Часть 3

Тишина в комнате Атцуму была звенящей. Слова рыжего «С тобой все в порядке?» продолжали эхом отдаваться в его черепе, раскаляясь и прожигая мозг. Не забота в них была ему ненавистна, а сам факт. Факт того, что его маска давала трещину, достаточно заметную, что даже не склонный к подозрениям Хината ее почувствовал. «Уставший». Какое жалкое, ничтожное слово. Оно не описывало и миллионной доли того ада, что творился внутри. Оно было для обычных людей, у которых болят мышцы после тренажерного зала или не выспался перед школой или работой. Оно не подходило для вселенской, космической усталости, когда каждое утро — это подвиг, каждое дыхание — усилие, а каждое «привет» — акт высшего актерского мастерства. Он подошел к зеркалу в прихожей, впиваясь взглядом в свое отражение. Бледное, с сероватым подтоном лицо. Глаза, в которых даже искусственная искра погасла, оставив после себя лишь плоскую, безжизненную пустошь. Он натянул кожу на скулах, пытаясь воссоздать ту самую, ослепительную ухмылку «гения Атцуму». Получилась жалкая, кривая гримаса, похожая на судорогу. — Соберись, тряпка, — прошипел он на свое отражение, и голос его звучал хрипло и чуждо. — Они ничего не должны видеть. Ни-че-го. Но сегодня что-то было не так. Обычный ритуал — боль, кровь, временное облегчение — не сработал как следует. Физическая боль от свежих порезов под повязкой была тупой, далекой. Она не могла заглушить того самоотвращения, которое поднялось внутри после того провала на тренировке и этого дурацкого, искреннего вопроса Хинаты. Ему нужно было другое. Более действенное наказание. То, что сможет освежить его голову. Более действенный способ вернуть себе контроль. Он рывком распахнул дверцу шкафа. Взгляд его упал на сложенную в углу форму для утренних пробежек.  Было одиннадцать вечера. За окном давно стемнело, городские огни мерцали. Кто-то, возможно, размышляет как проведет остаток вечера, кто-то уже лег спать. Для Атцумуже ночь была его союзницей, временем, когда можно было сбросить маску и остаться наедине со своим истинным «я» — темным, уродливым и ненавидящим себя. Он быстро переоделся в темные спортивки и толстовку с капюшоном, натянул его на голову, скрывая светлые волосы. Без музыки. Абсолютно без всего. Только он, его демоны и ночь. Дверь общажной комнаты закрылась за ним с тихим щелчком. Прохладный ночной воздух обжег легкие, но это было даже приятно.  Он побежал. Не трусцой, не для разминки. Он побежал с места в карьер, с той самой отчаянной яростью, что копилась в нем годами. Каждый удар стопы о плитку тротуара отдавался в его висках, в такт навязчивому шепоту в голове. «Худший близнец. Недостаточный. Слабый. Больной.» Он сворачивал в незнакомые переулки, бежал по пустымнабережным, поднимался по крутым лестницам парка. Легкие горели огнем, в горле стоял вкус крови, ноги наливались свинцом. Но он не останавливался. Боль в мышцах, в связках была долгожданной заменой той, внутренней боли. Она была проще. Понятнее. Ее можно было контролировать. «Беги. Беги от себя. Но ты знаешь, ты никуда не убежишь. Ты везде несешь это дерьмо с собой». Он бежал мимо парочек, обнявшихся на скамейках, мимо компаний, выходящих из баров с громким смехом. Они были из другого мира. Мира, где люди умели быть счастливыми без усилий, где они могли просто жить, не притворяясь. Он ненавидел их в эту секунду. Яркой, жгучей ненавистью, которая придавала его ногам новую скорость. В голове всплыло лицо Сакусы. Его холодный, внимательный взгляд в раздевалке. «Ты выглядишь