Часть 5

Возвращение в привычный ритм после того провального матча с «Schweiden Adlers» было похоже на попытку натянуть старую, севшую майку, которая когда-то сидела идеально, а теперь где-то жала, где-то висела мешком. Но…Атцуму старался. Боже, как он старался. Уже через день после той ночи на мосту он снова был в зале. Первым. Как и полагается «гению». Его улыбка, та самая, ослепительная и наглая, снова застыла на лице, но уже прочнее, ярче, никто ничего не должен заметить. Он шутил, хлопал всех по спинам, раздавал дурацкие прозвища и с пеной у рта доказывал, что проигрыш — это просто небольшая заминка на пути великого Атцуму Мии к безраздельному владычеству над волейбольным миром. — Смотри-ка, Тцуму вернулся, — Бокуто, разминавшийся рядом, буквально сиял, видя, что его сеттер снова в строю. — Уже придумал, как нам в следующей игре мозги запудрить? — Еще бы! — Атцуму щелкнул его по лбу, заставляя того хохотнуть. — План простой: я бросаю мяч, ты его бьешь. Гениально, правда? Даже твои туповатые мозги должны это понять. — Эй! — возмутился Бокуто, но тут же рассмеялся. Хината, услышав этот разговор, подскочил к ним, его глаза горели. — Атцуму-сан! Мы сегодня отрабатываем ту связку? Ту, что вы вчера на схеме показывали? — Ага, солнышко, — Атцуму потрепал его по рыжим волосам. — Сегодня будем доводить ее до ума. Чтобы в следующий раз Тобио-чан плакал от зависти в углу. Со стороны все выглядело идеально. Старый добрый Атцуму. Шумный, самоуверенный, немного заносчивый, но чертовски талантливый. Команда вздохнула с облегчением. Даже тренер Фостер, наблюдавший за ним внимательным, но ненавязчивым взглядом, одобрительно кивнул. Кризис миновал. Их связующий был снова на высоте. Игра у Атцуму и правда вернулась. Его пасы снова были не просто точными, а пронизанными той самой, почти магической интуицией, которая позволяла ему читать партнеров как открытую книгу. Он снова стал тем мозгом и сердцем «Black Jackal», без которого команда была просто группой талантливых, но разрозненных игроков. Но внутри... внутри все было не так радужно. Тот разговор на мосту, эти слова Сакусы, что висели в воздухе его сознания тяжелыми, необтесанными глыбами —они… что-то сдвинули. Не излечили, нет. Скорее, вскрыли нарыв, обнажив рану, которую теперь нельзя было просто игнорировать. Он больше не стоял на краю пропасти в буквальном смысле. Но пропасть никуда не делась. Она была внутри, и он балансировал на ее краю каждый день, каждый час. Привычка — страшная сила. Привычка к боли. К контролю через саморазрушение. Она не исчезла по взмаху волшебной палочки только потому, что один угрюмый идиот в три часа ночи прочитал ему лекцию об его эгоизме по отношению к команде (будто он этого не знает) и о нерациональности его поступка. Голод, например. Тело, получившее ту ночью хоть какую-то пищу, сначала взбунтовалось и требовало еще. Но мозг, его собственный, извращенный мозг, кричал, что это слабость. Что он не заслужил. Что он снова становится мягким, рыхлым, обычным. Что его тело — это враг, которого нужно усмирить. Он снова начал пропускать приемы пищи. Сначала незаметно. Оставил половину завтрака. Потом просто пил воду за обедом, болтая с командой и делая вид, что уже поел. Вечером, когда все шли ужинать, он говорил, что устал, и прятался в своей комнате. И лезвие... О, да. Лезвие. Его старый, верный друг. Оно ждало его в дальнем ящике, холодное и родное. Теперь, после того как Сакуса грубо вломился в его приватный ад, сессии с ним стали другими. Раньше это было просто наказание, способ заглушить внутренний шум. Теперь это было еще и доказательство. Доказательство самому себе, что он все еще тот самый, сломленный, что он не поддался, не стал «нормальным». Что он все еще может контролировать свою боль, даже если не может контролировать ничего