Часть 4

Воздух в раздевалке «Schweiden Adlers» был густым и чужеродным. Стены, выкрашенные в сине-белые цвета соперника, давили на подсознание, напоминая, что они здесь незваные гости, пришедшие оспаривать чужое царство. Атцуму Мия, как всегда, был эпицентром веселья. Он расхаживал между скамейками, похлопывая товарищей по плечам, разбрасывая направо и налево свои фирменные шутки. — Не робей, солнышко! — щелкнул он Хинату по лбу, когда тот завороженно смотрел на логотип Adlers на стене. — Тобио-чан сегодня будет кусать локти, глядя на твои перебежки! Мы им устроим такую японскую баню, что они вспомнят все свои прошлые жизни! — Атцуму-сан! — Хината вспыхнул, но глаза его загорелись знакомым азартным огоньком. — Только следи, чтобы твои передачи не были такими же кислыми, как выражение лица Оми-куна по утрам, — вставил свой пятак Бокуто, натягивая наколенники. Сакуса, уже полностью экипированный и с маской на лице, лишь фыркнул, не удостоив это комментарием. Он сидел в своей фирменной позиции отстраненного наблюдателя, но сегодня его взгляд, скользя по команде, с завидной регулярностью возвращался к Атцуму. Он видел не просто привычную клоунаду. Он видел лихорадочный блеск в его глазах, чуть более частые, чем нужно, глотки воды из бутылки, и неестественную, почти судорожную энергию в движениях. Как будто Атцуму не просто разминался, а пытался убежать от чего-то, что сидело у него внутри. Атцуму же в этот момент держался на честном слове и на ненависти к самому себе. Сегодняшнее утро началось с трехчасовой допотренеровки. Его тело, и без того истощенное неделями самоистязания, голода и ночных пробежек, кричало о пощаде. Руки дрожали с похмельной мелкой дрожью, которую он прятал в карманах ветровки. В голове стоял легкий, но навязчивый звон, будто в соседней комнате работал старый телевизор. Но хуже всего была пустота в желудке. Он не ел уже два дня, и сейчас эта пустота была не просто физическим ощущением, а огромной, черной дырой в центре его существа, которая грозила поглотить его целиком. Он зашел в туалетную кабинку и, прислонившись лбом к прохладной металлической двери, сделал несколько глубоких, дрожащих вдохов. В ушах пульсировало: «Не подведи. Не подведи. Иначе зачем ты?» — Все в порядке, Мия? — из-за двери донесся спокойный голос капитана Мейана. Атцуму резко выпрямился, натянул на лицо ухмылку и вышел. — Лучше не бывает, капитан! Просто предвкушаю, как буду раздавать тут пасы, словно король на балу! Мейан кивнул, но в его глазах мелькнула тень беспокойства. Он что-то видел. Все, казалось, что-то видели, но верили в маску, потому что она была удобной и не требовала лишних вопросов. Выход на площадку был оглушительным. Зал, переполненный фанатами «Schweiden Adlers», взревел, когда те вышли на разминку. Для «Black Jackals» слышался лишь свист и недовольный гул. Атцуму вышел под эту какофонию с поднятой головой и своей самой наглой улыбкой. Он помахал рукой трибунам, словно они пришли приветствовать именно его, вызвав новый шквал негодования. — Смотри-ка, Мия-сан уже вышел на поклон, — сухо заметил Сакуса, стоя рядом с ним. — А как же, Оми-Оми! Надо же дать публике то, за что они заплатили! — парировал Атцуму, но его голос прозвучал чуть выше и громче, чем нужно. Его взгляд скользнул по противоположной стороне площадки и на секунду зацепился за высокую, угрюмую фигуру Кагеямы Тобио. Тот смотрел на него своими темно-синими, пронзительными глазами. Взгляд был не враждебным, а оценивающим. Атцуму почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он отвел взгляд, сконцентрировавшись на мяче в своих руках. Разминка прошла в тумане. Его подачи были резкими, пасы — точными, но все это делалось на автомате, силой воли и мышечной памяти. Тело было пустой, звенящей оболочкой. И вот началось. Первый