как загнанная лошадь». Чертов шизик. Он один видел не маску, а то, что под ней. И в своем равнодушном, прямолинейномстиле тыкал его носом в эту дерьмовую правду. От этого осознания Атцуму побежал еще быстрее, словно пытаясь физически убежать от этого пронизывающего до костей взгляда. Он не знал, сколько прошло времени. Полчаса? Час? Его тело было на грани. Сердце колотилось, угрожая выпрыгнуть из груди. Пот заливал лицо, смешиваясь со слезами, которые он никогда не позволил бы себе пролить. Он споткнулся о бордюр и едва не упал, схватившись за фонарный столб. Его вырвало на тротуар — прозрачной, кислой жидкостью, ведь он не ел с обеда. Он стоял, согнувшись пополам, и судорожно глотал воздух. Мир плыл перед глазами. И в этот момент физического истощения, когда маска рухнула, к нему вернулась та самая, детская, уже давно забытая, наивная тоска. Тоска по тому, чтобы кто-то просто положил руку ему на плечо и сказал: «Все. Хватит. Ты можешь остановиться». Но вокруг была только ночь и безразличные огни города. Он медленно, как старик, выпрямился и побрел обратно в пустую комнату общажития. Шаг был тяжелым, ноги подкашивались. Он не бежал больше. Он плелся, проигравший и разбитый. Когда он вернулся, на часах было почти два ночи. Коридоры были пустые и тихие. Он прошел к себе, стараясь ступать как можно тише, но каждый его шаг грохотал в тишине, как удар молота. И вот он снова стоял перед дверью в свою комнату, казавшуюся для него клеткой. Рука сама потянулась к ручке, но сил зайти внутрь не было. Войти — означало снова остаться наедине с собой. С тишиной. С мыслями, которые начнут кружить, как стервятники, над его изможденным сознанием. Его ноги сами понесли его дальше по коридору. Он не отдавал себе отчета куда идет. Тело, выжатое до капли, искало хоть каплю утешения, хоть намек на то, что он не совсем один в этой бетонной коробке. И он остановился. Не перед своей дверью. Перед дверью Сакусы. Он замер, не понимая, что делает здесь. Почему его ноги принесли его именно сюда, к человеку, который открыто демонстрировал свое презрение к его «дешевке» и «наигранности». Может быть, потому что Сакуса был единственным, кто не пытался ему «помочь» или «понять». Он просто говорил, что видел. И в этой честности, пусть и жестокой, было какое-то странное успокоение. Или это был просто запредельный уровень усталости, лишивший его последних остатков разума. Атцуму прислонился лбом к прохладной деревянной поверхности двери. Закрыв глаза, он почти физически ощущал ту ауру спокойствия и педантичного порядка, что исходила из-за нее. Там, внутри, не было места хаосу. Там все было разложено по полочкам. Как он завидовал этому сейчас. Он простоял так, может, минуту, хотя, вероятно, пять, а может, десять. Не думая, просто существуя в этом промежутке времени, где от него не требовали улыбок и побед. Потом из-за двери послышался тихий, но четкий звук — шаги. Сакуса, должно быть, не спал. Паника, острая и стремительная, ударила в голову. «Что ты делаешь, идиот? Он сейчас выйдет и увидит тебя вот таким — потным, дрожащим, жалким. Он разоблачит тебя окончательно». Атцуму отпрянул от двери так резко, будто она была раскаленной. Он замер в тени, прижавшись к стене, затаив дыхание. Дверь не открылась. Шаги стихли. Собрав последние крохи сил и воли, он поплелся обратно. На этот раз он дошел до своей комнаты, зашел внутрь и, не раздеваясь, рухнул на кровать. Тело кричало от боли, но сознание уже отключалось, погружаясь в пучину беспамятного, тяжелого как свинец, сна.  

