Глава 7. Абрикосовое варенье.

      

Драко

             На лекции по политическим отношениям между дистриктами — предмете, который Драко Малфой обычно разбирал до мельчайших деталей и впитывал с жадностью, — он не мог сосредоточиться.              Слова профессора проходили мимо. Формулы власти, схемы влияния, примеры подавления — всё это было ему знакомо, но сегодня разум упрямо возвращался к одному и тому же.              К ней.              Как?              Как он мог пропустить это в объекте, который, как ему казалось, был изучен досконально?              Грейнджер. Девчонка, которую он разобрал по слоям, классифицировал, разложил на сильные и слабые стороны — и, как выяснилось, оставил слепое пятно. В целом она не глупа. Никогда не была. Но вчера… вчера она показала не просто характер.              Скрытые черты…              Опасные.              Невербальная магия.              Конечно. Шестой курс. Она тогда буквально жила в библиотеке, закапываясь в теорию, пока остальные считали это бесполезным академическим излишеством. Драко помнил, или думал, что помнит.              «К чёрту», — раздражённо подумал он.              Это была другая жизнь. До Игр. До дистриктов. До того, как всё стало по-настоящему важно.              Но он обязан помнить, он обязан знать о ней всё.              Сильные стороны.       Слабые.       Точки давления.              Люди были для него системой, а системы существуют для того, чтобы ими управляли. Он дёрнет за нужные нити — в нужное время. Не будь он Драко Малфой.       Самоуверенность — не порок, если ты точно знаешь, что она подкреплена безграничным умом, дипломатией и тонким, совершенным искусством манипуляции. В этом ему равных не было.              — Эй, Драко.              Голос Забини вырвал его из собственных мыслей.              — Куда ты вчера пропал после занятий? Мы собирались в поместье у Нотта, у него был день рождения, хотели его поздравить, а он не пришёл на собственный праздник. Странно, да? Видимо, его эмпатия к трибутам и отношение к Играм куда серьёзнее, чем мы думали.              — Ты думал, — отозвался Драко, не глядя на него. — Я — нет. И о нём я тоже не думаю.              Забини неодобрительно взглянул на него, задержав взгляд дольше обычного.              — Мы друзья, помнишь?              — …              — Ты не переживаешь за Тео?              Только тогда Драко повернулся, его взгляд был спокойным, даже ленивым.              — У Тео всё хорошо, — холодно сказал он. — Его отец купит ему новый костюм или отпишет половину семейного наследства, и он благополучно забудет о своём погибшем трибуте.              Он сделал паузу, будто вспоминая.              — Как её там звали? Луна Лавгуд?              — Она жива, — резко ответил Забини. — Не слишком ли рано ты её хоронишь?              Он прищурился.              — Или ты думаешь, у твоего трибута шансов больше?              Уголок губ Драко едва заметно дёрнулся.              — Да, — сказал он спокойно. — Больше.              Пауза.              — Пока я её ментор.              Урок закончился ровно тогда, когда Драко исчерпал лимит терпения для социального взаимодействия. Слова Забини повисли в воздухе, не удостоенные ответа, Драко молча собрал свои вещи — аккуратно, без суеты, — и вышел из кабинета, не прощаясь и не оглядываясь.              Его шаги по мраморным коридорам Академии были быстрыми. Он миновал шумную столовую, откуда доносились смех и гул голосов — праздный гомон тех, чьи жизни всё ещё вращались вокруг пустяков. Его мир сузился до размеров шахматной доски, а главная фигура на ней оказалась внезапно не там, где он её записал.              Грейнджер. Невербальная магия. Шестой курс.              Он мысленно листал архив памяти, выискивая графу, которую забыл заполнить. Вспоминал её сгорбленную спину за стопкой книг в запретной секции. Её сосредоточенное лицо, когда она водила пальцем по строчкам сложнейших гримуаров. Он тогда считал это чудачеством, демонстрацией показной учёности. Теперь же этот факт обрёл новый, опасный вес.       Что ещё она умела? Что выучила, пока все остальные, включая его, недооценивали некоторые дисциплины?              Драко свернул в безлюдный восточный коридор, ведущий к внутреннему саду Академии. Здесь было тихо, слышалось только эхо его собственных шагов. Холодный воздух, врывавшийся из открытых арочных окон, был предпочтительнее удушья перегретых классов и людского дыхания.              Его план был прост и точен, как острый удар клинка, но почему, чёрт возьми, всё и вся в этом убогом мире так и норовили этот клинок затупить?              Мысль яростно стучала в висках, пока он шёл по коридору. Группа обнаглевших дикарей из одного из крупных дистриктов — Седьмого? Девятого? Неважно — устроила западню его трибуту возле тренировочных арсеналов.       Говорили, Грейнджер отбивалась как демон, но против силы и численности даже её скудные чары, изученные на шестом курсе, ничего не значили.       Её избили. Унизили. Попытались сломать дух ещё до Игр.              