же сет превратился в адскую карусель. «Adlers» играли с холодной, выверенной жестокостью. Кагеяма загонял мячи в самые неудобные углы, его пасы были не просто точными, они были буквально волшебными. Он словно видел на два хода вперед. Атцуму же был на грани. Он метался по площадке, как загнанный зверь. Каждый его пас был выстрадан, вырван у собственной усталости. Он поднимал мячи, которые казались безнадежными, находил Хинату и Бокуто в самых невероятных позициях. Он играл, как одержимый, и его одержимость была заразной. «Black Jackals» выиграли первый сет с минимальным перевесом. Но цена была заплачена слишком высокая. Во время короткого перерыва Атцуму стоял, опершись о колени, и глотал воздух, словно только что вынырнул с глубины. Пятна плясали перед глазами. Звон в ушах усилился, превратившись в оглушительный гул. — Держись, Мия, — сказал Мейан, похлопав его по спине. — Ты великолепен. «Великолепен? — едва не рассмеялся Атцуму внутренне. — Я умираю. Я разваливаюсь на части». Второй сет был еще более изматывающим. «Adlers» усилили давление. Атцуму чувствовал, как с каждым розыгрышем его реакции замедляются. Мяч, который обычно был продолжением его рук, стал чужим, тяжелым, непослушным. Он все еще делал то, что должен был, но это уже не было искусством. Это была работа. Тяжелая, изнурительная, выстраданная работа. Именно тогда, в середине второго сета, когда счет был равным, а напряжение достигло пика, это и случилось. Это был стандартный розыгрыш. Мощная подача Фукуры. Мяч пошел в зону приема. Атцуму, повинуясь инстинкту, сделал рывок. Его ноги были ватными. Мозг отдал команду, но тело не успело. Он споткнулся. Всего на долю секунды. Микроскопическая задержка. Но в волейболе высочайшего уровня таких задержек не бывает. Его пас, обычно летящий в идеальную точку для атаки Хинаты, ушел чуть ниже, чуть ближе к сетке. Хината, уже взлетевший в своем фирменном прыжке, из последних сил попытался скорректировать удар, но было поздно. Мяч ударился в верхний край сетки и беспомощно скатился на их сторону. Тишина. Сначала в зале, а потом и в голове Атцуму. Абсолютная, оглушительная тишина. Судья свистнул, засчитывая очко команде противников. Атцуму замер. Он смотрел на сетку, на этот дурацкий, зацепившийся за нее кусок резины. Внутри него все оборвалось. Весь шум мира, весь гул в ушах, все голоса — все стихло, сменившись вакуумом, более страшным, чем любой звук. Он не слышал ни свиста трибун, ни ободряющих криков товарищей. Он видел только свою ошибку. Ту самую, которую нельзя было совершать. Которая стоила очка. «Недостаточный. Худший. Ошибка». Маска не треснула. Она замерзла на его лице, превратившись в ледяную, неподвижную гримасу. Он медленно, как автомат, вернулся на свою позицию. Его движения были точными, выверенными. Он не сломался. Он просто… отключился. Они проиграли тот сет. Матч затянулся в изнурительную, изматывающую пятисетовую битву. Атцуму продолжал играть. Его пасы снова стали точными. Он отдавал Хинате и Бокуто такие мячи, что зал ахал. Но в этой точности не было души. Не было того самого огня, что превращал игру Атцуму Мии в искусство. Это была работа высокоточного робота, чья программа выполнялась безупречно, но без искры. Они боролись до последнего. Довели решающий сет до немыслимого счета 29:30. Вся игра висела на волоске. Подавал Ушиджима. Атцуму знал, что удар будет сильным и режущим. Он был готов. Его тело, выжатое до дна, собрало последние крохи сил. Он видел траекторию. Он видел, как мяч летит точно в зону Бокуто. И тут случилось то, чего он боялся больше всего. Его сознание, его зрение на секунду поплыло. Мир замерцал. Это было мгновение — меньше доли секунды. Но его достаточно. Его пас Бокуто был хорошим. Но не идеальным. Не тем, который Бокуто ждал, на который он инстинктивно