***

На следующее утро Атцуму проснулся от того, что его будильник пробился сквозь кошмар. Каждая мышца в его теле горела огнем, протестуя против ночного забега. Он с трудом поднялся с кровати, его лицо в зеркале было серым и осунувшимся. Но тренировка ждала. Расписание было его единственным якорем, который не позволял ему развалиться на части. Он принял ледяной душ, снова натянул маску беззаботности — на этот раз это потребовало титанических усилий — и отправился в зал. Команда уже собиралась. Бокуто что-то громко и возбужденно рассказывал Акааши, который слушал его со своей обычной, слегка утомленной невозмутимостью. Хината, увидев Атцуму, на мгновение замер, а затем неуверенно улыбнулся. Атцуму ответил ему своим коронным щелчком в лоб и какой-то дурацкой шуткой. Маска снова была на месте. Но трещины на ней стали глубже, и держалась она уже не так прочно. Сакуса вошел последним, как всегда, безупречный в своей черной тренировочной форме. Его взгляд скользнул по залу и на долю секунды задержался на Атцуму. Ничего особенного — просто убедиться в его присутствии. Но Атцуму почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Вспомнилась ночь, его собственная тень у двери этого человека. Он отвернулся, делая вид, что увлеченно наматывает тейп на пальцы. Тренер Фостер объявил, что сегодняшняя тренировка будет посвящена отработке связки «прием-пас-атака» в условиях сильного давления. Они разбились на группы. Судьба, насмехаясь, свела Атцуму в одну группу с Сакусой и Хинатой. Все шло ровно до тех пор, пока не начались упражнения на выносливость под непрерывным прессингом. Фостер и Мейан по очереди обрушивали на игроков мощнейшие подачи, заставляя их выкладываться на пределе с первой же секунды. Атцуму работал на автомате. Его тело горело, ночная прогулка давала о себе знать. Он принимал мячи, отдавал пасы, но в его движениях не было привычной огневой энергии. Была только вымученная, отточенная до автоматизма техника. И вот случилось то, чего он так боялся. После особенно мощной подачи Мейана, которую Хината едва успел принять, мяч ушел к Сакусе. Атцуму, повинуясь инерции и усталости, сделал рывок к сетке, готовясь к атаке, но его ноги вдруг подкосились. Не сильно. Не до падения. Его тело на секунду отказалось слушаться, потеряв координацию. Он слегка споткнулся, сделав один неловкий, запинающийся шаг. Никто, кроме него самого, возможно, не придал бы этому значения. Усталость, бывает. Но в глазах Сакусы, которые в тот миг были прикованы к нему, мелькнуло не просто усиленное внимание. Мелькнуло понимание. Быстрая, как вспышка, но Атцуму поймал ее. Он увидел, как взгляд Сакусы на секунду стал пристальным, аналитическим, сканирующим. Он увидел, как тот бегло окинул его с ног до головы, задержавшись на его бледном лице и чуть дольше, чем нужно, на его руках, спрятанных под напульсниками. Этот взгляд длился меньше секунды. Сакуса тут же перевел его на мяч, и игра продолжилась. Но для Атцуму мир остановился. «Он знает». Эта мысль пронзила его острее любого лезвия. Он не просто подозревает. Он будто сканирует его. Собирает информации. И этот его неловкий шаг, эта малюсенькаяслабость, стала еще одним кусочком пазла, который Сакусаскладывал в своей голове. Весь остаток тренировки Атцуму провел как во сне. Он двигался, отдавал пасы, даже улыбался. Но внутри него все замерло, сковалось ледяным ужасом. Он чувствовал на себе взгляд Сакусы. Постоянный, тяжелый. Как луч прожектора, выискивающий диверсанта на запретной территории. Когда Фостер наконец отпустил их, Атцуму первым ринулся в раздевалку. Ему нужно было уйти. Спрятаться. Ему нужно