другого. Он резал себя аккуратнее. Только предплечья, под самыми напульсниками, которые он теперь не снимал даже в душе. Новые линии ложились рядом со старыми, красные, уродливые на фоне белых толстых шрамов. Ритуал оставался неизменным: боль, кровь, минутное облегчение, перевязка, маска. Круг. Замкнутый, бесконечный круг. И в этот самый круг, в эту хрупкую, отчаянно защищаемую экосистему его личного ада, начали пробиваться странные ростки чего-то нового. Чего-то, чего он боялся больше, чем боли. Чувств. Все началось с малого. С того, что он стал ловить себя на мысли, что ищет в зале взгляд Сакусы. Не анализирующий, оценивающий взгляд, а просто... взгляд. И Сакуса, черт возьми, часто смотрел на него. Уже не с тем холодным безразличием, а с каким-то... недоумением. Однажды после изматывающей тренировки они случайно столкнулись в дверном проеме, выходя из зала. Плечо к плечу. Атцуму отшатнулся, как от удара током, извинившись какой-то дурацкой шуткой. Сакуса же просто остановился и посмотрел на него. Не сквозь него, а на него. — Ты сегодня был быстр, — сказал Сакуса просто. Без подтекста. — Я... ага, — брякнул Атцуму, почувствовав, как глупая улыбка расползается по его лицу сама по себе. — Стараюсь для тебя, принц. Сакуса не фыркнул и не ушел. Он кивнул и прошел мимо. А Атцуму остался стоять, с тупым недоумением ощущая, как по его щекам разливается краска. Идиот. Другой раз. Они сидели в общей гостиной, смотрели повторы матчей другой лиги. Атцуму, как обычно, развалился в кресле, болтая ногой и комментируя каждое действие с высоты своего «гениального» пьедестала. Сакусасидел напротив, в своей идеальной позе, и молчал. И вот, когда Атцуму выдал особенно язвительный комментарий в адрес связующего соперника, Сакуса вдруг сказал, не отрывая взгляда от экрана: — Его пас был медленнее твоего среднего показателя. Но выбор позиции был правильным. Атцуму замолк, ошарашенный. Это... это почти похоже на комплимент. Замаскированный, но все же. — Ну, я же гений, — пробормотал он в ответ, чувствуя себя нелепо. — Слишком громкий гений, — парировал Сакуса, и Атцумупоклялся, что уголок его рта дрогнул. Всего на чуть-чуть. Возможно, ему показалось. Эти маленькие, ничего не значащие для других моменты для Атцуму были как землетрясения. Они раскачивали почву под ногами. Потому что вместе с ними приходило осознание: ему нравится это внимание. Ему нравится, когда Сакуса смотрит на него. Не как на проблему или инструмент, а просто... смотрит. Ему нравился этот спокойный, ровный голос, произносящий его имя. Ему нравилось это странное, молчаливое присутствие, которое почему-то не давило, а наоборот, создавало какое-то... пространство. Тихое пространство, где он мог просто быть. Не гением. Не клоуном. Не худшим близнецом. А просто собой. Теми обломками, которыми он был. И это было ужасно. Потому что он знал, кто он такой. Он был обманщиком. Собранным на скорую руку фальшивкой, которая вот-вот развалится и покажет всем свое нутро — грязное, испещренное шрамами и полное ненависти. Мысли кружились в голове бесконечной каруселью. «Он тебя раскусит. Увидит, какой ты ненормальный. Увидит эти шрамы. Он смотрит на тебя только потому, что ты интересен ему как загадка. Как странный тип из команды. Как только он поймет, что внутри ничего нет, кроме боли и грязи, он отвернется. Как и все». Чем сильнее становились эти непрошеные чувства, тем яростнее он резал и голодал. Каждая новая мысль о Сакусе, каждый случайный взгляд через сетку на тренировке, каждый раз, когда он слышал его спокойный голос, — все это тут же отмечалось на его коже свежей, колющей болью. Наказание за слабость. Наказание за надежду. Наказание за то, что он посмел хотеть чего-то, чего он, по его же собственному мнению, не заслуживал. Однажды вечером, после особенно тяжелого дня, когда