рассчитывал. Бокуто, уже пошедший в разбег, скорректировался, ударил, но его удар взяли в блок. Мощный, сдвоенный блок от Фукуры и Тацуто. Мяч отскочил обратно на их сторону и с глухим стуком ударился о пол. Свисток. Счет 31:29 в пользу «Schweiden Adlers». Матч окончен. Они проиграли. Зал взорвался ликующим ревом. Орлы бросились обнимать друг друга. Кагеяма стоял неподвижно, его взгляд был направлен на Атцуму. В нем не было злорадства. Было… понимание? Сожаление? Атцуму не видел. Он уже не видел ничего. Он стоял на своем месте, глядя в пустоту. Его лицо было все той же застывшей маской. Он не выражал ничего. Ни злости, ни разочарования, ни боли. Пустота. Капитан Мейан подошел к нему, что-то сказал. Бокуто хлопнул его по плечу. Хината смотрел на него большими, полными сочувствия глазами. Атцуму кивал. Он даже улыбнулся — коротко, механически. — Ничего, парни, — произнес он, и его голос прозвучал чужим, плоским. — В следующий раз сделаем из них фарш. Он первым развернулся и пошел в раздевалку. Его походка была ровной, твердой. Он не сломался. Он не показал им ничего. Раздевалка была для них открыта на время, чтобы переодеться. Атцуму прошел через нее, не глядя ни на кого. Он дошел до туалета, толкнул дверь первой же свободной кабинки, зашел внутрь и щелкнул замком. И только тогда, в полном одиночестве, под оглушительный гул ликующих фанатов за стеной, его тело наконец сдалось. Сначала его просто затрясло. Мелкая, неконтролируемая дрожь, от которой стучали зубы. Он прислонился лбом к стене, пытаясь взять себя в руки, но тщетно. Потом волна тошноны подкатила к горлу, резкая и неотвратимая. Он едва успел наклониться над унитазом. Его вырвало. Сначала просто водой, которую он пил. Потом желчью. Горькой, обжигающей горечью провала. Его тело содрогалось в судорогах, выворачивая наружу все, что осталось внутри. Слезы текли по его лицу сами собой, смешиваясь с потом и рвотой. Он не плакал. Это было реакцией организма на стресс, на тело, доведенного до предела. Он стоял на коленях, судорожно хватая ртом воздух, и чувствовал, как пол уходит из-под ног. Мир плыл. В ушах все гудело и звенело, казалось, что перепонки просто разорвутся. Он был раздавлен. Уничтожен. Он проиграл. Он подвел команду. Он был тем, кем его всегда считали — худшим. Недостаточным. Он не знал, сколько пролежал так. Шаги за дверью заставили его вздрогнуть. Кто-то зашел в туалет. Атцуму замер, затаив дыхание, надеясь, что он пройдет мимо. Шаги остановились прямо перед его кабинкой. Последовала пауза. — Мия. — Голос был ровным, отчасти холодным. Голос Сакусы Киёми. Атцуму не ответил. Он прижался лбом к прохладному пластику двери, пытаясь остановить дрожь. — Выходи, — сказал Сакуса. Не просьбой. Приказом. — Команда ждет у автобуса. — Иди… к черту, — прохрипел Атцуму, и его голос прозвучал хрипло и разбито. За дверью снова наступила тишина. Атцуму надеялся, что он ушел. Но Сакуса не ушел. Он ждал. — Ты ошибся, — произнес Сакуса наконец. Его голос доносился из-за двери, приглушенный, но четкий. — Один пас. В решающий момент. — Заткнись, — простонал Атцуму, сжимая кулаки. Его костяшки ударились о кафельный пол. — Ты ничего не понимаешь. — Я понимаю, что проиграла команда, — возразил Сакуса. — Не ты один. Команда. Твоя ошибка — лишь один из факторов. Бокуто не смог пробить блок. Хината не успел на твой пас в третьем сете. Я пропустил удар по линии. Мы проиграли как команда. — Я был тем, кто должен был это исправить! — крикнул Атцуму, и его голос сорвался, превратившись в надрывный шепот. Он бил кулаком по двери, но без силы. — Я! Сеттер! Мозг! А я… я сломался. Я не смог. Он снова почувствовал приступ тошноны и отполз от двери, к унитазу. Его снова вырвало, хотя уже нечем было. За дверью было тихо. Атцуму, тяжело дыша, прислонился к стене кабинки. Он