было заглушить этот ужас, это чувство разоблачения, которое было в тысячу раз страшнее любого крика или упрека. Он уже почти был у выхода, когда тот самый голос, ровный и безразличный, остановил его. — Мия. Атцуму замер, не поворачиваясь. Сердце ушло в пятки. — Ты вчера вечером стоял под моей дверью? — спросил Сакуса. Вопрос повис в воздухе, простой и прямой, как и все, что исходило от Сакусы. В нем не было ни гнева, ни подозрения. Просто вопрос для уточнения. Но в этот момент мир для Атцуму сузился до точки. Грохот в ушах. Комок в горле. Весь его организм требовал одного — бежать. Сделать вид, что не слышал. Отшутиться. Соврать. Но он был слишком измотан. Слишком вывернут наизнанку. И эта леденящая прямота Сакусы обезоружила его сильнее любой агрессии. Он медленно обернулся. Его знаменитая ухмылка не просто не получилась — он даже не попытался ее изобразить. Он смотрел на Сакусу пустым, усталым взглядом, в котором не осталось ни капли его привычного напускного нахальства. И он соврал. Тихо, без выражения, глядя куда-то мимо плеча Сакусы. — Не-а. Должно быть, тебе почудилось, Оми-Оми. Или это твой фанат какой-нибудь тайком под дверью дежурил. У тебя же, наверное, фанатки есть, с масками, как у тебя. Он не дождался ответа. Развернулся и ушел. На этот раз его шаги были быстрыми и решительными. Ему нужно было в свою комнату. К своему лезвию. К единственному, что могло заглушить леденящий ужас от того, что стены его крепости не просто дали трещину. Кто-то начал методично, кирпичик за кирпичиком, разбирать их, чтобы посмотреть, что скрывается внутри. А Сакуса остался стоять в раздевалке, глядя ему вслед. Его лицо, как всегда, ничего не выражало. Но в его глазах, обычно таких ясных и уверенных, промелькнула тень чего-то нового. Не презрения. Не раздражения. Скорее… сложного, не до конца понятного ему самому интереса. Загадка под названием «Атцуму Мия» становилась все интереснее. И все тревожнее.

***

Атцуму прокручивал этот вопрос в своей голове кажется уже сотый раз.  «Ты вчера вечером под моей дверью стоял?» Вопрос висел в воздухе его комнаты, ядовитый и неумолимый. Атцуму стоял посреди помещения, прижав ладони к вискам, словно пытаясь физически выдавить из головы этот звук. Его сердце колотилось с такой силой, что отдавалось болью в ушах. «Он знает. Он не спрашивал, не уточнял… он, ну, просто констатировал факт. Он знает». Логика, мозги, которые еще могли анализировать ситуацию без накручивания, пытались возражать: «Он не может знать. Было темно. Ты стоял тихо. Он не видел тебя. Это была лишь догадка, уточнение». Но страх, черный, липкий и всепоглощающий, был сильнее логики. Сакуса не был человеком, строящим догадки на пустом месте. Он собирал факты. Как пазл. И Атцуму за последние дни вручил ему слишком много кусочков. Сорвавшийся крик на Хинату. Ночной забег, после которого он, потный и полубезумный, пришел к его двери. Спотыкание на тренировке. Слишком бледное лицо. Слишком натянутая улыбка. Напульсники. «Он складывает картину, — с ужасом думал Атцуму, бесцельно зашагав по комнате. — И скоро он увидит не самовлюбленного идиота, а... это». Он остановился перед зеркалом и с силой ткнул пальцем в свое отражение. — Ты, — прошипел он, — никчемный, криворукий кусок дерьма. Из-за тебя сейчас все рухнет. Все. Ему нужно было наказание. Не просто привычное, что дает лишь временное облегчение, а нечто карающее. Суровое. Такое, которое заставило бы его тело кричать так громко, чтобы заглушить вой паники в голове. Такое, которое напомнило бы ему, кто он и где его место. Он порывисто дернул рукав своей толстовки. Повязка, наложенная прошлой