вокруг казались сонными, но каждый шаг приближал их к центру событий — площади, где сегодня состоится церемония Жатвы.              На площади уже начали собираться жители дистрикта. Лица людей были напряжёнными, взоры устремлены к центру, где стоял помост для объявлений. Гермиона шла рядом с Джинни, ощущая, как сердце учащённо бьётся, но держалась спокойно. Кормак шёл чуть впереди, останавливаясь, чтобы дать им возможность идти рядом, словно охраняя.              Мир вокруг казался одновременно привычным и чужим: каждый шаг отрезал от безопасности дома, а вместе с тем приближал к неизбежности.              Жители Первого Дистрикта стояли в строгих рядах, но их лица выдавали страх. С каждой минутой приближался момент объявления участников Жатвы. Гермиона стояла рядом с Джинни, сжимая руки в кулаки, пытаясь успокоить дыхание. Кормак стоял немного впереди, внимательно следя за происходящим.              Когда ведущая поднялась на помост, площадь словно замерла. Она была высокой и стройной, с осанкой, от которой исходила строгая уверенность. На ней было тёмное платье с высоким воротником, строгое по крою. Ткань блестела на свету, создавая впечатление, что каждый её шаг и жест были тщательно продуманы.       Её лицо было выразительным и одновременно холодным, глаза — внимательными и проницательными, словно она видела всех и каждого, кто стоял на площади. Волосы аккуратно уложены, никаких лишних деталей — только строгая элегантность. В руках она держала тонкую серебристую палочку, с помощью которой регулировала внимание публики. Её голос, когда она начинала говорить, звучал чётко и властно, заставляя замолчать все разговоры и сосредоточить взгляд на себе.              — Здравствуйте! Здравствуйте! Здравствуйте! Счастливых вам юбилейных игр, и пусть удача всегда будет с вами. Мы готовы начинать, но прежде, я хочу заранее поздравить будущих трибутов! Не забывайте, что вам выпадает неслыханная удача и огромная честь представлять наш Дистрикт! Начнём, пожалуй, с игрока мужского пола. Первый трибут… — начала она, и воздух на площади стал невероятно напряжённым, — Седрик Диггори!              Джинни едва не вскрикнула:       — О, боже… это же Седрик! — её голос дрожал. — Он участвовал вместе с Гарри в Кубке Огня… о боже, бедный!              Гермиона почувствовала, как сердце сжалось. Она знала, как это было страшно тогда, и как мало шансов у участников сейчас. Вспомнились все предыдущие Игры — тот страх и бесконечная борьба.              Седрик вышел вперёд, держа осанку прямо, но на его лице можно было увидеть напряжение. Гермиона взглянула на Джинни — та была бледна, но пыталась не показать слёз.       — Мы должны пережить и это, — тихо сказала Гермиона.              Седрик Диггори, стоя на помосте, выглядел знакомо — как напоминание о прошлом, о том, что когда-то были другие жизни… и что каждый из них теперь вынужден играть по новым правилам, в мире, где надежда и страх идут рука об руку.              Ведущая с холодной строгостью подняла руку, привлекая внимание всей площади. Её голос прозвучал ровно и ясно, заглушая шёпот и лёгкое волнение толпы:       — Теперь перейдем к дамам.              Толпа на секунду замерла. Гермиона и Джинни, стоя рядом, сжали друг другу руки. Сердце Гермионы сжалось, дыхание стало неровным, но она не отпускала Джинни.              — Гермиона Грейнджер, — торжественно произнесла ведущая.              Гермиона почувствовала, как ладонь Джинни чуть сильнее сжала её руку. Слёзы стояли на глазах, комок в горле не давал сразу выговорить ни слова. Она подняла взгляд и увидела, что Седрик стоит на другой стороне площади — его глаза отражают тот же страх, что проснулся и в её сердце.              Кормак не выдержал: он рванулся вперёд, голос его рвался прочь из горла — стук его шагов заглушил часть толпы.       — Я пойду за неё! — прокричал он страшно и решительно. — Я доброволец!              