ждал насмешки. Ждал слов о его несостоятельности. Ждал, что Сакуса скажет: «Ты был ненужный, просто мешал». Но вместо этого он услышал нечто другое. — Почему ты не ел? — спросил Сакуса. Его голос был все таким же ровным, но в нем появилась едва уловимая нота. Не сочувствия. Любопытства. Атцуму замер. Этот вопрос был последним, чего он ожидал. — Что? — выдавил он. — Последние две недели, — продолжил Сакуса. — Ты пропускал ужины. Ты тренировался сверх нормы. Сегодня утром ты не позавтракал. Твое тело было на нуле еще до начала матча. Почему? Атцуму устало прикрыл глаза. — Не твое дело, — пробормотал он. — Это стало моим делом, когда твой голод стоил команде очка, — парировал Сакуса. — Это глупо. Наказывать свое тело перед решающим матчем. Это не имеет смысла. — Не все в этом мире имеет твой долбаный смысл! — выкрикнул Атцуму, и в его голосе прозвучала настоящая, живая боль. — Может, мне просто нравится, когда все болит? Может, я ненавижу себя настолько, что получаю от этого кайф? Тебе это понятно, Саку а? Или твой мозг не может обработать такую уродливую данность? Он ждал, что Сакуса уйдет. Что пошлет его. Но Сакуса снова помолчал. Когда он заговорил, его голос был тише. — Нет, — сказал он. — Не понимаю. Это нелогично. Атцуму медленно поднялся на ноги. Ноги дрожали, но держали. Он спустил воду, смывая следы своего позора, и открыл дверь. Сакуса стоял снаружи. Он не прислонился к стене, не делал вид, что занят чем-то еще. Он просто стоял и смотрел на Атцуму. Его темные глаза были такими же аналитическими, как всегда, но в них не было привычного презрения. Было… наблюдение. И что-то еще, чего Атцуму не мог определить. Атцуму выглядел ужасно. Лицо было серым, глаза запавшими и красными, волосы слиплись от пота. От него пахло рвотой. — Доволен? — сипло спросил Атцуму, пытаясь натянуть на себя остатки своего заносчивого обличья. — Увидел, что внутри у «гения»? Грязь и блевотина. Как тебе? Сакуса не ответил на выпад. Его взгляд скользнул по бледному лицу Атцуму, по его дрожащим рукам. — Ты проиграл один мяч, — повторил он. — Не войну. — Для меня это война! — голос Атцуму снова сорвался. Он прошел мимо Сакусы к раковине, включил ледяную воду и стал умываться, смывая с лица следы слез и позора. — Каждая игра. Каждая подача. Для меня это всегда война. Потому что если я проиграю… — Он замолчал, не в силах договорить. «…то я стану тем, кем меня всегда считали. Худшим. Ничтожеством». Сакуса наблюдал за ним. Он видел, как вода стекает по напряженной шее Атцуму, как сжимаются его пальцы на краю раковины. — Твои ожидания от себя несоразмерны с твоими возможностями, — произнес он наконец. — Никто не может быть идеальным всегда. Даже я. Это прозвучало так неожиданно, что Атцуму на секунду оторвал взгляд от своего отражения в зеркале и посмотрел на Сакусу. Тот стоял все так же прямо, но в его позе было какое-то очертание понимания. — Ого, — хрипло рассмеялся Атцуму. — Оми-Оми признал, что он не бог? — Я реалист, — поправил его Сакуса. — И реальность такова, что ты — лучший связующий в лиге. Даже сегодня. Даже с твоей… глупостью. Один провальный пас этого не изменит. Он повернулся и направился к выходу. — Автобус уезжает через десять минут. Решай, будешь ты здесь дальше заниматься самоуничижением или поедешь с командой. Дверь закрылась за ним. Атцуму остался один. Он смотрел на свое мокрое, изможденное отражение в зеркале. Слова Сакусы висели в воздухе. «Лучший связующий в лиге». Они не звучали как комплимент. Это была все та же констатация факта. Но почему-то именно это, сказанное тем, кто никогда не бросал слов на ветер, пронзило его глубже, чем любые слова поддержки от Бокуто или Хинаты. Он не получил помощи. Не получил сочувствия. Он получил холодный анализ его поведения. И странным образом, это было единственное, что