ночью, была чистой. Кровь не сочилась. Это было неправильно. Он заслужил, чтобы она сочилась. Он заслужил, чтобы ему было больно. Пальцы дрожали, когда он отрывал старый бинт. Взгляду открылись свежие, еще розовые и воспаленные набухающиепорезы. Он с отвращением провел по ним подушечкамипальцев. Мало. Слишком мало. Он потянулся к ящику, но рука замерла в воздухе. Нет. Лезвие было для слабаков. Для минутной слабости. Сегодняшняя лажа была серьезнее. Он позволил себе слабость — потянулся к чужому теплу, к чужому порядку, как голодная собака. И его заметили. Наказание должно было соответствовать преступлению. Его взгляд упал на спортивную сумку. Там лежали его кроссовки. Идеально чистые, как и все его игровое снаряжение. Тренировки стали его чистилищем. Если раньше он выкладывался на сто двадцать процентов, то теперь он работал на износ, на грани, за которой начиналось самоуничтожение. Он не просто отрабатывал подачи — он вколачивал их в пол до тех пор, пока правая рука не начинала неметь и отказываться слушаться. Он не просто бегал кроссы — он делал это с такой скоростью, что легкие горели, а в глазах темнело. — Мия, эй, полегче! — как-то раз крикнул ему Бокуто, наблюдая, как Атцуму после официальной тренировки в одиночку отрабатывает приемы, падая на пол с такой силой, что, казалось, вот-вот сотрясется весь зал. — У нас же завтра матч! Сохрани немного сил! Атцуму поднялся на ноги, сметая с формы несуществующую пыль. Его улыбка была ослепительной, почти маниакальной. — Силы? Да я их, как хвост у ящерицы, отращиваю! Отрубишь одну — две новых вырастут! Не переживай, бро, я еще тебя на спине прокачу после матча! Он развернулся и снова бросился за воображаемым мячом. Он видел, как Бокуто покачал головой и ушел, пожав плечами. Хорошо. Пусть думает, что он просто одержим. Это было безопаснее, чем правда. Тренер Фостер хмурился, глядя на него, но не останавливал. Возможно, он списывал все на предматчевое напряжение звездного игрока. Возможно, не хотел сбивать его настрой. Атцуму использовал это. Он использовал их слепоту, их доверие к его имиджу беззаботного гения, как щит. Но один человек, казалось, не покупался на этот спектакль полностью. Сакуса. Атцуму чувствовал его взгляд. Всегда. На тренировках, в раздевалке, даже в столовой. Это не был пристальный, подозрительный взгляд. Скорее, отстраненный, анализирующий. Как будто Сакуса наблюдал за интересным, но пока не до конца понятным существом. Он ничего не говорил. Не задавал вопросов. Но его молчаливое наблюдение за Атцуму было хуже любых допросов. Он начал избегать его. Не явно, не грубо. Он просто всегда оказывался в противоположном конце зала, садился за другой стол, выходил из раздевалки, едва завидев черные волны его волос.   И вместе с тренировками на износ пришло новое наказание. Еда. Сначала это произошло случайно. После одной из особенно изматывающих ночных пробежек его просто вырвало от переутомления. И странным образом, вместе с физической тошнотой, на секунду отступила тошнота в его голове. Пустота в желудке стала отражением пустоты внутри. В этом была своя, извращенная гармония. Он начал пропускать ужины. Сначала под предлогом дополнительных тренировок. Потом просто говорил, что не голоден. — Ты что, на диете? — удивленно спросил как-то Хината, видя, что Атцуму ковыряется в тарелке с рисом, отодвигая крупинку за крупинкой. — Диета гения, солнышко! — парировал Атцуму, насилуя свое лицо в улыбку. — Мозгу нужна легкость, а не тяжелая пища. Иначе как мне придумывать для тебя эти сумасшедшие пасы? Он встал, оставив почти полную тарелку, и ушел, чувствуя, как у него слегка