голод сводил желудок спазмами, а мысли о том, как Сакусасегодня поправил его при всех постановку руки при блоке (дотронулся до его запястья, всего на секунду, но Атцумупочувствовал это прикосновение как ожог), довели его до исступления, он заперся в ванной и устроил себе настоящую экзекуцию. Он не просто резал. Он буквально писал на коже. Выводил на коже целые узоры из ненависти. Руки дрожали, слезы заливали лицо, но он не останавливался. «Недостоин. Урод. Лгун. Сумасшедший. Недостоин. Недостоин. НЕДОСТОИН». Когда он закончил, его предплечья были покрыты свежими, сочащимися порезами. Он смотрел на это месиво и его трясло от отвращения и странного, извращенного удовлетворения. Вот он. Настоящий он. Он кое-как перевязал раны, натянул толстовку с длинными рукавами и выполз из ванной. Было уже поздно. Он не мог оставаться в комнате, в этих четырех стенах, которые видели все его падения. Он вышел в коридор, на цыпочках, стараясь не шуметь. И почти сразу же наткнулся на Сакусу. Тот стоял у кулера с водой, держа в руках пустой стаканчик. Он был в простых спортивных штанах и футболке, без своей привычной маски. Вид у него был... усталый. По-человечески усталый. Атцуму замер, как вор, пойманный на месте преступления. Сердце ушло в пятки. — О... Киеми. Не спалось? — его голос прозвучал хрипло. Сакуса повернулся. Его взгляд скользнул по Атцуму, и Атцуму почувствовал, как под толстой тканью толстовки загораются его свежие порезы. — Воды захотелось, — просто сказал Сакуса. Он налил себе стакан, отпил и посмотрел на Атцуму внимательнее. — А ты чего бродишь? — Да так... Воздуха не хватает, — соврал Атцуму, делая вид, что потягивается. — Гении, знаешь ли, должны проветриваться. Сакуса не ответил. Он просто стоял и пил воду, глядя на него. Тишина повисла между ними, густая и неловкая. Атцуму чувствовал, как его сковывает паника. Он должен был уйти. Сейчас же. — Ладно, я пойду... — он сделал шаг к своей комнате. — Постой. Атцуму застыл на месте. Сердце заколотилось где-то в горле. Сакуса отставил стаканчик. — С тобой все в порядке? Этот вопрос. Опять этот дурацкий, простой вопрос. От Бокуто или Хинаты он отделался бы шуткой. Но от Сакусы... от Сакусы он прозвучал как обвинение. — Конечно! — Атцуму засмеялся, и звук вышел резким и фальшивым. — Лучше не бывает! Просто... энергия бьет ключом, знаешь ли. Не могу усидеть на месте. Он видел, как Сакуса слегка нахмурился. Его темные глаза, обычно такие ясные, сейчас были полны того самого недоумения. — Ты странно себя ведешь последние дни. — Я всегда странно себя веду! — парировал Атцуму, чувствуя, как паника сжимает его горло. «Он знает. Он что-то подозревает». — Это моя фишка! Я же клоун, дурак, самовлюбленный болван! Ты же сам так говорил! Он почти кричал. Он не мог себя контролировать. Сакуса смотрел на него, и в его взгляде не было ни злости, ни раздражения. Было... что-то еще. Что-то, что Атцуму не мог распознать. — Я не это имел в виду, — тихо сказал Сакуса. — А что ты имел в виду, Сакуса? — голос Атцуму снова сорвался. Он был на грани. Еще секунда, и он либо расплачется, либо начнет орать. — Что я должен делать? Ходить как ты? Молчать, все считать и смотреть на всех свысока? Извини, не могу! Я не такой, как ты! Я не идеальный! Он тяжело дышал, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль от свежих порезов под повязкой была острой и живой, напоминая ему, кто он есть. Сакуса не ответил сразу. Он перевел взгляд на свои руки, потом снова на Атцуму. — Я никогда не считал тебя дураком, — произнес он наконец. Его голос был тихим, но четким. — Раздражающим — да. Громким — безусловно. Но не дураком. И... — он запнулся, что было для него крайне нехарактерно, — ...