Глава 3

В Большом зале царило особенное ожидание. Четыре длинных стола были покрыты скатертями, как всегда безупречно выглаженными, а блестящая золотая посуда стояла аккуратными рядами. Еды на столах пока не было — только пустые блюда и бокалы, отражающие свет парящих свечей под зачарованным потолком, на котором расстилалась ясная звёздная ночь. Ригель сидела за столом Гриффиндора, спина прямая, ладони сложены перед ней. Она смотрела на подиум, не отвлекаясь на шелест вокруг. За спиной ощущалась обычная передвиженческая суета — кто-то переговаривался шёпотом, кто-то поправлял мантию, но она не обращала внимания. В подобных ситуациях тишина внутри себя всегда звучала громче. Дамблдор встал. В зале мгновенно стало тише — будто кто-то на мгновение прикоснулся ко всем сразу, погасив шум. Он обвёл зал взглядом из-под полумесяцеобразных очков, и этот взгляд, как обычно, казался и добрым, и проницательным одновременно. — Добрый вечер, — начал он. — Добро пожаловать домой. Пауза. — Как всегда, мы рады видеть как новых учеников, так и тех, кто уже знает, что за этими стенами скрыто больше, чем кажется на первый взгляд. Однако прежде чем мы начнём пир, я должен сделать несколько объявлений. Лёгкий вздох пронёсся по залу — голод, кажется, у всех был более насущным, чем новости. — Думаю, вы уже заметили, что в этом году школа охраняется дементорами — стражами Азкабана, — продолжил он. Теперь в зале стало заметно напряжённее. Кто-то замер, кто-то повернулся к соседу. Несколько первокурсников непонимающе переглянулись, остальные уже знали, что это значит — или, по крайней мере, догадывались. — Эти существа не будут заходить в замок, — продолжил директор, — однако я настоятельно прошу: не покидайте пределы школы без сопровождения преподавателя. Дементоры не делают различий. Они не различают виновных и невиновных. Это не угроза, а предостережение. Он на мгновение задержал взгляд где-то между столами Гриффиндора и Слизерина. Ригель не отвела глаз. — А теперь, прежде чем мы перейдём к заслуженному ужину, позвольте представить нового преподавателя по Защите от тёмных искусств — профессора Ремуса Люпина. Люпин встал, кивнул. Ригель наблюдала за ним в полоборота. Его движения были сдержанными, манеры — скромными, взгляд — собранным. Свет свечей скользнул по его лицу, подчеркнув несколько светлых, неравных линий — старые шрамы. Аплодисменты прокатились по залу вежливо, но неохотно. Кто-то из Слизерина тихо хмыкнул. А затем — привычный голос: — Только посмотрите, — раздался ленивый тон Драко Малфоя. — Сначала — дементоры. Теперь — преподаватель, похожий на бродягу. Осталось только разбитые окна и сова с отвалившимся крылом — и Хогвартс полностью укомплектован. Гарри моментально повернулся. — Лучше бродяга, чем самодовольный хорёк с манией величия. Малфой дернулся, но усмехнулся. — Ах да, чуть не забыл, — протянул он. — Герой Поттер. Только, говорят, при виде дементора — хлоп! — и лежит на полу. Такой мощный, что даже поезд не выдержал. Гарри сжал зубы. Рон пробормотал что-то сердитое, Гермиона нахмурилась. Ригель повернулась к Малфою, не спеша. — Забавно, как много ты помнишь, наблюдая из коридора, — сказала она тихо, с ленивой иронией. — Видимо, ты мысленно присутствовал. Или у тебя скрытый талант к сочинительству? Он повернулся к ней, губы дёрнулись. — Как мило, Блэк решила высказаться. Обычно ты держишь пафос в себе. — Обычно — да, — отозвалась она, откидывая назад прядь волос. — Но иногда надо напоминать, что воздух в зале можно тратить на слова с весом, а не только на твои неуместные реплики. Малфой прищурился, но дальше дело не пошло. Слишком много глаз уже устремились к ним, и в тот момент, когда напряжение почти сгустилось, раздался голос Дамблдора — мягкий, но с той особой нотой, которая не терпит споров: — А теперь — пир. Как по волшебству — впрочем, именно так и было — блюда наполнились едой. Ароматы тут же потекли по залу: запечённая курица, овощи в сливочном соусе, пироги, хлеб, дымящийся картофель и золотистые пудинги. Разговоры вернулись — громче, живее. Голод