На мгновение всё застыло, люди смотрели на него так, будто он сказал невозможное. Кто-то ахнул, кто-то схватил за рукав и попытался его удержать. Но Кормак стоял, с сжатыми кулаками, готовый ломать правила ради неё. В его глазах горела та самая безумная любовь, о которой говорила Джинни.              Гермиона отпрянула, голос её прозвучал тихо и неожиданно твёрдо:       — Этого не допустят. — Она назвала правила, как холодные факты: — Трибуты выбираются по полу — один мужчина, одна женщина. Доброволец может заменить только трибута своего пола. Они не примут твоего участия.              Тут же Джинни шагнула вперёд, глаза её горели.       — Тогда я! — выпалила она. — Я выйду вместо тебя.              Гермиона схватила Джинни за плечи так резко, что дыхание у той сбилось. Руки Гермионы дрожали, в голосе слышалась необузданная паника.       — Не смей этого делать! — сказала она. — Только попробуй… — и уже шёпотом, почти срываясь добавила, — если ты хоть слово скажешь — я… я вырву тебе язык!              Джинни осеклась, глаза её расширились. Вся та дерзость, что обычно жила в её голосе, исчезла, оставив место детскому испугу и растерянности. Толпа на площади зазвенела эхом: кто-то закрыл лицо руками, кто-то стал шёпотом обсуждать, а Кормак опустил голову, словно понимая, что его порыв был бесполезен.              Гермиона, сжимая в руках ещё тёплые ладони Джинни, сложила губы в тонкую линию, чтобы не дать слезам прорваться, но они всё равно стояли у краёв глаз — прозрачные и горячие. Она отдала Джинни последний твёрдый взгляд — в этом взгляде было и отчаяние, и любовь.              Гермиона поднялась на помост. Сердце билось так громко, что казалось — слышит весь город. Вся площадь сузилась до одного края — до той тонкой доски, где она оказалась перед лицом ведущей и толпой. В этот момент она совершенно точно осознала: от судьбы не уйдёшь.              Ведущая с холодной радостью произнесла:       — Вам предоставляется право на последнее слово для своих сограждан. Ведь, к сожалению, вернётся обратно только один из вас… если вернётся.              Седрик сделал шаг вперёд, взгляд твёрдый:       — Верьте в меня, я вернусь.              Гермиона замерла на месте. Она медленно наклонила корпус вперёд, спину держала ровно, руки сцепила перед собой, пальцы плотно сомкнуты. Голова её опустилась так, что взгляд слегка скользнул вниз. Колени слегка согнулись, а вес оставался на месте, создавая впечатление полной концентрации и готовности к действию.              Этот поклон был не робкий, а точный и уверенный: спина прямая, руки сжаты, движения чёткие, как у воина, и в то же время грациозные. Казалось, что весь её внутренний страх и тревога сосредоточились в этом мгновении, превращаясь в силу, которую могли почувствовать все вокруг.              И тогда к ней пришло вдохновение — ироничное, смелое, живое, прямо изнутри, в тот момент, когда всё казалось безысходным:       — Возвращение… не всегда победа, — сказала она, голос тихий, но отчётливо слышимый, — иногда это просто возможность продолжить борьбу.              Через несколько минут их уже проводили внутрь здания. Толпа за окнами площади ещё шумела, но Гермиона шла, сжав кулаки, стараясь держать дыхание ровным. Каждое движение отдавалось в груди, каждое эхо шагов по коридору казалось громче обычного.              Чуть позже ведущая снова появилась на помосте и объявила ровным, властным голосом:       — Через пару часов каждый сможет прийти попрощаться с участниками.              Гермиона остановилась на мгновение, мысленно сжимая руку Джинни, которая осталась среди людей на площади. Слёзы стояли у неё на глазах, комок в горле мешал говорить. Она понимала: теперь начинается часть пути, которую придётся пройти одной, и только внутреннее спокойствие и решимость могли хоть как-то помочь пережить всё, что ждёт впереди.