я не считаю себя идеальным. Атцуму смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. Все его существо было одним большим, зияющим нервом. — Ладно, — Сакуса вздохнул, словно сдаваясь. — Иди спать, Мия. Завтра тренировка. Он развернулся и пошел к своей комнате. Атцуму смотрел ему вслед, чувствуя, как по его щекам катятся предательские слезы. Он быстро смахнул их и, почти бегом, рванул к своей двери. Заперевшись, он прислонился к ней спиной и медленно сполз на пол. Дрожь была такой сильной, что его зубы стучали. Он обхватил себя руками, чувствуя под тканью влажность от просочившейся крови. Он ненавидел себя. Ненавидел за эти слезы. За эту слабость. За то, что позволил этим чувствам подобраться так близко. За то, что хотел, чтобы Сакуса остался. Чтобы поговорил. Чтобы... он даже не знал, чтобы что. Он посмотрел на свои забинтованные запястья. Боль была его единственной причиной жить. Единственной правдой в этом мире лжи, который он сам и создал. И теперь, когда в его жизнь ворвалось что-то новое, что-то теплое и пугающее, он цеплялся за эту боль как утопающий за соломинку. «Недостоин», — прошептал он в темноту, прижимаясь лбом к холодной двери. — «Недостоин любви. Недостоин даже простого внимания». А где-то глубоко внутри, под всеми этими слоями ненависти и боли, жил крошечный, испуганный мальчик, который просто хотел, чтобы кто-то увидел его настоящего и не отвернулся. Но Атцуму давно закопал этого мальчика так глубоко, что уже и сам не верил, что тот когда-нибудь сможет выбраться на свет.     

***

Тишина после ухода Сакусы была оглушительной. Не просто отсутствие звука, а какая-то густая, давящая пустота, в которой звенело в ушах. Атцуму сполз по двери на пол, подтянул колени к груди и сидел так, прислушиваясь к тому, как его собственное сердце медленно успокаивается. Всего пару минут назад оно колотилось где-то в горле, а сейчас превратилось в глухой, усталый стук где-то глубоко внутри. Словно мотор, который вот-вот заглохнет. Слова Сакусы висели в воздухе, как призраки, и от них не было спасения. «Я не считаю тебя дураком». «Я не считаю себя идеальным». Каждое слово отдавалось странным эхом в его пустой голове. Почему? Почему он вообще это сказал? Неужели просто из жалости? Он провел ладонями по лицу, смахивая остатки предательской влаги с ресниц. Руки дрожали. Всегда дрожали в такие моменты. «Идиот, — прошипел он сам себе, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Полный, безнадежный идиот». Зачем он полез на рожон? Зачем позволил этим дурацким, никому не нужным чувствам вырваться наружу? Теперь Сакуса точно знал. Знает, что с ним что-то не так. Не просто подозревает, он видел эту жалкую истерику вблизи, видел его слезы, его слабость. Теперь в его глазах Атцумунавсегда останется этим сломанным психом. Внутри все горело. И не только свежие, саднящие полосы на предплечьях, которые ныли под толстой тканью толстовки. Тело горело от стыда. От страха, холодного и липкого. И от этой чертовой, необъяснимой и такой неуместной надежды, что пробивалась сквозь толстый слой льда его самоненависти. Словно первый росток сквозь асфальт — хрупкий, но живучий. А что, если он и правда... не отшатнется? С горем пополам он поднялся с пола. Тело отзывалось на каждое движение тупой, знакомой болью — и от сегодняшней изматывающей тренировки, и от ночного «ритуала», который должен был помочь, но лишь оставил новое чувство опустошения. Подойдя к раковине, он с силой плеснул в лицо холодной воды, пытаясь смыть и остатки сна, и следы нервного срыва. Капли стекали по шее под футболку, заставляя вздрогнуть. Он медленно поднял голову и посмотрел в зеркало. И от этого зрелища стало по-настоящему страшно. На него смотрел не «гений Атцуму Мия», не клоун и душа компании. Нет. В отражении был какой-то изможденный парень с мокрыми прядями волос, прилипшими ко лбу, с красными, уставшими глазами и темными синяками под ними. Маска, которую