Говорить с ними было бесполезно, их мозги, промытые пропагандой о кровавой славе, понимали только язык боли и демонстрации силы. Применить этот язык лично было слишком рискованно и… Прямое насилие — инструмент грубый, оставляющий следы на руках того, кто его применяет.              Но Драко Малфой хорошо умел делать другое. Он умел находить нужные рычаги и дёргать за них чужими руками.              Ирония была сладка, как яд — идеальным рычагом оказалась Астория Гринграсс. Наивная, пафосная, невероятно богатая и… податливая. Она уже видела в нём проект, будущего покровителя, мужа. Её тщеславие и страх были настолько же огромны, насколько и её состояние.              Он нашёл её в оранжерее, где она изображала невинность среди орхидей. Драко не упоминал о Грейнджер, вместо этого он нарисовал картину хрупкости их общего мира: «Сегодня избили трибута из моего дистрикта. Завтра решат, что можно тронуть того, кто её спас. Особенно если этот «кто-то» — Седрик Диггори, который, между прочим, из того же дистрикта, что и Грейнджер. Это вопрос прецедента, Астория. Вопрос уважения к нам».              Она впилась в него широкими глазами. Страх за свой статус, за призрачную безопасность своего трибута сработал лучше любого заклинания. Астория была достаточно богата, чтобы щедро подкупить охрану, превратив её из безразличных свидетелей в активных участников. И они сделали своё дело профессионально — на дикарях не осталось и следа от побоев, но с тех пор они даже боялись смотреть в сторону трибутов из Первого дистрикта. Чистая, элегантная работа.              И да, это был прекрасный ход.              Каждая победа имеет свою цену.       Чтобы самому подкупить охрану, у Драко не было лишних галлеонов — ему бы пришлось продать один из своих последних роскошных, сшитых на заказ костюмов. Потеря болезненная, удар по собственному эго. Ради Грейнджер? Нет. Он бы не пошёл на такие жертвы ради неё. Он пошёл бы на них ради стратегической целостности своей позиции, ради того, чтобы управлять ситуацией, не опускаясь до уровня грубой силы. Проводить тонкие операции — вот что он умел. Это слово подходило куда лучше, оно звучало чище.              А потом ещё и Забини.              Драко уважал понятие дружбы, но он также верил, что для её качества все элементы системы должны быть совместимы. Одинакового ранга. В том числе имущественного и финансового.       Отец Нотта сейчас обладал самым крупным состоянием в их кругу — горькая пилюля, ведь ещё недавно на этом пьедестале были Малфои. У Забини — материнские имения в солнечной Италии и последний отчим, свалившийся как снег на голову из загадочной России с новыми галеонами.              Их дружба была… была. Но у Забини и Нотта был иной путь — им не нужно было беречь наследие, а ему нужно было зубами выгрызать своё место в будущем, строить его с нуля. Ему нужны были только победы. Теперь от неё, от этой девочки-трибута с пытливым взглядом, зависело его будущее, его репутация, его шанс вернуть семье былое влияние. А от него самого, от его умения направлять и контролировать, зависела её жизнь.              Симбиоз. Самый опасный и нестабильный из всех возможных, особенно когда одна половина пары отчаянно пытается разорвать связь, даже не понимая, что это убьёт их обоих.              Двадцать три дня.              Это число горело у него в сознании, мерцая, как обратный отсчёт на бомбе. Неделя тренировок в корпусе прошла, а они… они не продвинулись. Вернее, продвинулись в абсурдную сторону. Он, путём изощрённой манипуляции, давления на профессора Кэтвудс и тонких намёков на последствия для престижа Академии и Игр, добился расширенного доступа. Теперь он мог заниматься с ней не только в общих тренировочных залах, но и индивидуально, в отведённые часы.              И на прошлой тренировке она показала ему: невербальная магия являлась достаточно эффективной, но не была идеальна. Она очень быстро оставляла без сил своего мага, и не все заклинания подходили для нее. Он уже видел, как её можно использовать: скрытая защита, неожиданная атака. Элемент неожиданности в первые минуты Игр бесценен, но и это — только в первые минуты.              Да и что толку от самого острого клинка, если он отказывается слушаться руки?              Девчонка ему не доверяла. Абсолютно. Её взгляд, когда он объяснял стратегии выживания, был не внимательным — это был скорее взгляд пленника на тюремщика, которого она презирала. Она слушала, кивала, а потом делала по-своему или посылала его к чёрту. Безрассудно. Как будто её жизнь не была на кону.              «А может, так и есть?»              Мысль засела в его мозгу, как заноза. А что, если её жизнь до Игр была настолько скучна и ужасна, что арена стала… выходом? Изверги из её дистрикта, серые будни, безысходность. Возможно, она втайне подговорила мэра вытянуть именно её имя. Возможно, она видела в этом единственный легальный способ покончить со всем, бросив вызов системе, в которой не могла жить. Не самоубийство, а… героический финал. Идиотизм романтичных натур.              