Часть 2

Тренировка была на грани садизма. Тренер Фостер, обычно лояльный, сегодня был неумолим. Видимо, предстоящий матч против «Schweiden Adlers» заставлял его выжимать из команды все соки. — Давай, Мия! Быстрее! Твои передачи должны быть не просто точными, они должны быть пулей! — кричал Фостер, пока Атцуму отрабатывал пас на стремительно бегущего Хинату. Атцуму был мокрый с головы до ног. Каждая мышца горела огнем. Но это была хорошая боль. Она заглушала другую. Он выкладывался на все 120%, двигаясь как одержимый. Его знаменитая ухмылка не сходила с лица. — Не плохо, Атцуму-сан! — крикнул ему Хината, после того как они блестяще разыграли комбинацию. — Я знаю! — рявкнул в ответ Атцуму, и в его голосе прозвучала не привычная дурашливость, а какая-то отчаянная, злая решимость. Сакуса, наблюдавший за ними с другого конца зала, слегка нахмурился. Сегодня Атцуму был не просто энергичным. Он был истеричным. Его движения были резкими, почти отчаянными. Как будто он не просто играл в волейбол, а бежал от чего-то. Во время короткого перерыва Атцуму схватил бутылку с водой и отошел в самый дальний угол зала, прислонившись лбом к прохладной стене. Он дрожал. Мелкой, неприятной дрожью. Рукава его майки были длинными, несмотря на духоту в зале. — С тобой все в порядке? — раздался рядом ровный голос. Атцуму вздрогнул и резко выпрямился. Рядом стоял Сакуса, держа в руках свою бутылку. — Ого! Оми-сан проявил участие? Мир рушится. — Атцуму засмеялся, но смех вышел сдавленным. — Я в порядке, просто жарко. — Ты выглядишь ужасно, — констатировал Сакуса, его взгляд скользнул по бледному, покрытому потом лицу Атцуму. Атцуму почувствовал, как по спине пробежали мурашки. «Он не понял… это просто слова… просто вкинутая фраза без контекста….» — А ты пахнешь дорогим дезодорантом и высокомерием, но я же не жалуюсь. Сакуса ничего не ответил, лишь пожал плечами и отошел. В его голове начали складываться детали поведения Атцуму. Он не понимал, что именно не так, но чувствовал, что что-то не так: неестественная улыбка, резкие перепады энергии, эти дурацкие длинные рукава... Вечером того же дня команда собралась в общей гостиной посмотреть запись матча их будущих соперников. Все расселись как попало: Бокуто устроился на полу, положив голову на колени Акааши, который невозмутимо гладил его по волосам; Хината сидел, поджав ноги, с горящими азартом глазами; Мейан, Инунаки и Томас расположились на диванах вместе с другими членами команды, попутно обсуждая что-то связанное с тренировкой. Атцуму пришел последним, с огромной пачкой чипсов и своей ослепительной улыбкой. — Приседайте, дамы, гений с едой прибыл! Он уселся в кресло рядом с Сакусой, нарочно развалясь и закинув ногу на подлокотник. Сакуса брезгливо отодвинулся. Обсуждение было жарким. Бокуто постоянно вскакивал, показывая, как бы он отбил тот или иной удар. Акааши с невозмутимым видом тянул его за майку обратно на пол. Хината спорил с Мейаном о тактике. Атцуму вставлял едкие комментарии, подначивая всех. Он был душой компании. Но Сакуса, сидевший сбоку, видел другое. Он видел, как пальцы Атцуму, сжимавшие пачку чипсов, были в крошечных, едва заметных царапинах и ссадинах. Он видел, как тот время от времени, дурачась, поправлял рукава, будто они ему мешали, но на самом деле будто убеждался, что они на месте. И самое главное - Сакуса поймал тот единственный момент, когда на экране было что-то особенно впечатляющее, и все ахнули. Атцуму тоже повернул голову, и на долю секунды, прежде чем снова натянуть улыбку, его лицо стало абсолютно пустым. Изможденным, уставшим. Это было похоже на ошибку. На миг Сакуса увидел не самовлюбленного балвана Атцуму, а кого-то другого. Какого-то незнакомца, живущего внутри этого весельчака. Когда все начали расходиться, Атцуму вскочил с кресла. — Ладно, пацаны, я на боковую. Завтра утром делаю сто подач до завтрака, так что не теряйте! — Сто? Ты спятил? — засвистел Бокуто. — Гении не спят, Бокуто-кун, они заряжаются от розетки! — крикнул Атцуму, уже скрываясь за дверью. Он не пошел в свою комнату. Он вышел на улицу, на пустой стадион, и побежал. Он бежал до тех пор, пока в легких не стало жечь, а ноги не подкосились. Он рухнул на прохладный искусственный газон, судорожно глотая воздух. Звезды над головой были холодными и безразличными. «Притворство. Все это притворство. Они все купились. И это самое прекрасное». Он лежал и смотрел в ночное небо, чувствуя, как трещина в его маске, которую, он был уверен, заметил Сакуса, медленно расширяется, угрожая разломить его пополам. А тем временем Сакуса, стоя у своего окна и глядя на огни города, размышлял. Он старательно пытался проанализировать Атцуму Мию. И картина не складывалась. Поведение не сходилось с образом. Была какая-то деталь, которую он упускал. «Ладно, — подумал он, отходя от окна. — Интересно».