оказался сильнее распрей. Ригель спокойно взяла ложку и начала есть. Она не улыбалась, не искала взгляда ни у кого — просто ела, будто ничего не произошло. Острая реплика — не больше, чем разминка перед настоящей работой. Пир закончился как обычно — быстро и шумно. С последним глотком тыквенного сока зал вновь наполнился голосами, смехом, стуком обуви о каменные плиты. Третьекурсники обнимали вернувшихся друзей, старшие махали тем, кто сидел за другими столами. Слуги безмолвно убирали посуду, а префекты уже поднимались, зовя подопечных за собой. Большая часть учеников едва дождалась слов "можно расходиться". Поезд, суматоха, встреча с дементорами — всё это вымотало даже самых энергичных. Кто-то зевал, не прикрывая рта, кто-то сонно притормаживал на лестницах. Уже через полчаса после окончания ужина коридоры опустели, как будто замок сам погрузился в глубокий вдох перед очередным учебным годом. Ригель не спешила. Она позволила толпе пройти вперёд, дождалась, пока лестницы займут свои привычные позиции, и поднялась к Гриффиндорской башне, не произнеся ни слова за весь путь. Пароль префекты, к счастью, уже озвучили, и Полной Даме на портрете не пришлось её о чём-то спрашивать — она молча распахнул перед ней путь. Гостиная встретила её полумраком и мягким, ровным потрескиванием камина. Всё было на своих местах — красные кресла с чуть стёртыми подлокотниками, тёплый свет ламп под абажурами, золотые отблески на гербе над мраморным камином. Где-то на книжной полке спал пыльный глобус, покачиваясь едва заметно, будто слышал, как замок дышит в ночи. Она прошла внутрь и остановилась у огня. Облокотилась на каминную полку, глядя, как языки пламени глотают сухие поленья. Свет трепетал на её лице, мягко выхватывая черты, делая их чуть старше, чем положено на пятом курсе. На лбу уже осела лёгкая усталость, но взгляд оставался ясным. Ригель не любила суету перед сном — эту суетливую беготню по спальням, перескакивающие фразы, шепот за спиной. Лучше — тишина, тепло огня и редкое чувство, что хотя бы на минуту никто ничего от тебя не хочет. Она присела в одно из кресел ближе к камину — то самое, чуть просевшее посередине, знакомое по прошлым годам. Подогнула ноги, прислонилась плечом к подлокотнику. Несколько секунд сидела с закрытыми глазами — не потому что хотела спать, а потому что в темноте внутреннего взгляда было проще собрать всё в порядок: обрывки разговоров, чужие взгляды, напряжение в спине. Сириус Блэк сбежал из Азкабана. Слухи уже витали в воздухе — их не надо было подтверждать. И всё же... когда имя звучит с чужих губ, будто грязное пятно, что растекается по скатерти, хочется молчать дольше. До тех пор, пока внутри снова не останется ничего, кроме огня. Снаружи, в коридоре, скрипнули доски — кто-то из младших пробежал мимо, опоздав. Но сюда пока никто не зашёл. И в этом было нечто драгоценное — редкая возможность побыть одной не потому, что ты оторвана, а потому что выбрала тишину. Потому что иногда, чтобы остаться собой, надо остаться в покое. Огонь в камине чуть вспыхнул. Ригель, не двигаясь, продолжала смотреть в пламя. Хогвартс спал. Ветер стучал в витражи башни, где-то в коридоре звякнула бронзовая ваза — может, сквозняк, может, какой-то забывчивый староста. Гостиная Гриффиндора вымерла, только угли в камине ещё слабо мерцали красным. Ригель переместилась к окну, оставив кресло остывать в одиночестве. Она легко вскочила на широкий подоконник, подогнув под себя ноги, и прислонилась лбом к прохладному стеклу. За ним, сквозь паутинку осеннего инея, развернулось чёрное небо, расшитое звёздами. Мир казался огромным и молчаливым, и в этом беззвучии было нечто убаюкивающее. Иногда, в особенно тихие ночи, Ригель думала, что если долго-долго смотреть на Малую Медведицу, можно вспомнить всё, что стараешься забыть. Родители. Она почти не помнила их — только обрывки. Мамины руки — тонкие, с кольцом, которое скользило по волосам, когда мама укачивала её. Папин голос — чуть глухой, будто сквозь шарф. Запах лаванды. Светлая комната. Детские башмачки под