он мог принять в этот момент. Потому что это не требовало от него ответных чувств. Не требовало, чтобы он что-то из себя изображал. Он вытер лицо бумажным полотенцем, скомкал его и выбросил. Он посмотрел на себя еще раз. Маска лежала где-то на полу, в луже воды и слез. Надевать ее обратно не было сил. Он вышел из туалета и направился к выходу. Его шаги были неуверенными, но он шел. Он не знал, что будет дальше. Не знал, как он будет жить с этим провалом, с этой болью. Но он знал одно: Сакуса Киёми видел его. Видел не маску, не клоуна, не гения. Видел ту самую, сломленную, униженную, уродливую правду. И не отвернулся.

***

Город горел. Не в огне, а в свете. Тысячи фонарей, неоновых вывесок и фар проножащихся машин сливались в бесконечную, сверкающую реку, которая текла куда-то вдаль, к темному горизонту. С моста Осаки это зрелище было одновременно захватывающим и подавляющим. Каждый огонек — чья-то жизнь, чей-то дом, чье-то счастье. А он стоял на холодном бетонном мосте, отдаленном от всего этого великолепия узкой полоской пустоты, и чувствовал себя самым одиноким существом во всей этой огромной вселенной. Проигрыш «Adlers» был три дня назад. Сорок восемь часов. Две тысячи восемьсот восемьдесят минут. Каждая из них тянулась с вязкой, мучительной медлительностью, будто время решило над ним специально подшутить. Команда, что удивительно, не пала духом. Не винила. Тренер Фостер на разборе полетов говорил что-то о «совокупности факторов» и «работе над ошибками». Капитан Мейан хлопал всех по плечам своим тяжелым, уверенным движением и говорил: «Головы выше, парни. Это всего лишь одна игра. Мы вернемся сильнее». Даже Бокуто, обычно такой шумный в своем отчаянии, на этот раз был тихо сосредоточен. Он подошел к Атцуму после того разбора и просто ткнул его кулаком в плечо. — Ничего, Мия. В следующий раз мы им так ввалим, что их правнуки будут чувствовать. Они все делали вид, что верят в его маску. Что его «всегда-на-высоте-гений» просто немного приуныл. Они ждали, когда он снова начнет строить из себя клоуна, раздавать дурацкие прозвища и уверять всех, что он — пуп земли. И он... он старался. Он улыбался. Кивал. Вставлял в разговоры свои коронные: «Да я просто дал им фору, чтобы не скучно было!» или «Гении должны иногда проигрывать, чтобы простые смертные не расстраивались». Он даже устроил дурацкое соревнование с Бокуто, кто быстрее съест порцию адски острой лапши (и проиграл, потому что его истощенный желудок взбунтовался после первой же ложки). Но внутри все было иначе. Внутри был похоронный звон. Громкий, монотонный, неумолимый. Он звучал в такт его сердцу, в такт шагам, в такт дыханию. «Недостаточный. Не справился. Подвел. Худший». Каждое их ободряющее слово было похоже на удар хлыста. Каждый понимающий взгляд — на прижигание раны. Они были так добры. Так готовы простить. И это доказывало лишь одно: они не понимали. Не понимали, что он не заслуживал прощения. Что его ошибка была не случайностью, а закономерностью. Естественным итогом всей его жизни. Он был бракованным товаром с самого начала. Неправильным близнецом. Вечной тенью. И все его попытки вырваться из этой тени, стать лучше, стать идеальным — привели его сюда. На этот мост. К этой холодной, бетонной кромке. Мысли текли лениво, словно густой, черный сироп. Он вспоминал детство. Мамин голос: «Почему не первый? Осаму-то смог». Папину газету, за которой он прятался от разочарования в собственном сыне. Осаму... его солнечного, правильного брата, который сейчас, наверное, закрывал свой ресторан, обсуждая с Суно успешный день. У них была жизнь. Настоящая. А у него? Комната в общежитии, пахнущая потом и кровью. И волейбол. Единственное, что у него получалось. И то — недостаточно хорошо. Всегда недостаточно. Он посмотрел вниз. Река огней текла и