Холодная ярость, острая и более личная, чем всё, что он чувствовал до этого, сковала его грудь. Он ей этого не даст.              Она не имела права. Она была теперь активом. Его активом. Её смерть — это крах его репутации. Потеря инвестиций. Конкретное подтверждение упадка семьи Малфоев. Удар, от которого он, возможно, не оправится.       Её жизнь стала драгоценнее для его будущего, чем, как он теперь подозревал, для неё самой.              И это было невыносимо.              Он стоял перед зеркалом в мужском туалете Академии, поправляя манжету. Ощутимая дыра в гардеробе после продажи костюма жгла его гордость.              Мысль о её возможном самоубийстве через героизм хоть и была логичной, но он ощущал, что это… слишком просто. Слишком мелодраматично для того аналитического ума, который он в ней видел.              А что, если её жизнь была прекрасна?              Внезапный, парадоксальный вопрос заставил его замереть посреди туалетной комнаты.       Что, если там, в её дистрикте, у неё был уютный, светлый дом, полный книг? Работа — ведь в дистриктах есть не только грубый физический труд, есть учителя, архивариусы, инженеры, поддерживающие хлипкую инфраструктуру. Умственная работа.              Муж? Дети? Нет, троих бы не успела, она слишком молода… но один?              Семья. Привязанности, то, что делает жизнь ценной, то, за что стоит бороться.              И если это так… зачем? Зачем такая девушка позволила бы вытянуть своё имя? Нельзя было подговорить мэра на такое.              Его посетила ещё одна, куда более тревожная и неочевидная мысль. Леденящая догадка стратега, понявшего, что он упустил целый пласт данных.              Он изучил её досконально, но он ничего о ней не знал.              Драко резко откинул крышку старинного портфеля и вынул свой блокнот с тщательно разграфлёнными страницами, где он фиксировал всю информацию.       «Грейнджер». Далее шли столбцы:              Сильные стороны:       • Аналитический склад ума.       • Высокий болевой порог / упрямство.       • Скрытый навык: невербальная магия.       • Воля — какая-никакая.              Слабые стороны:              • Эмоциональная привязка к абстрактным концепциям (справедливость, честь, милосердие).       • Недооценка практической жестокости.       • Отсутствие доверия к ментору.       • Склонность к самоотверженным, иррациональным поступкам.              Точки давления:              • ???       • ???       • ???              И ниже, после аккуратной черты, была пустота. Он всегда откладывал «Биографию» на потом, считая первостепенными её актуальные навыки. Теперь эта пустота была на первом месте по важности. Он не знал, кто она, не знал, что она теряет, выйдя на арену, не знал, что может заставить её по-настоящему захотеть вернуться.              А это было бы полезно. Бесценно.       Чтобы управлять — нужно понимать мотивацию.       Чтобы манипулировать — нужно знать, что человек любит и боится потерять больше всего.       Ещё одна слепая зона. Огромная, вопиющая. Он строил тактику на песке, не зная фундамента.              Он не знал, была ли её жизнь ужасна или прекрасна, не знал, рвётся ли она к смерти или отчаянно цепляется за что-то, оставленное далеко позади.              Он должен узнать её историю, потому что без этой главы все его расчёты, все его гениальные планы — всего лишь красивая теория, обречённая на провал в столкновении с непознанной живой реальностью по имени Гермиона Грейнджер.              Нужно было менять тактику. Сила, приказы, логика — не работали. Она была не из тех, кого можно сломать, но её можно было… зацепить. Заинтересовать. Дать ей не цель «выжить» — это, похоже, её не мотивировало, — а игру. Противопоставление. Вызов самой системе.              «Конечно. Это же, мать его, Гермиона Грейнджер.»              Он улыбнулся своему отражению. Улыбка получилась холодной, но впервые за неделю — настоящей. Да… Он найдёт её слабое место, то самое, что заставляло девчонку с мёртвым взглядом шептать заклинания над книгой в библиотеке, когда мир вокруг рушился. Любопытство. Голод к знаниям. Желание понять механизмы.              Он превратит её подготовку не в дрессировку, а в мастер-класс. Не «как выжить», а «как переиграть». Как использовать правила Игр, чтобы сломать их изнутри. Как превратить арену не в бойню, а в шахматную доску.              И для этого ей понадобится он.              Он посмотрел на часы. Через десять минут — их очередная сессия.       В этот раз он не будет говорить о выживании. Он подойдёт к карте условной арены, проведёт пальцем по нарисованным горам и лесам и небрежно произнесёт:              — Знаешь, Грейнджер, что самое страшное в испытаниях и тех ужасах, что происходят на арене? Их создают люди. А все люди, даже самые умные, по природе своей предсказуемы. Хочешь, я покажу тебе, как предсказать их следующий шаг?              Это будет крючок, и он посмотрит, клюнет ли на него его птичка, мечтающая сгореть.                     