кроватью. Потом — ничего. Только резкая, ледяная тишина. Ей было три года, когда всё закончилось. Или началось — в зависимости от того, с какой стороны смотреть. Бабушка Вальбурга встретила её не объятиями, а прищуром. Её дом пах плесенью, пыльными книгами и чем-то тяжёлым, что ни проветривание, ни магия не могли выветрить. Не то чтобы бабушка била её — нет. Просто Ригель очень рано поняла, что её существование — это неудобство. Обязанность. Объект воспитания, а не любви. В доме Блэков всё было строго: спина прямая, голос ровный, книги — по порядку, и никаких глупых разговоров о чувствах. Слезы — слабость. Смех — неуместен. Доброта — роскошь. Она росла среди портретов, которые презирали её молча, и среди теней, которые знали больше, чем говорили. Но Ригель выжила. Сначала — тихо, незаметно, как сорняк в щели между плитами. Потом — с упрямством. Научилась говорить правильно, держаться гордо, не отводить взгляд. Она не спорила с Вальпургой, но и не поддавалась. Где-то внутри у неё был угол, в который никто не мог заглянуть — и этот угол она берегла так же, как сейчас бережёт тишину у окна. До девяти Ригель знала, что спрашивать — бесполезно. Что главное — не мешать. И быть такой, чтобы за неё не приходилось краснеть. Ни перед портретами, ни перед гостями, ни перед собственным фамильным кодексом, который никто не произносил вслух, но все знали наизусть. После смерти Вальбурги её забрала тётя. Андромеда. В девичестве — Блэк, но уже много лет как вычеркнутая из семейного гобелена. Та, о ком не говорили. Та, кто выбрала маггла. Оставила фамилию — как факт. Наследие — отвергла. Андромеда не дала Ригель отправить в другую чистокровную семью. Сказала сразу, без обиняков — не даст ребёнку загнить в доме, где любовь называют слабостью, а сострадание — предательством. Она забрала девочку в тот же день, как подписали бумаги. Приехала в мантии, не подавая виду, что боится — хотя, возможно, всё-таки боялась. И с тех пор — пыталась. Не исправить, не переделать. Просто — быть рядом. Готовила завтрак сама. Слушала. Не перебивала. Отвечала, даже если вопрос был нелепым или запоздалым на годы. Открывала окна с утра — не «по инструкции», а потому что в комнате душно. Разрешала молчать. Не спрашивала, что снилось. Просто была. Но система уже работала. Ригель была вежливой. Собранной. Аккуратной. Она благодарила за тосты и чай с лимоном. Читала книги, которые давали. Не прятала дневник, хотя вела его с отчуждённой точностью — будто писала не о себе, а о персонаже, за которым наблюдает со стороны. Открыться — значило допустить ошибку. А ошибки Блэкам не прощали. Мысль об Андромеде всплыла внезапно — как отражение в стекле, когда не ждёшь. Она не вызвала боли. Просто тепло — мгновенное, тихое. И тут же исчезла. С лестницы послышался звук — резкий, но не тревожный. Скрип дерева под чёткими, ритмичными шагами. Кто-то спускался вниз — без попытки быть незаметным. Ригель не обернулась. Только прислушалась. Один человек. Вес на пятку. Не осторожничает — значит, свой. Из-за поворота вышел Фред Уизли. Волосы, как всегда, будто поссорились с расчёской. Рубашка мятая, пуговицы застёгнуты наискосок. Лицо — непроницаемо-добродушное. На вид — беззаботный. На деле — скорее стратег, чем шут. Он остановился на секунду, когда заметил её у окна. Приподнял бровь. — О, — сказал негромко, без особого удивления. — А я думал, тут никого. Ригель чуть повернула голову. Кивнула. В её взгляде не было ни приветствия, ни отторжения. Просто — факт: она здесь. Фред прошёл мимо кресел, не торопясь. Сел не рядом, не напротив, а чуть поодаль — на подлокотник ближнего кресла. Так, чтобы быть в пределах видимости, но не лезть в пространство. Он не стал спрашивать, почему она не спит. Не пошутил. Не попытался начать разговор ради разговора. И этим уже сказал больше, чем многие за целый день. Они сидели молча. Камин, почти потухший, выдавал ровное дыхание замка. За окном дрожали звёзды. Он смотрел в огонь. Она — на небо. Молчание между ними не давило. Оно просто было. Как старое покрывало в поезде — не тёплое, но своё.