***

Тишина в тренажерном зале MSBY нарушалась лишь ритмичным стуком мяча о стену и сдавленным дыханием Атцуму. Шесть утра. Он уже отзанимался два часа. Сто подач? Сто - это было для прессы. На самом деле он делал до тех пор, пока правая рука не начинала отказывать, а в глазах не плясали черные точки. Сегодня планка была - триста. «Двести девяносто восемь... Двести девяносто девять...» Мяч, мокрый от пота, выскользнул из пальцев и неуклюже отскочил в сторону. Атцуму застонал, пытаясь поймать дыхание. Тело горело, будто его полили бензином и подожгли. Он прислонился лбом к прохладной, шершавой стене. За спиной послышались шаги. — Мия? Я думал, здесь грабят, — это был голос тренера Фостера. Он стоял в дверях, скрестив руки на груди. Его взгляд был не гневным, а внимательным, изучающим. — Что ты здесь делаешь в такую рань? Атцуму резко выпрямился, натянув на лицо ослепительную, хоть и немного заторможенную от усталости, улыбку. — Заправляюсь, босс! Солнце еще спать не ложилось, а я уже в деле. Хотите - могу и вам парочку подач сделать для бодрости? Фостер не улыбнулся. Он подошел ближе, его взгляд скользнул по трем пустым бутылкам из-под воды, по лицу Атцуму, с которого градом катился пот. — Атцуму, — он редко называл игроков по имени. — Ты выкладываешься на двухсотпроцентную мощь на каждой тренировке. Это восхитительно. Но ты же понимаешь, что ресурсы тела не безграничны? Ты рискуешь загнать себя в состояние перетренированности. Или, что хуже, получить травму. Внутри Атцуму что-то екнуло. «Он видит. Он знает». — О, не волнуйтесь за меня! Я же не из простых смертных. Мой двигатель работает на особом топливе — чистом таланте и упрямстве! — он хлопнул себя по груди и тут же едва не закашлялся. Фостер покачал головой. — Талант нужно беречь, а не сжигать дотла. Сегодня после основной тренировки — никаких дополнительных нагрузок. Ясно? Иди отдохни. Поспи. — Есть! — Атцуму отдал подобие чести, подобрал свои мячи и, насвистывая, направился к выходу. Он чувствовал на своей спине тяжелый взгляд тренера. Приказ «отдохнуть» был для него хуже наказания. Отдых означал тишину. А тишина означала мысли. Он пошел в душ, надеясь, что горячая вода снимет напряжение в мышцах. Но под струями воды его мозг лишь начал работу с новым усердием. «Он думает, что ты слабак. Что ты не вывозишь. Он сомневается в тебе. Как и все. Как родители. "Не подводи команду". Помнишь? Ты должен быть идеальным. Идеальным роботом. Без усталости. Без слабостей». Он вышел из душа и поймал свое отражение в запотевшем зеркале. Бледная кожа, влажные, потемневшие от воды, волосы, прилипшие ко лбу, огромные глаза с пугающей пустотой внутри. Он с силой ткнул пальцем в свое отражение. — Соберись, тряпка. Ты всем нужен только сильным. В этот момент в раздевалку вошел Сакуса. Он уже был в тренировочной форме, с маской на лице. Его взгляд скользнул по Атцуму, задержался на его чрезмерно бледном лице и дрожащих руках. — Ты выглядишь как загнанная лошадь, — констатировал он без приветствия, открывая свой шкафчик. — А ты сегодня особенно галантен, принц, — огрызнулся Атцуму, торопливо натягивая футболку. — Небось, всю ночь репетировал комплименты перед зеркалом? — Я не трачу время на репетицию бесполезной деятельности, — парировал Сакуса. — Я констатирую факт. Ты несешься к истощению с идиотской скоростью. Это