там, внизу. Машины. Крошечные, игрушечные. Они мчались куда-то по своим важным делам. Никто в них не смотрел наверх. Никто не видел его, стоящего на краю. «Им все равно, — подумал он с странным, отстраненным спокойствием. — Никому нет дела. Если я исчезну, мир даже не дрогнет. Произойдет небольшая административная заминка. Они найдут нового сеттера. Родители вздохнут с облегчением. Осаму... Осаму, может, и погрустит немного. Но потом жизнь пойдет дальше». Эта мысль была не горькой, а освобождающей. Он был ничем. Пылинкой. И сейчас он мог перестать ею быть. Перестать чувствовать эту вечную, изматывающую боль в груди. Этот постоянный страх, что его раскусят. Это тяжелое, свинцовое бремя самоненависти. Он сделал шаг вперед. Пятки свисли над бездной. Ветер, игравший до этого в его волосах, теперь яростно рвал их, словно пытаясь оттащить назад. Он зажмурился. «Просто еще один шаг. Всего один. И все закончится». В его голове промелькнули лица. Бокуто с его дурацкой, счастливой улыбкой. Хината с горящими глазами. Капитан Мейан. Тренер Фостер... И Сакуса. Его холодные, анализирующие глаза. «Ты выглядишь как загнанная лошадь». «Это иррационально». «Ты — лучший связующий в лиге». Ложь. Все это была ложь. Удобная ложь. Он наклонился вперед, перенося вес тела на носки. Сердце заколотилось, вырываясь из груди, прощаясь с этим миром. Сейчас... — Если ты собираешься это сделать, убедись, что приземлишься головой вниз. Шансы выжить с высоты этого моста при падении на ноги составляют примерно 4%. На спину — около 12%. Голова вперед — почти стопроцентная гарантия. Голос был ровным, безразличным, лишенным каких либо эмоций. Он прозвучал прямо у него за спиной, нарушая оглушительную тишину его личного ада. Атцуму замер. Весь его организм, уже настроившийся на смерть, с пронзительным скрежетом вернулся в реальность. Он не оборачивался. Не мог. — Убирайся нахуй, Сакуса, — просипел он, и его голос прозвучал хрипло и неслышно в шуме ветра и города. Шаги. Негромкие, уверенные. Сакуса подошел вплотную, остановившись в паре метров сзади. — Самоубийство — это самый неэффективный, эгоистичный и глупый способ решения проблем. Ты уничтожаешь инструмент. Единственный инструмент, который у тебя есть. Без возможности его починки или замены на аналогичный. Атцуму медленно, очень медленно обернулся. Ноги дрожали, подкашиваясь. Он смотрел на Сакусу, который стоял, засунув руки в карманы темной ветровки, его лицо было освещено мерцающим неоном с вывески где-то внизу. Он был без маски. И выглядел... обычным. Не злым, не испуганным, не сочувствующим. Просто присутствующим. — Какого хуя ты здесь? — выдохнул Атцуму. Внутри все закипало. Ярость, стыд, унижение. Этот человек видел его снова. В самый уродливый, самый неприкрытый момент его жизни. — Я бегал, — ответил Сакуса, как будто это было самым очевидным ответом в мире. — И увидел тебя. Подумал, что это очередная твоя идиотская выходка. Но твоя поза… указала на более серьезные намерения. — А ты не подумал, что просто пройти мимо? — голос Атцуму срывался, в нем проступали слезы, которых он так стыдился. — Зачем ты вообще лезешь? Чтобы еще раз напомнить мне, какой я никчемный? Что я «ненужный» или «легко заменимый»? Я и так это знаю! Сакуса склонил голову набок, словно изучая редкий вид насекомого. — Ты не никчемный. Ты — наш сеттер. Ты совершил ошибку. Одна ошибка не отменяет всех предыдущих достижений. — Какая тебе, блять, разница до нашей команды?! — закричал Атцуму, и его крик был подхвачен ветром и унесен в ночь. — Я сейчас умру! Ты это понимаешь? УМРУ! Мне плевать на команду! Мне плевать на волейбол! Мне плевать на твои долбаные речи! Он снова повернулся к пропасти, его тело сжалось в готовности к прыжку. Руки бессильно повисли по бокам. — Тогда прыгай, — раздался сзади все тот же