кружится голова. Это головокружение было приятным. Оно было доказательством его силы, его контроля. Он мог обуздать даже базовые инстинкты. Он был сильнее своего тела. Его ребра начали проступать более четкими линиями. Щеки слегка впали. Но в мире профессионального спорта, где тела — это инструменты, на это почти не обратили внимания. «Подсушился», — вероятно, думали они. И он поощрял эту мысль. Однажды ночью, спустя неделю после того вопроса, его желудок свела такая острая, голодная боль, что он не мог уснуть. Он ворочался, прижимая кулак к животу с такой силой, что, вероятно, спустя время выступят синяки, но боль не утихала. Она была навязчивой. Он поднялся и, как пьяный, побрел на общую кухню общежития. Было около трех ночи. Он надеялся, что там никого нет. Но свет на кухне горел. Атцуму замер на пороге. За столом, спиной к нему, сидел Сакуса. Он был без маски, что было редкостью, и пил чай из простой белой кружки. На столе перед ним лежала открытая книга, вероятно, что-то научное. Атцуму развернулся, чтобы уйти, но скрип пола под его ногой выдал его. Сакуса медленно обернулся. Его темные глаза встретились с взглядом Атцуму. — Не спится? — спросил Сакуса, отставляя кружку. Голос его был ровным, без подтекста. Но Атцумупочувствовал, как по его спине побежали мурашки. Это была ловушка. Простая, бытовая фраза. — Подумаешь, сон, — отмахнулся Атцуму, заходя на кухню с таким видом, будто владел ею. Он направился к холодильнику, чувствуя на себе взгляд Сакусы. — У гениев режим сна другой. Мы заряжаемся от сети. Он открыл холодильник, и его обдало волной холодного воздуха. Внутри лежали йогурты, фрукты, остатки пасты. Еда. Настоящая еда. Его желудок сжался от протеста. Он взял бутылку воды и с грохотом закрыл дверцу. — Слышал, ты пропускаешь приемы пищи, — произнес Сакуса, все так же глядя на него. Атцуму вздрогнул, чуть не выронив бутылку. Он повернулся, прислонившись к холодильнику. — Ого, Оми-кун, а я и не знал, что ты моя нянька. Заведи блокнотик, записывай, что я ем и когда хожу в туалет. Можешь потом продать фанаткам. Он открутил крышку и сделал большой глоток ледяной воды, надеясь, что она потушит пожар паники внутри. — Я не нянька, — парировал Сакуса. — Я реалист. Недостаток питания ведет к снижению твоих физических сил, выносливости. Твои передачи на последней тренировке были медленнее обычного. Это факт. Ты становишься неэффективным. Удар был точен и безжалостен. Он бил не в его больное самолюбие, а в его профессиональную гордость. Неэффективный. Для Атцуму это было страшнее, чем «плохой» или «слабый». — А ты, я смотрю, все считаешь, — ядовито сказал Атцуму, отставляя бутылку. Голос его дрогнул, и он это ненавидел. — У тебя, наверное, графики моих передвижений по комнате висят над кроватью. Жутковато, знаешь ли. Сакуса не моргнув глазом. — Меня не интересуют твои передвижения. Меня интересует результат команды. А ты — часть этого результата. В данный момент, очевидно, деградирующая. — А ты знаешь, где твое место? — выпалил Атцуму, и его голос сорвался на крик. Он не планировал этого. Это вырвалось само, под давлением недель стресса, страха и голода. — Знаешь? Сиди в своем углу, считай свои проценты и не лезь не в свое дело! Я всегда буду лучше тебя! Всегда! Даже если буду умирать с голоду, я выйду на площадку и разнесу всех в пух и прах! Ты понял? Ты мне не указ! Он тяжело дышал, сжимая бутылку с водой так, что пластик затрещал. В голове стоял оглушительный гул. Он только что совершил непростительную ошибку. Он показал себя, настоящего, противного и мерзкого ублюдка. Он позволил страху и злости взять верх над маской. Сакуса