глупо. Команде нужен здоровый сеттер, а не инвалид. Эти слова, сказанные с ледяной, безэмоциональной прямотой, вонзились Атцуму в самое сердце. «Нужен... Не "ты нам нужен", а "команде нужен сеттер"». — Не переживай, Оми-Оми, — ядовито сказал Атцуму, подходя почти вплотную. — Я всегда буду лучше тебя, даже на одной ноге и с закрытыми глазами. Так что можешь не волноваться за «свою» драгоценную команду. Он хотел задеть, спровоцировать. Он жаждал хоть какой-то эмоции — гнева, раздражения, чего угодно, что подтвердило бы, что Сакуса видит в нем соперника, а не проблему. Но Сакуса лишь медленно, с преувеличенной брезгливостью, поправил маску. — Отойди. И перестань тратить мою энергию на бессмысленные споры. Он развернулся и вышел. Атцуму остался один, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Это игнорирование, будто он - Атцуму, призрак, была хуже любого крика. Она была равнозначна безразличию. А безразличие было для него смертным приговором. Основная тренировка прошла в том же духе. Атцуму рвался в бой, как загнанный в угол зверь. Каждый его мускул был натянут струной. Когда мяч после приема взмывал в воздух, он не просто выбирал позицию для паса – он вычислял ее с холодной точностью. Он бросался за каждым «мертвым» мячом, падал на паркет, сбивая колени, но тут же вскакивал, не чувствуя боли, и снова бросался в бой. Его передачи были не просто резкими – они были яростными. — Обалдеть! — крикнул Бокуто, отскакивая после очередного сокрушительного паса Атцуму. Его лицо, обычно озаренное по-детски счастливой улыбкой, сейчас выражало почтительное изумление. — Мия, ты сегодня просто монстр! Атцуму не удостоил его ответом.  Воздух в зале был густым и обжигающим, каждый вдох обжигал легкие. Блондин чувствовал, как его собственное тело предает его: мышцы горели огнем, виски сдавливала тупая боль, а сердце колотилось где-то в горле. Он был на грани — той самой, за которой начинается помутнение рассудка, где любая мелочь могла сорвать с крючка все сдерживаемые демоны. И именно в этот момент, сквозь пелену усталости, в его сознании вспыхнула навязчивая, почти безумная идея. «Сейчас. Попробовать сейчас». Новая связка. В его голове она была идеальным механизмом, где он - мозг и сердце, а Хината — та самая молния, которая должна была поразить цель. Она должна была работать как швейцарские часы: бесшумно, безупречно, без права на ошибку. Но реальность казалась решила над ним пошутить. Хината, обычно неудержимый вихрь, дышал как загнанная лошадь. Его выносливость давала сбой - ноги, обычно такие пружинистые, сейчас, казалось, наливались свинцом, каждый шаг давался ему с видимым усилием. И все же атака началась. Атцуму, повинуясь инстинкту и своему замыслу, предугадал действие соперника. Время для него замедлилось. Он подбросил мяч в пространство - в ту самую точку, которую казалось, он высчитал до миллиметров, где через долю секунды должна была возникнуть ладонь Хинаты. Пас был идеален: быстрый, резкий, он летел по траектории, которую мог исполнить только Атцуму. Хината рванулся. Сделал рывок, отчаянный, на пределе. Его измотанные мышцы дрогнули. Он на мгновение - всего на одно проклятое мгновение! - запнулся, потеряв темп. Его рука вытянулась вперед, пальцы вытянулись в струну… и не нашли ничего. Тупой, глухой удар о пол за пределами площадки. Звук был негромким, но