***

             Перед тем как отправиться в тренировочный корпус, Драко аппарировал домой, в поместье Малфоев. Формальная причина, которую он себе назвал, — взять свежие блокноты для заметок из кабинета. Истинная — ему нужно было вдохнуть воздух того мира, за который он сражался. Увидеть то, что ему предстояло потерять в случае провала. Это был холодный допинг.       Он материализовался в мраморном холле и почти сразу же наткнулся на мать.              Нарцисса Малфой, похожая на изящную тень в платье из шёлка — Драко заметил, подол был аккуратно подновлён, — протянула ему тонкий пергамент с гербовой печатью.              — Драко, дорогой, нас позвали на приём в пятницу, в поместье… — она чуть замялась, произнося фамилию семьи, которая ещё сохраняла вес и не отвернулась от них открыто. — Розье. Будет всё наше общество, тебе стоит появиться.              — Меня не прельщают эти светские вечеринки, — холодно отрезал он, не глядя на приглашение. — Особенно когда я прихожу туда в костюме, которому более пяти лет. И твои роскошные платья, мама… износились. А последние достойные драгоценности ты продала.              Нарцисса не смутилась, её взгляд, бледный и твёрдый, скользнул по его лицу.              — Не все. Некоторые памятные вещи… о твоём отце… я всё же оставила. Никакие галлеоны не стоят их.              Вопрос вырвался у него вне его воли, рождённый недавними размышлениями о мотивах и выгоде:              — За что ты любила отца?              Её губы дрогнули в подобии улыбки, лишённой тепла.       — Любят не за что-то, Драко. Такой расчёт — для контрактов. Любовь — она всегда вопреки. Вопреки обстоятельствам, слабостям, злу, которое человек может нести. Это выбор. Даже когда выбора нет.              — Нет, мама, — его голос прозвучал резко, нарушая тишину.              — Вопреки любят только дураки. Во всём, даже таком примитивном чувстве, можно и нужно найти выгоду. Стабильность. Союз. Наследника. Сохранение крови. Любовь — это самый рискованный, но потенциально самый ценный актив в портфолио. Отец давал тебе статус, защиту, имя. Это была разумная сделка. Всё остальное — побочный продукт, сентиментальные издержки.              Нарцисса смотрела на него долго. В её взгляде не было ни ужаса, ни осуждения. Была лишь ледяная ясность. Она поняла: все перенесённые события закалили Драко настолько, что он выглядел холодным и бесконечно одиноким и размышлял так же. Она ничего не ответила, просто слегка наклонила голову, как будто принимая вердикт.              — Где бабушка? — спросил он, ощущая, как знакомая, едкая досада подкатывает к горлу. Он ненавидел эти разговоры. Они были бесполезны, они ничего не меняли.              — На кухне. Готовит. Ты куда-то собираешься?              — Да. К своему трибуту.              Нарцисса кивнула.              — У меня расцвёл гелиотроп. Редкий сорт. В старом языке цветов он означает… вечную преданность. Или забвение. Зависит от того, кому и как его преподнести. Возьми ей, пусть знает, что её судьба тебе небезразлична.              — Сегодня — без цветов, — отрезал Драко, уже поворачиваясь к тёмному коридору, ведущему в сердце дома.              Он зашёл на кухню — огромное, некогда шумное помещение, теперь пустовавшее и служившее личным пространством Ирмы Малфой. Бабушка восседала на табурете у гигантской плиты, с грацией усталой пантеры курила тонкую сигару и одной рукой, не глядя, помешивала в медном тазу что-то густое, золотисто-оранжевое. Сладкий, дымный аромат абрикосов заполнял пространство, странно конфликтуя с запахом старого камня и пепла.              Драко нахмурился, делая шаг внутрь.              — Откуда у нас абрикосы в таком количестве? Дистрикт 11 прекратил поставки излишеств полгода назад.              Бабушка обернулась, выдохнув струйку дыма в его сторону. Её глаза, острые и чёрные, как у старой, много повидавшей вороны, блеснули.              — Ох, милок. Не все двери для Малфоев захлопнулись. Некоторые просто… притворяются закрытыми. У меня есть связи среди людей, которые ценят старые долги больше, чем новые порядки. — Она прищурилась. — Налить тебе с собой? В горшочек. Может, подсластит пыльный воздух того казарменного корпуса. Или горло, если придётся много говорить.              Он собирался отказаться, но его стратегический ум, уже просчитывающий следующий ход, оценил предложение. Это не был цветок с двойным дном. Это была простая, глупая, человеческая вещь — символ дома, которого у той, в корпусе, нет. Идеальный невербальный крючок.              — Да, — произнёс он, к собственному удивлению. — Пожалуйста.              Бабушка, не переставая ухмыляться, сгребла густое, ещё тёплое варенье в небольшой грубый глиняный горшочек, завязала горлышко тканью и сунула его ему в руки. Её пальцы, сухие и сильные, как корни мандрагоры, на мгновение сжали его ладонь.              — Иногда, внучок, самое сложное — это предложить что-то простое. Особенно когда сам забыл, что это такое.              Он не ответил. Кивнул, почувствовав нелепую тяжесть горшочка в руке, и вышел, чтобы аппарировать обратно, в стерильный ад тренировочного корпуса.              Теперь у него был не просто план допроса. У него был абрикосовый амбассадор. Глупый, нелогичный, пахнущий домом, которого, возможно, не существовало ни у неё, ни уже по-настоящему у него.              