он носил каждый день, лежала где-то на полу, разбитая вдребезги. И надевать ее обратно... просто не было сил. Не было желания притворяться. «Ладно, — подумал он с горькой, кривой усмешкой, глядя в глаза своему отражению. — Ладно. Сегодня живу без маски. Один день. Посмотрим, что из этого выйдет. Посмотрим, выдержит ли кто-нибудь настоящее меня». Удивительно, но мир не рухнул. Тренировка на следующий день прошла... нормально. Как ни в чем не бывало. Он не клоуничал сверх меры, не старался быть душой компании, не выдавливал из себя свой знаменитый громовый хохот. Он просто работал. Молча, сосредоточенно. Отдавал пасы — четкие, выверенные. Бегал по площадке, чувствуя, как горят мышцы, но на этот раз это была приятная, чистая усталость, а не изнеможение до тошноты. Принимал мячи, и даже когда не получалось с первого раза, он не рвал на себе волосы, а просто сжимал зубы и готовился к следующему. Его игра была собранной, даже немного отстраненной, но очень эффективной.  Бокуто пару раз покосился на него с недоумением. — Мия, ты чего такой тихий? Голова болит? — Запас энергии коплю. — отмахнулся Атцуму, но без привычного залихватского смеха. — Для великих дел. Хината, казалось, вообще ничего не заметил. Он был поглощен отработкой новой атаки, и его неудержимая энергия, как обычно, заражала всех вокруг. Капитан Мейанкивнул ему одобрительно после удачной комбинации. Все было как всегда. И в то же время все было по-другому. Потому что теперь был Сакуса. Атцуму ловил его взгляд. Чаще, чем хотелось бы. И каждый раз его сердце делало глупый кульбит. Сакуса не пялился на него, не пытался заговорить. Но его присутствие Атцумучувствовал кожей. На разминке, когда они бежали круг по залу, Сакуса оказался рядом. Не специально, просто так вышло. Их плечи почти соприкоснулись, и Атцумупочувствовал, как по его спине пробежали мурашки. «Держись в стороне, придурок», — мысленно выругал он сам себя, но замедлить шаг не смог. Во время упражнений на блок Сакуса встал с ним в пару. Это была обычная ситуация, ничего личного. Но когда Атцуму прыгнул, чтобы поставить блок, а Сакуса в ту же секунду пошел на обманный удар, их взгляды встретились на долю секунды над сеткой. Темные, сосредоточенные глаза Сакусы были такими ясными и четкими, что Атцумуна миг забыл, что нужно делать. Мяч пролетел мимо. — Концентрируйся, Мия, — ровным голосом сказал Сакуса, приземляясь. — А ты не мешай, Сакуса, своими гипнотическими глазами, — буркнул Атцуму в ответ, чувствуя, как краснеет. Идиот. Совершенный идиот. Сакуса в ответ лишь хмыкнул, и Атцуму снова показалось, что уголок его губ дрогнул. Черт возьми, он, наверное, сходит с ума. После тренировки, когда все потными и довольными валились в раздевалку, Атцуму получил сообщение. Сердце екнуло — а вдруг? Но нет. Это был Осаму. «Атцуму. Как ты?» Просто. Без лишних слов. Как всегда. Атцуму замер с телефоном в руке. Он не звонил брату уже пару недель. Слишком боялся, что тот что-то услышит в его голосе. Увидит сквозь экран. Осаму всегда был немного проницательнее, чем казалось. Он вышел из шумной раздевалки в тихий коридор и набрал номер. — Алло, — голос Осаму был спокойным, немного усталым. Фоном слышались приглушенные звуки кухни — звон посуды, голоса. Его ресторан. — Брат! — Атцуму натянул на лицо свою самую широкую, самую беззаботную улыбку, надеясь, что она передастся и по голосу. — Жив-здоров! Скучаешь по своему гениальному близнечу?    