он прозвучал для Атцуму как взрыв. Зал замер. Тишина, наступившая после, была оглушительнее любого крика. Она обрушилась на зал, тяжелая и давящая, впитывая в себя звук тяжелого дыхания и стук собственного сердца Атцуму в его ушах. Он замер, медленно, как автомат, повернув голову. Его взгляд, остекленевший от усталости, упал на Хинату. И в этот миг маска пофигизма, которую он носил с таким мастерством, распалась на куски. Его лицо исказила не просто досада игрока на промах партнера. Это была настоящая, первобытная злоба. Та самая, что пожирала его самого изнутри, когда он не дотягивал до идеала. Это была ярость человека, чью картину мира только что испортили, пиздецки испоганили, и он знал — виноват не только тот, кто не дотянулся, а он сам, тот, кто доверил свой шедевр уставшим рукам. — Эй, Шое-кун! — крикнул Атцуму, и в его голосе прозвучала не привычная игривая досада, а настоящая, острая злоба. — Ты что, сегодня Тамого Каке Гохан переел? Ты блять ходить что ли разучился? Быстрее. Ты работаешь или в салочки играешь? — Прости, Атцуму-сан! — выдохнул он, и его голос дрогнул от обиды и стыда. — Я буду быстрее! Я обещаю! Но Атцуму уже не контролировал себя. — Да не быстрее тебе, — прошипел он. — а головой думать надо! Включи, наконец, мозги! Я же тебе в руки пасую, а ты тут в облаках витаешь! Он видел, как вздрогнул Хината. Видел, как Бокуто перестал улыбаться. Видел, как остальные игроки переглядываются с недоумением и легким шоком. И от этого осознания, что они все видят его вот таким – уродливым, срывающимся, – его начало трясти. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — Мия. Хватит. Голос прозвучал негромко, но с той силой, что затыкает когда надо. Это был голос тренера Фостера. Он стоял у сетки, его лицо было спокойно. Он не кричал. Он не жестикулировал. Но его тихий, весомый бас заставил Атцуму замолчать на полуслове. — Хватит, — повторил Самсон Фостер. — Ошибки – часть игры. Все мы здесь учимся. Соберись. Эти слова «соберись» сработали, как ушат ледяной воды. Атцуму резко выдохнул. Он провел рукой по лицу, смахивая пот, который вдруг стал казаться ему липким и холодным. Маска. Нужно было срочно надеть маску. Спрятать этого редкостного мудилу обратно. — Да-да, тренер, — он поднял руки в знак покорности, и его голос снова стал натянуто-беззаботным. На лице появилась кривая, вымученная ухмылка. — Просто азарт заел, знаешь ли. Глаза разбегаются, хочется всем самым вкусным мячиком скормить. Он повернулся к Хинате, пытаясь изобразить прежнее, шутовское выражение лица. Он подмигнул. — Прости, солнышко, не серчай на старика. У меня, понимаешь, кризис среднего возраста начинается, — он фальшиво вздохнул. Хината посмотрел на него, и в его больших, карих глазах, помимо обиды, читалась какая-то собачья преданность и желание все исправить. От этого взгляда Атцуму стало еще гаже. — Ничего, Атцуму-сан! Следующий мяч мы им вбьем! Обязательно! — воскликнул Шое, и его голос снова зазвучал с привычным, хоть и немного вымученным, энтузиазмом. Тренировка продолжилась, но напряжение все также витало в воздухе. Атцуму больше не кричал. Он отдавал пасы – техничные, точные, но бездушные. В них не было той самой искры, того азарта, что превращал простую передачу в произведение искусства. Он играл на автомате, его мысли витали где-то далеко. Во время короткого