***

             Воздух с хлопком рассёкся, и Драко Малфой, слегка покачнувшись, ступил на полированный пол главного атриума Тренировочного корпуса. Аппарация сюда всегда была сопряжена с лёгким сопротивлением, в ушах на секунду зазвенело. Он тут же наткнулся на Вивьен Эверли, мэра дистрикта Грейнджер. Она была в платье из переливчатого материала, меняющего цвет от ядовито-бирюзового к лиловому, которое мерцало в искусственном свете. За ней, как тени, замерли два охранника с немыми жезлами у пояса.              — Ах, мистер Малфой-младший! — её голос прозвучал, как звон хрустального бокала, которым стучат по решётке клетки. — Вы находите дорогу сюда с завидным постоянством, опережая график даже самых… усердных менторов. — Её взгляд, чёрный и блестящий, как глаза паука-птицееда, скользнул по нему, задерживаясь на лице, а затем — на нелепом глиняном горшочке в его руке. Её брови, выведенные в тонкую, высокую дугу, едва заметно поползли вверх. — Неужто прониклись особой… симпатией к своему подопечному? Впрочем, — она сделала лёгкий, воздушный жест рукой, и браслеты из белого золота звякнули, — Гермиона Грейнджер и впрямь не лишена определённого… интеллектуального шарма. И выглядит вполне приемлемо. Для дистрикта. Жаль, что столь мимолётно. Впрочем, вас, молодых людей, можно понять.              Улыбка, которую она подарила ему, была идеальной, безупречной и совершенно пустой. Оружие светского боя.              Драко заставил мышцы своего лица расслабиться в вежливую, холодную маску. Он слегка наклонил голову.              — Доброго дня, миссис Эверли. Я, пожалуй, из той породы людей, что страдают излишней… скрупулёзностью. Если уж взялся за дело, — он слегка пожал плечами, изображая лёгкую досаду, — то довожу его до того состояния, которое считаю оптимальным. Менторство — не исключение. Возможно, я просто не умею делать что-то спустя рукава, в отличие от некоторых сокурсников.              — Ох, не говорите так! — Вивьен приложила руку с идеально очерченными ногтями к искусно обнажённой ключице в мнимом ужасе. — Ваша… коллега, мисс Гринграсс, также демонстрирует трогательное участие. Её трибут из того же первого дистрикта не знает недостатка во внимании. Мне, знаете ли, даже льстит такое пристальное внимание к выходцам из моего региона. — Она томно поправила невероятно сложную причёску, в которой каждый локон, казалось, был уложен со стратегической точностью, символизируя её статус.              Затем она сделала шаг вперёд, нарушая личное пространство Драко, облако её духов обволокло его. Она наклонилась, и её шёпот, предназначенный только для его ушей, прозвучал как шипение змеи.              — Чего, увы, не скажешь о той бедной заблудшей душке из Двенадцатого… Лавгуд, кажется? Просто божий одуванчик, занесённый сюда ураганом. И, кажется, инстинкт самосохранения у неё атрофирован начисто. Её наставник, — её губы искривились в гримасе презрения, — мистер Нотт, не удостоил её своим присутствием ни единого раза. Она с первого дня заперлась в «комнате для созерцания и медитативных практик». — Вивьен фыркнула. — Туда, знаете ли, даже прислуга не заглядывает. Полагают, что тренировка духа на арене — занятие бесперспективное. Хотя, кто знает… возможно, у неё есть иные таланты, но вы же и сами всё прекрасно видите.              Она отпрянула. Её лицо снова озарила сияющая, пустая улыбка.              — Боже, я совсем вас заговорила! Ваша протеже, полагаю, ждёт. Сейчас у неё обеденная сессия. Попробуйте поискать в центральной столовой. Там обычно… самое питательное зрелище.              Кивнув ему с ледяной любезностью, она поплыла прочь, её платье шелестело, а охранники, словно призраки, последовали за ней. Оставленный ею в воздухе шлейф духов смешался со стерильным запахом кондиционированного воздуха.              Драко направился по указанному Вивьен коридору. Стены здесь были украшены голографическими портретами, демонстрирующими флору и фауну прошлых арен — ядовитые ягоды, хищные лианы. Всё это напоминало безмолвную, непрерывную лекцию о способах умереть.              Его взгляд скользил по дверям с табличками: «Тактическое моделирование», «Физподготовка» … И вот она — неприметная дверь из светлого дерева с простой надписью: «Комната для созерцания и медитативных практик».              Любопытство поднялось в нём, как пузырь воздуха. Он не собирался этого делать. Это было иррационально, не входило в план, но рука сама легла на ручку. Дверь поддалась беззвучно.              Он приоткрыл её слегка, не заходя внутрь.              Комната была маленькой: никаких голограмм, никаких экранов. Только мягкий рассеянный свет, голые стены спокойного тона и тонкий плетёный коврик на полу. На нём сидела Луна Лавгуд.              Он узнал её даже через годы — такая же хрупкая и худощавая. Она сидела, поджав ноги, её худые плечи выступали острыми углами под простой хлопковой туникой трибута, предназначенной явно не для тренировок. Она что-то бормотала себе под нос, её взгляд был устремлён в пустоту. Её тело казалось исхудавшим до такой степени, будто она с самого отбора отказалась от пищи. Длинные, очень светлые волосы, некогда украшенные причудливыми аксессуарами, теперь висели прямыми, сухими и ломкими прядями. Она выглядела так же молодо, как в Хогвартсе, будто время для неё остановилось.              «Жалкое зрелище…»              Если ему всё-таки удастся научить Гермиону чему-то, то первой на арене умрёт не она, а вот эта… тень. Мысль была констатацией факта, без злорадства.              Он беззвучно прикрыл дверь и пошёл дальше. Ему было не до чужих обречённых душ.       