спокойный голос. Атцуму вздрогнул всем телом. — Если ты настолько ничтожен, как ты утверждаешь, то твое решение логично. Но ответь мне сначала на один вопрос. Атцуму не отвечал. Он просто стоял, глядя вниз на огни, которые теперь казались ему не освобождением, а насмешкой. — За что ты тогда так отчаянно цеплялся за все эти годы? — спросил Сакуса. Его голос потерял оттенок чистой аналитики, в нем появилась какая-то странная, неуловимая твердость. — Зачем ты вставал в ранищу, чтобы тренироваться, когда все спали? Зачем ты доводил себя до изнеможения на каждой тренировке? Если ты всего лишь «ничтожество», зачем ты потратил столько сил, чтобы стать лучшим связующим, которого я когда-либо видел? Слезы, наконец, хлынули из глаз Атцуму. Горячие, горькие, неконтролируемые. Они текли по его щекам и капали в темноту. — Потому что... потому что я должен был, — простонал он. — Иначе... иначе зачем я? — Неправильный вопрос, — парировал Сакуса. Он сделал шаг ближе. Теперь он стоял в полуметре от него. Атцуму чувствовал его присутствие спиной, как тепловую волну. — Вопрос не в том, «зачем ты», а в том, «кто ты». И ответ на него — не «ничтожество». Ответ — Атцуму Мия. Сеттер «MSBY Black Jackals». Человек, который борется с… внутренними проблемами… и проигрывает. Как и все. — Я не хочу больше бороться, — прошептал Атцуму, и в его голосе слышалась детская, беспомощная усталость. — Я так устал, Сакуса. Я так сильно устал. Он больше не стоял на носках. Он просто висел над пропастью, держась на грани инерцией и остатками воли. — Я знаю, — тихо сказал Сакуса. — Усталость — это логичное следствие твоего образа жизни. Но ее лечат сном и пищей, а не суицидом. Он помолчал, а затем добавил, и его голос снова стал жестким, практичным: — Сейчас ты сделаешь шаг назад. Потому что, если ты прыгнешь, мне придется давать показания полиции, писать объяснительные и пропускать тренировки. Это создаст ненужные организационные трудности для всей команды. А я этого не хочу. Атцуму издал звук, средний между рыданием и смешком. Это было так нелепо. Так по-сакусовски. — Ты... ты настоящий ублюдок, знаешь ли? — выдохнул он, но в его голосе уже не было злости. Была лишь бесконечная, всепоглощающая усталость. — Меня часто в этом обвиняют, — согласился Сакуса. — Теперь шаг назад, Мия. И Атцуму послушался. Не потому, что внезапно полюбил жизнь. Не потому, что увидел в ней свет. А потому, что у него не осталось сил даже на то, чтобы ослушаться этого дурацкого приказа. Он сделал шаг. Не назад, а в сторону на твердую, надежную поверхность тротуара. Его ноги подкосились, и он грузно рухнул на колени, а затем на спину, уставившись в задымленное, оранжевое от городского света небо. Он лежал и просто дышал, чувствуя, как бетон холодит его спину через тонкую ткань куртки. Сакуса стоял над ним, заслоняя собой часть неба. Он смотрел на Атцуму своим привычным, аналитическим взглядом. — Встань. Здесь грязно. Микробов больше, чем в раздевалке. — Отстань, — буркнул Атцуму, закрывая глаза. Слезы высыхали на его щеках, оставляя стянутые, соленые дорожки. Дрожь, которую он чувствовал все эти дни, наконец начала утихать, сменяясь тяжелым, свинцовым онемением. Он слышал, как Сакуса вздыхает — не раздраженно, а так, будто столкнулся с особенно вредным ребенком. Послышался шелест ткани. Сакуса присел на корточки рядом с ним. — Твой побег сюда и попытка самоубийства — это попытка контроля, — заговорил он, как профессор, читающий лекцию. — Ты не смог контролировать исход матча. Но ты можешь контролировать этот момент. Свой уход. Это последний акт твоего долбоебизма. И он такой же ебнутый, как и все предыдущие. Атцуму молчал. Он был слишком измотан, чтобы спорить. — Ты ошибся, — продолжал Сакуса. — Один пас. В одном матче. Это нормально. Ее нужно принять, осознать, исправить