смотрел на него. Не обижено, не зло. С тем же холодным, анализирующим взглядом. Его глаза скользнулипо напряженной фигуре Атцуму, по его бледному лицу, по дрожащим рукам. — Интересно, — произнес он наконец, и в его голосе впервые зазвучали нотки чего-то, отдаленно напоминающего интерес. — Ты тратишь огромное количество энергии, чтобы создать иллюзию «нормальности». Где же ты берешь на это энергию? Он поднялся, взял свою кружку и книгу. — Делай что хочешь. Но если твоя «деградация» будет стоить команде проигрышем, я лично позабочусь о том, чтобы твои тренировки стали еще интенсивнее. До полного изнеможения. С этими словами он вышел из кухни, оставив Атцуму в одиночестве. Атцуму стоял, опираясь о холодильник, его трясло. Нет, сейчас не от страха. От бессильной ярости. Ярости на Сакусу за его спокойствие, на себя — за свою слабость, на весь мир — за то, что он устроен так несправедливо. «Неэффективный. Деградирующая часть». Он отшвырнул бутылку с водой. Она с грохотом ударилась о стену и покатилась по полу, оставляя за собой мокрый след. Он не пошел к себе. Он выбежал из общежития и снова побежал. На этот раз он бежал не от чего-то, а к чему-то. К боли. К тому состоянию, где не оставалось сил ни на ярость, ни на страх, ни на мысли. Только на физическое существование. Он бежал до тех пор, пока в горле не встал ком, а ноги не превратились в ватные столбы. Он рухнул на землю в каком-то пустом парке, судорожно глотая воздух. Тело его было пустым, выкаченным. Голод отступил, сменившись усталостью. Он лежал на спине, глядя на редкие звезды, пробивающиеся сквозь городской туман. И тут его осенило. Сакуса не собирался «разоблачать» его. Ему не было дела до его тупых загонов. Сакусу волновала только эффективность. Команда. Результат. Это было одновременно и облегчением, и новым, еще более горьким унижением. Его личные страдания, его борьба за выживание были для Сакусы лишь ошибкой, фактором, влияющий на прогресс. Он засмеялся. Тихим, хриплым смешком, который перешел в надрывный кашель. Он смеялся над собой. Надабсурдностью всей этой ситуацией. Он был призраком, который так отчаянно хотел, чтобы его увидели, а когда на него наконец посмотрели, оказалось, что видят в нем лишь постепенно ломавшуюся деталь в хорошо отлаженном механизме. Он поднялся и побрел обратно. Шаг его был тяжелым, но в голове наступила странная, пустая ясность. Он понял правила игры. Пока он выдавал результат, его оставят в покое. Его «странности» будут терпеть. Его маска будет работать. А чтобы выдавать результат, нужно было быть сильным. А чтобы быть сильным, нужно было наказывать слабость. Голод и изнурительные тренировки были лишь частью этого наказания. Вернувшись в комнату, он заперся в ванной. Рукава его толстовки были мокрыми от пота. Он закатал их. Предплечье, испещренное старыми шрамами, ждало. На этот раз он не просто резал. Он выводил символы. Слово «СЛАБЫЙ». Потом зачеркивал его и рядом выводил «СИЛЬНЫЙ». Кровь выступала ровными, алыми буквами. Боль была острой, ясной. Она очищала. Она доказывала. Он смотрел на свою работу, и его дыхание выравнивалось. Да, он был частью механизма. Деталью. Но это была его боль. Его контроль. Его способ быть сильным. Он перевязал рану, натянул чистую одежду с длинными рукавами и вышел из ванной. В зеркале на него смотрел Атцуму Мия — ослепительный, самоуверенный гений. Маска снова была на месте. И на этот раз она казалась прочнее, потому что держалась на фундаменте из свежей боли и леденящего осознания: никто не придет его спасать. Никто не хочет видеть, что под ней. Им нужен только результат. А он его даст. Ценой всего.