…

      Центральная столовая встретила его звуками приглушённых голосов и запахом дешёвой, но калорийной еды. Его глаза мгновенно нашли Гермиону. Она сидела не за основным столом, а чуть в стороне, на низкой скамейке у огромного окна, и она была не одна.              Рядом с ней, тесно прижавшись, сидела маленькая девочка лет семи-восьми с густой шапкой чёрных кудрявых волос и огромными глазами. Гермиона с сосредоточенной нежностью отламывала мякиш от ломтя хлеба и кормила девочку с ладони. Её лицо, обычно такое напряжённое и закрытое, в этот момент было… мягким.              «О, Мерлин… — промелькнуло у него в голове с ледяной догадкой. — Это ещё кто?»              Он подошёл, и его тень упала на них, Гермиона подняла голову. Мгновенно, будто по волшебству, мягкость исчезла, сменившись знакомой настороженностью, а затем — вспышкой настоящих молний в её карих глазах.              — Привет, Гермиона, — сказал он, заставляя уголки губ приподняться в том, что должно было сойти за приветливую улыбку.              Она молчала, её взгляд говорил за неё.              — Познакомишь со своей новой… подругой? — продолжил он, кивая в сторону девочки.              Гермиона медленно, будто через силу, повернулась к ребёнку.              — Прю, это… мой ментор. Драко Малфой.              Маленькая девочка — Прю — улыбнулась. Улыбка была пугающе открытой и доверчивой для этого места.       — Меня зовут Прю. А вы — Драко Малфой. Я про вас слышала. Наша семья тоже была чистокровной, но почти вся… — она запнулась, её большие глаза на мгновение потускнели, но затем снова загорелись наивным восторгом. — Вы… вы очень красивый.              Девочка вдруг засмущалась, густо покраснела и, как вихрь, сорвалась со скамейки, убежав в сторону буфета.       Гермиона подавилась глотком воды, и Драко увидел, как её плечи слегка содрогнулись — то ли от кашля, то ли от сдерживаемого смеха.              — Мило, — произнёс он, глядя на убегающую Прю, — дети находят меня привлекательным.              — Это ужасно, — прошипела Гермиона, вытирая губы тыльной стороной ладони. Её голос был полон презрения. — То, что ты считаешь это милым.              Он на мгновение застыл. И понял. Понял, как это выглядело со стороны: он, наследник угасающего рода, с лёгкой усмешкой принимающий комплимент от голодного, напуганного ребёнка, чья «чистокровная» семья, скорее всего, сгинула в пучине репрессий или нищеты. Это было не мило.              — Ох нет, — сказал он тихо, и в его голосе прозвучала не наигранная, а подлинная честность. — Ты не о том подумала.              Но объяснять что-либо сейчас не имело смысла. Гермиона встала, отодвинула тарелку.              — В тренировочный зал? — спросила она.              Он кивнул.              — Да.              Она не стала ждать, просто развернулась и пошла прочь, её прямая спина говорила о том, что она уже знала, зачем он пришёл.              

***

             Их совместная тренировка в общем зале была больше формальностью. Драко наблюдал, как Гермиона механически отрабатывает приёмы уклонения, её движения точны, но в глазах — пустота. Она выполняла инструкции, но между ними лежала стена.              — Я выбил дополнительное время, — сказал он, когда таймер заглушил гул сиреной. — Для индивидуальных тренировок. Конфиденциально. В специальной комнате. Это даст нам пространство для обдумывания тактик, которые не должны утекать к… конкурентам.              Гермиона вытерла лоб тыльной стороной руки, изучая его с привычным недоверием. Её характер, жёсткий и колючий, сочетался с хрупкой внешностью — это создавало раздражающий диссонанс.              — Как будто у меня есть выбор, — бросила она сухо, но протестовать не стала. Драко подумал, что её любопытство, инстинкт к получению любого возможного преимущества, перевесили отвращение.              Они поднялись на уровень выше, в комнату 341. Она была мала, похожа на кабинет для переговоров: два глубоких кожаных кресла, низкий стол, чайник на тумбе — и никаких голограмм. Драко занял кресло, жестом указав ей на противоположное, она опустилась, держа спину прямой.              — Ну? Как будем обсуждать стратегии? — начала она, её голос был ровным, но в каждом слове чувствовалась сталь. — Будешь рассказывать о своём великом опыте в роли Пожирателя смерти?              Слова ударили точно в цель, неприятной волной отозвавшись во всём его теле. Он ненавидел эту метку. И ненавидел то, что у него не было выбора тогда, но кто она такая, чтобы его судить? Что полезного сделала она со своим благородством? Где её Орден сопротивления теперь? Чего они добились, кроме могил и забвения?              Он увидел искрящуюся улыбку на её лице — язвительную, режущую. Понял. Она хочет сделать ему больно. Вывести его на эмоции. Получить над ним власть через его слабость.              «Нет», — пронеслось у него внутри с холодной ясностью. — «Этого ты не получишь.»              Он улыбнулся в ответ — вежливо, даже снисходительно.              — Некоторые приёмы, которые использовались в те времена, могли бы тебе пригодиться.              — Не сомневаюсь, — парировала она, но его спокойствие, похоже, озадачило её.              Он сделал паузу.              — Гермиона. Ты знала, что здесь Луна Лавгуд?              Её лицо изменилось мгновенно, маска сарказма треснула, обнажив шок и неподдельную тревогу.              — Что? Нет. Я не видела её со школы… Но где она? Она подорвалась?              — Присядь. Я всё расскажу, —сказал он мягче, чем планировал.              