и двигаться дальше. Не убивать себя. — Это не про один пас... — тихо сказал Атцуму, глядя в небо. — Это... все. Вся моя жизнь. Я всегда был вторым. Худшим. Неправильным. И я думал, что волейбол... что он все исправит. Что если я буду лучшим, меня наконец-то... — он замолчал, не в силах договорить. — Увидят? — закончил за него Сакуса. Атцуму кивнул, не глядя на него. — Тебя видят, — сказал Сакуса. Атцуму повернул голову, чтобы посмотреть на него. Сакуса смотрел на него прямо, его темные глаза были серьезны. — Я вижу тебя. Я вижу твои ошибки. Я вижу твои поступки. Я вижу, как ты надеваешь эту дурацкую маску клоуна каждый день. Я вижу, как ты изводишь себя тренировками. Я вижу, как ты не ешь. Я все это вижу. Ты — самый нелогичный, раздражающий и при этом самый талантливый человек из всех, кого я знаю. Атцуму смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. В том, что сказал Сакуса не было ни капли лжи. Ни капли жалости. Была только правда. И эта правда была... нужной для Атцуму. — Ладно, — прошептал он наконец. — Ты все сказал? Можно я теперь тут просто полежу и помру от стыда? — Нет, — Сакуса поднялся. — Потому что сейчас ты встанешь, и мы пойдем назад. И ты поешь. Потому что твой организм на грани, и завтра у нас тренировка. — Я не голоден. — Это не имеет значения. Ты будешь есть, потому что это необходимо. Я прослежу. Атцуму снова издал этот смех-всхлип. Он медленно, с трудом, поднялся на ноги. Колени дрожали. Горло сжато. Мир все еще казался враждебным. Но тот оглушительный звон в ушах... он стих. Сменился тихим, усталым гулом. Он посмотрел на Сакусу. Тот стоял, ожидая, его лицо снова было бесстрастным. — Ты никому не скажешь? — тихо спросил Атцуму. Сакуса поднял одну бровь. — Какой в этом смысл? Это создаст ненужный шум и нарушит дух команды. Мне это невыгодно. Это останется между нами. Атцуму кивнул. Он мог принять и это. Секрет, хранимый не из дружбы, а из необходимости. Они пошли обратно, к общежитию. Не рядом, но и не далеко друг от друга. Молча. Атцуму шел, опустив голову, чувствуя, как с каждым шагом тяжесть в груди понемногу сменяется пустотой. Не той, ужасающей пустотой отчаяния, а просто... усталостью. Огромной, всепоглощающей усталостью. Сакуса привел его в небольшую, открытую допоздна забегаловку неподалеку. Он заказал два бенто с рисом и не острой курицей. Атцуму сидел, уставившись в стол, но когда еду поставили перед ним, он, повинуясь тому же безразличному приказу, что звучал у него в голове голосом Сакусы, взял палочки и начал есть. Первый кусок встал в горле комом. Второй прошел легче. К третьему его желудок, наконец, проснулся и потребовал еще. Он ел молча. Сакуса сидел напротив, не притрагиваясь к своей еде, и смотрел в окно, как будто это была самая обычная вещь — сидеть в три часа ночи с недосамоубийцей и смотреть, как он жует. Когда Атцуму закончил, он отодвинул тарелку. Он чувствовал себя немного... более реальным. Тело, получившее пищу, перестало быть просто призраком. — Ладно, — сказал он, не глядя на Сакусу. — Я поел. Ты доволен? Сакуса никак не среагировал на эту фразу, расплатился, даже не посмотрев на счет, и они вышли. У входа в общежитие они остановились. Коридор был пуст и тих. — Спасибо, наверное, — пробормотал Атцуму в пол. — Не за что, — ответил Сакуса, направляясь в сторону комнаты. — Я действовал в собственных интересах. Атцуму остался один в тихом коридоре. Он не чувствовал себя счастливым. Не чувствовал себя спасенным. Он чувствовал себя... увиденным. Не тем, кем он притворялся, и не тем уродцем, которым он был внутри. А каким-то третьим. Сложным. Бракованным, но... существующим. Он зашел в свою комнату, закрыл дверь и прислонился к ней. Впервые за долгие-долгие месяцы он не потянулся к лезвию. Не полез в ящик. Он просто стоял и смотрел в темноту.