На другом конце провода пауза. — Ага. У тебя голос какой-то странный. Устал? — Да я всегда такой странный! Ты же знаешь. Только что размялись немного, знаешь, по-взрослому. Соперники потом будут плакать. Он говорил быстро, слишком громко, заливаясь своим фальшивым смехом. Внутри все сжималось. Он так хотел просто поговорить. Услышать родной голос. Пожаловаться, как в детстве, когда Осаму был его единственным союзником. Сказать: «Брат, мне так плохо. Я не знаю, что делать». Но слова застревали в горле комом. — У нас тут новый поставщик морепродуктов нашелся, — перевел тему Осаму, и Атцуму с облегчением ухватился за эту соломинку. — Качество — огонь. Вчера Суна пробовал нового гребешка в соусе мисо, чуть язык не проглотил. — Рентаро? — Атцуму не смог сдержать легкой усмешки. — Он еще что-нибудь может проглотить, кроме твоей еды? — Тцуму, — голос Осаму стал предупредительным. — Да ладно, шучу я! Рад за вас. Правда. — И он действительно был рад. Правда. Просто эта радость была приправлена щепоткой старой, знакомой горечи. У Осаму была жизнь. Настоящая. С работой, которая ему нравилась, и с парнем, который, кажется, его действительно любил. А у него... что у него было? Комната в общежитии и ворох психологических проблем. Они поговорили еще минут пять о пустяках — о родителях, о новых меню в ресторане, о последней игре «Black Jackel», которую Осаму смотрел по телевизору. И все это время Атцуму чувствовал, как по его спине ползет холодок тревоги. Знакомое, липкое чувство, которое сжимало горло и заставляло сердце биться чаще. Ему нужно было закончить разговор. Прямо сейчас. — Ладно, брат, я побежал! — перебил он Осаму на полуслове. — Там Бокуто обещал показать мне свой новый удар, а то он без моего надзора опять что-нибудь сломает. — Стой, Атцуму... — начал Осаму, но Атцуму уже не слушал. — Передавай привет Рентаро! Целую! — Он бросил трубку, словно это была раскаленная монета. Он прислонился лбом к прохладной стене, пытаясь отдышаться. Тревога накатывала волнами, горячими и холодными. «Все хорошо, — пытался он убедить себя. — Все нормально. Просто поговорил с братом. Все отлично». Но тело не обманешь. Руки дрожали. В груди было тесно. Ему нужен был контроль. Сейчас. Он почти бегом вернулся в свою комнату, щелкнул замком и, не включая свет, прошел прямиком в ванную. Ритуал был отлажен до автоматизма. Ящик. Лезвие. Закатанный рукав. Его предплечья были ужасным зрелищем. Лоскутное одеяло из старых белых шрамов и свежих красных полос. Чистого места почти не оставалось. Он прижал холодный металл к коже чуть выше запястья. Дыхание перехватило. «Вот оно. Настоящий ты. Слабый. Ненормальный. Не способный даже на нормальный разговор с собственным братом». Он надавил. Острая, знакомая боль пронзила нервные окончания, на секунду затмив собой весь внутренний хаос. Он провел линию. Быстро. Четко. Капля крови выступила и покатилась вниз. Облегчение. Мгновенное, горькое, отрезвляющее облегчение. Он сидел на холодном кафеле и смотрел, как кровь медленно сочится из пореза, чувствуя, как паника отступает, сменяясь тяжелым, апатичным спокойствием. Так было проще. Боль была проще, чем все эти дурацкие, непонятные чувства к Сакусе. Проще, чем вина перед братом. Проще, чем страх перед будущим. На следующий день Сакусу словно подменили. Он не стал вдруг душой компании, нет. Он остался самим собой — немного отстраненным, прямым, помешанным на чистоте. Но в его поведении по отношению к Атцуму появилась какая-то... настойчивость. Например, за завтраком. Атцуму, как обычно, отодвинул тарелку с омлетом, делая вид, что пьет сок. Сакуса, сидевший напротив, поднял на него взгляд. — Ты что, опять на своей «диете гения»? — спросил он без предисловий. Его голос был ровным, но в нем слышалась легкая насмешка. — Ага, — буркнул Атцуму. — Мозгу нужна легкость. — Мозгу нужна глюкоза, — парировал Сакуса. — Иначе твои пасы будут тормозить. Как вчера на блоке. Атцуму вспыхнул. — Это ты мне мозг заморочил! — Я просто констатировал факт. Ешь. И Сакуса продолжил спокойно доедать свой завтрак, как будто не сказал ничего особенного. Атцуму смотрел на него, разинув рот. Что это было? Забота? Вряд ли. Просто... раздражение