перерыва Атцуму стоял в одиночестве, прислонившись лбом к прохладной стене. Он слышал, как Бокуто похлопывает Хинату по плечу, что-то бормоча ободряющее. Слышал, как тренер Фостер разбирал с другими игроками тактику. Он чувствовал себя чужим. — Ну и нервы у тебя, Мия, — раздался рядом спокойный голос. Это был Инунаки, либеро. Он отпивал из своей бутылки, глядя на Атцуму оценивающим взглядом. — На Шое орать – все равно что кота пинать. Он же от этого лучше бегать не станет. Только сломаешь. — Отстань, — буркнул Атцуму в стену. — Он же на разрыв аорты бегает, — не унимался Сион. — Посмотри на него. Атцуму украдкой повернул голову. Хината сидел на скамейке, где Самсон Фостер растирал ему сведенную икру. Лицо старика было серьезным, но он что-то тихо и одобрительно говорил пареньку. И тут Атцуму заметил то, на что не обращал внимания в пылу игры: Хината не просто бежал. После каждого неудачного розыгрыша он на секунду замирал, его взгляд становился остекленевшим – он прокручивал ситуацию в голове, искал свою ошибку, строил новые маршруты. Он учился. Рос. Прямо на глазах. А что делал он, Атцуму? Взрывался. Как последний неудачник. — Он… должен быть идеальным, — с трудом выдавил Атцуму. — Он и так идеален в своем неидеальном стремлении стать лучше, — парировал Инунаки. — А ты? Ты помогаешь ему или мешаешь? С этими словами либеро отошел, оставив Атцуму наедине с его гложущими мыслями. Тренировка подходила к концу. Осталась последняя игра до пяти очков. Капитан Мейан снова был на площадке. Его присутствие действовало на команду умиротворяюще. Счет был 4:4. Решающий мяч. Подавал Бокуто. Мощный, резаный удар. Прием взял Мейан – чисто, мягко, без суеты. Мяч поплыл в зону связующего. И в этот момент Атцуму увидел. Он увидел, как Хината уже рванулся с линии. Не просто рванулся – он предугадал. Он стартовал на долю секунды раньше, чем это было необходимо, зная, что пас капитана будет безупречен. Он летел, как стрела, его глаза горели не просто энтузиазмом, а холодной, расчетливой решимостью. Он смотрел на Атцуму, и в его взгляде не было ни страха, ни упрека. Только доверие и готовность. «Я здесь. Доверься мне. Давай сделаем это». И Атцуму доверился. Он не просто отдал пас. Он словно пустил молнию. В этом пасе была вся его ярость, все его раскаяние, все его запоздалое уважение к этому «солнышку», которое не гасло даже в такую бурю. Мяч взмыл вверх по безупречной, блестящей траектории. Время замедлилось. Атцуму видел, как от пола отталкивается Хината, его тело вытянулось в тугую струну. Он видел, как против него взмыла стена из двух блокирующих – Бокуто и Томас. Но Хината не стал бить с силой. В последнее мгновение он изменил траекторию, ударив сверху по мячу кончиками пальцев. Легкий, почти невесомый крюк пролетел над растопыренными пальцами блока и с тихим шлепком опустился на пустой участок площадки. Тишина, а затем – оглушительный рев. — ДА! — закричал Хината, приземляясь и сжимая кулаки. — ПОЛУЧИЛОСЬ! Он повернулся, его взгляд встретился со взглядом Атцуму. И он улыбнулся. Широко, беззаботно, по-детски, как будто не было ни криков, ни обид, ни яда. Только чистая, ничем не омраченная радость от удачно сыгранного мяча. Атцуму не смог сдержать ухмылки. На этот раз – настоящей. — Ну наконец-то, солнышко, — пробормотал он так, чтобы слышал только он один. — Почти как надо.