Он рассказал. О комнате для созерцания. О её истощённом виде. О том, что Тео Нотт ни разу её не навестил. Гермиона слушала, не перебивая, её пальцы впились в подлокотники кресла. В её глазах читалось непонимание.              «Почему она не выходит? Не борется? Неужели сдалась без боя?»              Драко буквально читал её мысли. Не потому, что был хорошим легилиментом, а просто потому, что её мысли в этот момент были написаны у неё на лице — такие честные и уязвимые.              — Но зачем… зачем ты мне это рассказал? — наконец выдохнула она, когда он закончил.              Драко поднялся, подошёл к тумбе, щёлкнул кнопкой чайника. Поставил две простые керамические кружки на стол между их креслами.              — Считал, тебе будет полезно это узнать. Ведь вы дружили. С когтевранкой.              Он мысленно одёрнул себя.              «Больше нет разделений на факультеты. Сам ведь ей говорил.»              Он налил чай. Гермиона, не глядя, взяла свою кружку, отхлебнула.              — Яда нет?              — Это не в моих интересах, — ответил он просто, садясь обратно.              — И всё равно я не понимаю твоих мотивов.              Тогда он поставил между ними на стол глиняный горшочек и две деревянные ложки.              — Твоя жизнь сейчас — сплошной дёготь, а я, как могу, пытаюсь добавить в неё немного… сладости.              Запах абрикосового варенья, тёплый, медовый, заполнил пространство между ними. В Комплексе не давали десертов. Вообще никаких. Этот запах был взрывом памяти, простого удовольствия, запрещённой нежности, он мгновенно свёл с ума.              — Это моё любимое, — слова вылетели у Гермионы раньше, чем она успела их обдумать, она сжала губы, но было поздно.              Драко это видел. И использовал.              — Да. Поставки абрикосов кончились. Но для Малфоев… все двери всё ещё приоткрыты. Так было. И так будет.              Он не успел договорить. Гермиона уже зачерпнула ложку варенья и отправила её в рот. Она закрыла глаза на секунду — непроизвольная реакция, чистейшее наслаждение. Он наблюдал за этим зрелищем, заворожённо. Это была первая искренняя, незащищённая эмоция, которую он у неё увидел.              И потому не стал медлить с вопросами. Начал осторожно, пока ложка снова потянулась к горшочку.              — Я тут подумал… Мы — ментор и трибут. Да, в своё время ненавидели друг друга.              Гермиона, облизывая ложку, пробурчала:              — Ничего не изменилось.              Драко проигнорировал её реплику, как игнорируют шипение кошки.              — Мы ведь ничего не знаем друг о друге.              — Мне и не хочется тебя узнавать, — сказала она, но уже без прежней ярости, скорее как констатация.              — А я хочу узнать тебя, — его голос был спокоен. — Ты работаешь где-то? Успела выйти замуж? Что осталось у тебя там, в твоём дистрикте? Это ведь обычные вопросы. Я не лезу в твою душу, и тем более не пытаюсь стать твоим лучшим другом.              Она перебила, отложив ложку:              — У меня уже есть лучший друг. Замуж не вышла, детей нет. Живу с Джинни Уизли. Работаю писателем, книги пишу, но это и неудивительно — я всегда любила книги, думаю, ты знаешь, ведь ты называл меня книгой на ножках. На светские вечеринки не хожу. Домовых эльфов у меня нет.              Она доела последнюю ложку варенья и посмотрела на него с усталой откровенностью:              — Я адаптировалась к обстоятельствам. Как и все.              Тишина повисла в комнате. Драко наблюдал, как её пальцы теребят деревянную ложку. Тактический просчёт требовал исправления.              — «Адаптировалась» — это значит смирилась? — спросил он, наливая себе ещё чаю.              — Это значит перестала биться головой о стены, которые не сдвинуть. Нашла способы жить в их тени. Писала книги. Помогала Джинни. Дружила с Кормаком. Читала книги.              — Что читала? — он поднял взгляд. — Кроме гримуаров по невербальной магии.              Она на мгновение задумалась, будто проверяя, нет ли в вопросе ловушки.              — Историю. Не ту, что преподавали в Хогвартсе или транслируют из Центра. Документы, мемуары, отчёты о мире магии в других странах, как это было до войны и нового мира.              — И что ты узнала? — в его голосе прозвучал неподдельный интерес. Это был его мир, мир политических интриг и причинно-следственных связей.              — Узнала, что ничто не возникает из ниоткуда. И что происходит сейчас — это не начало. Это симптом. Болезнь начала развиваться гораздо раньше.              Он кивнул, соглашаясь. Это была опасная территория, но здесь, в этой комнате, границы дозволенного казались размытыми.              — Правильный диагноз не означает наличие лекарства. Особенно если пациент не хочет лечиться.              — Значит, нужно менять не пациента, а условия, которые порождают болезнь, — парировала она, и в её глазах снова мелькнул старый огонь — огонь гриффиндорской принципиальности.              — Революция, Грейнджер? — он усмехнулся, но без насмешки, с оценкой. — На это уходят жизни. Много жизней.              — Я не говорю о революции. Я говорю о выживании с какой-то целью.              Это было… разумно. Стратегически разумно, и куда более глубоко, чем просто желание «не умереть».              — Лавгуд, — вдруг сказала она, возвращаясь к болезненной теме. — Она выглядела сломленной?              — Я думаю, что она видит то, чего не видим мы, — ответил Драко неожиданно для себя. — Возможно, для неё эта реальность настолько чужда, что она предпочла уйти в ту, что у неё в голове. Это иная форма сопротивления. Бесполезная на арене.              — Ей нужно помочь, — твёрдо сказала Гермиона.              — Помощь заключается в том, чтобы вытащить её на арену и надеяться, что она продержится дольше пяти минут? — его тон был резок, в нём звучала жёсткая прагматика. — Твой ресурс — время, энергия. Он ограничен. Тратить его на безнадёжные случаи — роскошь, которую мы не можем себе позволить. Тем более, — он сделал паузу, чтобы убедиться, что она слышит каждое слово, — что на арене выжить может только один. Один, Грейнджер.              Слова повисли в воздухе, как приговор. Гермиона отшатнулась, будто её ударили, всё её лицо исказилось от внезапной, белой ярости.              — Ты… ты ужасный. Ты действительно не видишь в нас ничего, кроме расходного материала!              — Она трибут! — перебил он, и его голос повысился от отчаяния, что она всё ещё не понимает. — И ты — тоже. И все они — тоже. Это правила этой игры, и ты не можешь позволить себе забыть о них, даже на секунду. Ни из жалости, ни из чувства долга. Потому что иначе ты умрёшь первой. — Он замолчал, переводя дух. — Это не я придумал. Помнишь?              Он смотрел на неё, видя, как ярость в её глазах медленно гаснет, уступая место чему-то более горькому и страшному — холодному, тошнотворному пониманию. Она сжала кулаки так, что побелели костяшки. Казалось, она просто пыталась удержать в них хоть что-то в этом рушащемся мире.              — Помню, — наконец выдохнула она, и это было похоже на стон.              Она сжала губы, но не стала спорить. Она поняла его логику. И ненавидела её.              — Я не смогу никого убить! Я не стану этого делать.              — Гермиона, я хочу, чтобы ты понимала, что не все, кого ты помнишь, будут бороться так же, как ты. И чтобы… — он запнулся, подбирая слова. — Чтобы ты не потратила много времени на шок на арене, если увидишь Луну или свою новую подругу Прю погибающей. У тебя не будет на это времени.              Это была циничная, но абсолютно честная правда ментора.              — Я больше не хочу с тобой разговаривать. Спасибо за варенье, — тихо сказала она, отодвигая пустой горшочек.              — Пожалуйста, — ответил он так же просто. — Завтра в это же время. Мы разберём слабые места трибутов из Второго дистрикта.              Она кивнула, вставая. Уже у двери обернулась.       — Драко.              — Да?              — Эти «некоторые двери», что всё ещё открыты для Малфоев… Они могут принести что-нибудь ещё? Кроме варенья. Лекарства, например. Успокоительные. Или письма?              Он понял. Она просила не для себя.              — Я узнаю, — пообещал он, не спрашивая, для кого.              — Спасибо.              

***

             Возвращение в Малфой-мэнор было похоже на погружение в холодные, неподвижные воды после шумного, яркого ада Комплекса. Тишина здесь была иной — не пугающей, а привычной, обволакивающей, как саван. Драко прошёл прямо в кабинет, откинул крышку своего блокнота и взял перо.              Новые данные:              • Грейнджер, Г. Проживает с Джинни Уизли. (Примечание: Джинни Уизли — младшая сестра Рона Уизли. Где её братья? Рон Уизли — статус неизвестен. Близнецы Джордж и Фред Уизли — ликвидированы за участие в Первом восстании? Проверить. Отец, Артур Уизли — сгинул в Шахтах Азкабана? Мать, Молли Уизли — умерла от горя? Семья представляет собой распылённую, но потенциально опасную сеть. Вопрос: почему Грейнджер живёт именно с сестрой?)              • Род деятельности: Писатель.              • Личная жизнь: Не замужем. Детей нет. (Минус: нет очевидных точек давления через близких. Плюс: меньше эмоциональных якорей, мешающих выживанию.)              • Эмоциональные привязки:        Луна Лавгуд (трибут, Дистрикт 12). Старая школьная привязанность. Воспринимает её как «друга». Слабость. Девочка Прю. Иррациональное защитное поведение. Слабость. Джинни Уизли (сожительница). Последний элемент старой жизни. Возможная слабость/мотивация?              • Мотивация (предполагаемая): Не самоубийство. Адаптация. Желание понимать систему, чтобы противостоять ей. Опасный, но направляемый тип мотивации. Можно использовать.              • Восприятие меня: Враг, источник ресурсов (приемлемо).              Он отложил перо, постучав костяшкой пальцев по столу. Уизли. Маклагген? Нет, не то, но что-то знакомое… В памяти всплыло грубое, красное лицо. Кормак Маклагген. Гриффиндорец. Хвастун и болван. Служил в Министерском патруле. Возможно, был ликвидирован. Неважно. Важна была связь: мир, из которого она вышла, был миром проигравших. У неё не было могущественных покровителей, только обломки прошлого. Как и у него, если честно. Только её обломки были чище.              Тихонько постучали тростью о паркет. Он не обернулся.              — Входи.              Ирма Малфой вошла, опираясь на трость с серебряным изображением в виде головы змеи.              — Ну что, как моё варенье?              Драко медленно повернулся в кресле.              — Это было лучшее варенье, что я когда-либо пробовал. Спасибо.              — О, не благодари, — она махнула рукой и присела на краешек дивана с лёгким стоном. — Старые кости. Абрикосы были почти последними. Следующая партия, если будет, пойдёт уже не на варенье, а на подкуп какого-нибудь мелкого клерка из продовольственного комитета. Так что наслаждались, пока могли. Ложка дёгтя в твою бочку мёда, так сказать.              — В моей жизни дёгтя пока больше, — сухо парировал он, закрывая блокнот. — Но главное, что это сработало.              — Что сработало? — переспросила бабушка Малфой.              — Честные разговоры, — произнёс он, и каждое слово падало чётко, как монета на счётную доску.