***

Душная раздевалка казалась ему ловушкой. Атцуму поспешно запихивал свою форму в спортивную сумку, делая вид, что шнурок его кроссовка развязался. Он чувствовал их взгляды. Они жгли его кожу, будто раскаленные иглы. «Не смотреть. Ни в коем случае не смотреть», — стучало в его висках. Но краем глаза он все же заметил то, что его мозг тут же складывал в ужасающую картину. Бокуто, обычно такой болтливый, молча натягивал футболку. Его молчание было оглушительным. «Он презирает меня. Считает меня токсичным уродом. Теперь я для него не его сеттер, напарник, товарищ, а просто орущий псих». Капитан Мейан неспешно завязывал шнурки. Его спокойствие было самым укоряющим. «Он меня разоблачил. Видит насквозь. Видит того самого настоящего, что во мне сидит. И он разочарован. Разочарован во мне, в своем связующем, который не может держать себя в руках». Сакуса… А, Сакуса просто смотрел в свой шкафчик, но его обычная, слегка отстраненная невозмутимость сейчас казалась Атцуму самой чистой формой презрения. «Ему в целом нет до меня дела. Я для него - просто помеха, ошибочно принятый игрок. Ничтожество, которое портит ему его работу». Его собственные пальцы слегка дрожали, когда он застегивал замок на сумке. Каждый звук — звон ключей, хлопок дверцы шкафчика, чей-то сдержанный кашель — заставлял его вздрагивать изнутри. Ему казалось, что все они перешептываются за его спиной. Что стоит ему выйти, как они начнут обсуждать его срыв, его неадекватность, его уродливую, уебанскую сущность, которую он обычно так тщательно скрывает под маской дурочка. Он чувствовал себя загнанным зверем в клетке. И самым страшным было то, что их молчаливый приговор он уже вынес себе сам. Он знал, что они правы. Он был уродом. И теперь они все это увидели. Единственным спасением был выход. Нужно было уйти. Быстрее. Пока то, что он успел прокрутить в голове десятки раз не реализовалась и не раздавила его окончательно. Он рванулся к двери, стараясь идти быстро, но не бежать, чтобы не выглядеть еще более жалко. Он почти уже был у выхода, когда за спиной раздался быстрый, легкий топот. — Атцуму-сан! Атцуму обернулся. Рыжий был серьезен. — Сегодня... с тобой все в порядке? Ты выглядишь... уставшим. Эти слова, сказанные с искренним, ничем не прикрытым беспокойством, обожгли Атцуму сильнее, чем крик Сакусы. Хината не атаковал, он предлагал помощь. И это было в тысячу раз страшнее. — Я? Уставший? — Атцуму засмеялся, и звук вышел неестественно громким. — Да я просто в ударе! Мега-звезда не может светить вполсилы, понимаешь? Не парься обо мне. Он похлопал Хинату по плечу с такой силой, что тот чуть не пошатнулся, и быстро вышел, оставив Шое в недоумении. Вернувшись в свою комнату, Атцуму запер дверь. Дрожь вернулась, теперь уже неконтролируемая. Он рухнул на колени перед кроватью, судорожно глотая воздух. Приступ паники. Его сердце колотилось где-то в горле. «Все видят. Все знают. Фостер. Мейан. Сакуса. Хината. Они все видят, какой ты слабый, никчемный кусок дерьма. Ты не можешь даже скрыть это как следует». Его руки, влажные от пота и слегка дрожащие, сами потянулись к дальнему ящику своего письменного стола. Пальцы нащупали знакомую маленькую картонную коробочку. Он извлек лезвие. Держа его между указательным и большим пальцем, он ощущал ее… идеальная вещь для починки бракованного. Это был его самый честный инструмент. Он не лгал, как его улыбка. Не притворялся, как его слова. Он просто резал. И в этой простоте была ужасающая правда. Он закатал рукав своей футболки, готовясь нанести новые порезы. «Вот здесь, — прошептал он сам себе, его голос прозвучал хрипло и непривычно громко в тишине его комнаты. — За сегодняшнюю подачу в сетку. За ту дурацкую шутку, которую ты выдавил из себя в раздевалке, глядя на Сакусу. За то, что заставил Хинату смущаться, когда тот промахнулся. За все. За то, что ты вообще существуешь». Он приставил острие лезвия к коже. Холодок металла заставил его вздрогнуть. И затем, с привычным, почти механическим нажимом, он провел первую линию. Боль, яркая и чистая, как вспышка молнии, пронзила мутный туман паники, что сжимал его горло и давил на виски. Это был щелчок переключателя. Хаотичный вихрь мыслей — «никчемный, неудачник, притворщик» — на секунду затих, сменившись одним-единственным, ясным физическим ощущением. «Да, — подумал он с горьким торжеством. — Вот она. Правда. Не цифры в статистике, не одобрительные кивки тренера. А это. Боль. Это ты заслужил». Но одной линии было мало. Она была лишь проблеском, коротким замыканием. Он провел еще одну линию. Параллельно первой, но глубже. Теперь боль была не просто острой, она была глубокой, пульсирующей. Он провел еще одну. И еще… еще… точно последняя… Каждая новая полоса была обвинительным приговором. «Эта - за то, что солгал матери. Сказал, что все хорошо. Эта - за то, что позавидовал Бокуто его простому, бездумному счастью. Эта - за то, что в глубине души надеешься, что Сакуса смотрит на тебя не только как на раздражитель. Подонок. Эгоистичный, жалкий мудак. Ты всех их используешь. Ты питаешься их энергией, их нормальностью, как вампир, а взамен даришь им только ложь и разочарование». Кровь уже не просто сочилась, она выливалась из его порезов, смешиваясь с потом, оставшимся на коже после тренировки, он так и не сходил в душ. Атцуму смотрел на это, завороженный. Его дыхание, ранее частое и поверхностное, начало выравниваться, становиться глубже и медленнее. Адреналин и животный страх, что заставляли его сердце бешено колотиться, отступали. В его голове наконец воцарилась тишина. Пустая, безмолвная тишина. Это было облегчение. В этом оцепенении к нему стали приходить другие мысли. Не гневные, а полные горького, беспомощного сожаления. «Почему я не могу быть как они? — прошептал он в тишине своей комнаты. — Почему я не могу просто ужинать с ними, смеяться над их шутками, рассказывать свои? Почему каждое их прикосновение, каждый взгляд я воспринимаю как угрозу или, что хуже, как жалость? Почему я должен превращать все в яд?» Он смотрел на свои окровавленные руки - руки, которые должны были отдавать идеальные пасы, объединять команду, быть инструментом красоты и силы. А что они делали сейчас? Они уничтожали. Уничтожали его же тело. «Они пытаются до меня достучаться, а я... я строю из себя дурочка, кривляюсь и отшучиваюсь. Я не могу принять их помощь, потому что не верю, что заслуживаю ее. А не верю, потому что... потому что я это… — Он посмотрел на свое израненное предплечье. — Я — эта боль. Этот беспорядок. Эта грязь. И я боюсь, что если они увидят это, они отвернутся. И будут правы». Ему стало жаль их. Жаль Хинату с его безграничным энтузиазмом, который он, Атцуму, так часто гасил своими язвительными комментариями. Жаль Бокуто с его простой и чистой любовью к игре, которую он отравлял своим перфекционизмом. Жаль даже Сакусу, который, несмотря на всю свою холодность, был честен. А он, Атцуму, был живой ложью. «Я - граната с выдернутой чекой, — вдруг подумал он, прикладывая ладонь к холодному стеклу окна. — И я тикаю. Громко. И все, кто рядом... они все в радиусе поражения. Рано или поздно я взорвусь. И разнесу в щепки все это хрупкое счастье, всю эту команду, которую они так старательно выстраивали». И самое ужасное было в том, что в глубине души, в самой темной ее части, он почти ждал этого момента. Потому что взрыв положит конец этому мучительному ожиданию. Положит конец притворству. Положит конец боли. И тогда всем станет ясно, кем он был на самом деле. Не гением. Не звездой. А несчастным, сломленным ребенком, который так и не смог научиться просто жить. С этим горьким осознанием он наконец оторвался от окна. Оцепенение постепенно рассеивалось, сменяясь привычной, усталой апатией. Ритуал был завершен. Когда дыхание окончательно выровнялось, он с той же методичностью, с какой резал себя, принялся за устранение последствий. Он аккуратно промыл раны, ощущая жгучую боль от воды, наложил стерильную повязку, стараясь сделать это как можно лучше, и натянул толстовку с длинными рукавами, скрывая свидетельства своего падения. Он вытер пол, уничтожив все следы. Он снова подошел к окну. На улице зажигались огни. Где-то там, в этом огромном городе, его товарищи по команде — нет, не товарищи, а те, кого он, возможно, однажды назовет друзьями, если хватит смелости, — ужинали вместе, смеялись, обсуждали прошедший день. Они строили планы. Они жили.