из-за его глупой ошибки? Да, скорее всего. Но почему-то он потянулся к тарелке и съел несколько кусочков омлета. Такие мелкие стычки стали происходить все чаще. Сакусакак будто взял его под прицел. Если Атцуму оставался после тренировки один, чтобы «поработать над подачей», через пятнадцать минут рядом появлялся Сакуса с каким-нибудь замечанием. — Ты слишком закидываешь корпус. Будешь терять равновесие. — Твоя рука на миллиметр не там. — Хватит, ты уже сделал сто пятьдесят подач. Дальше — только во вред. Атцуму ворчал, огрызался, но... слушался. Потому что Сакуса никогда не говорил просто так. Его замечания всегда были по делу. И потому что в глубине души ему... нравилось это внимание. Нравилось, что кто-то заметил его исчезновения, его переутомление. Даже если этот кто-то был самым невыносимым засранцем в команде. Однажды вечером команда собралась в общей гостиной играть в Mario Kart. Хаос стоял невообразимый. Бокутоорал каждый раз, когда его сбивали с трассы, Хинатапытался использовать какие-то невероятные тактики, которые заканчивались провалом, а Акааши с невозмутимым видом всех обыгрывал. Атцуму сидел в стороне, на полу, прислонившись к дивану, и делал вид, что ему весело. На самом деле, он чувствовал себя чужим на этом празднике жизни. Его снова начала накрывать тревога. Слишком громко. Слишком много людей. Сакуса сидел в кресле с книгой, явно игнорируя весь этот балаган. Но в какой-то момент он поднял взгляд и посмотрел прямо на Атцуму. Потом встал, подошел к холодильнику, достал две банки холодного чая и, проходя мимо, молча поставил одну из них перед Атцуму. Атцуму смотрел на банку, потом на уходящую спину Сакусы. Просто. Без слов. Без подтекста. Прохладная банка была маленьким якорем в бушующем море его паники. Он взял ее, и ледяное прикосновение, кажется, немного привело его в чувство. Позже, когда все начали расходиться, они снова оказались рядом у раковины, куда Атцуму понес свою пустую банку, чтобы выкинуть. — Спасибо за чай, — пробормотал Атцуму, уставившись в стену, как будто там были ответы на все его вопросы. — Не за что. Он все равно бы пропал, — Сакусасполаскивал свою кружку с такой обстоятельностью, как будто это было самое важное дело в мире.  Они постояли в молчании еще мгновение. Воздух был густым и тягучим. — Пойдешь? — неожиданно, почти резко, спросил Сакуса. Атцуму аж вздрогнул и оторвался от стены. — Куда? Уже поздно. — На улицу. Здесь душно. И пахнет потом Бокуто, — Сакуса сморщил нос. — Этот идиот, кажется, не знает, что такое дезодорант. Атцуму хмыкнул, но возражать не стал. Просто кивнул и поплелся за ним, как привязанный. На улице было прохладно. Свежий ветерок приятно холодил разгоряченную кожу после духоты комнаты. Они шли по пустынным улочкам вокруг общежития. Не впритык, но и не далеко — на таком расстоянии, чтобы чувствовать присутствие, но не быть обязанными говорить. — Ты сегодня почти не орал на Хинату, — Сакуса нарушил тишину, словно бросил камень в гладкую поверхность пруда. — А? Ну... он сегодня не сильно косячил, — Атцуму пожал плечами, засунув руки в карманы. — Косячил. Как обычно. Его подачи — это просто крик души. Но ты был спокойнее. — Может, просто устал кричать, — Атцуму провел рукой по лицу. — Голос сорвал, наверно. — Или, может, начал наконец понимать, что от твоего крика он быстрее бегать не станет. Только руки от страха трястись будут. Атцуму фыркнул. — Ты у меня теперь как личный психолог, Оми-Оми? У тебя и диплом есть, что ли? — Нет. Но у меня есть глаза, —Сакуса сказал это без всякого пафоса, просто констатируя факт. — И я вижу, когда человек выкладывается по полной, даже если у него нихрена не получается. Хината — один из таких. Ты — другой. Атцуму резко остановился, будто наткнулся на невидимую стену. Эти слова впились в него, как иглы. Не как похвала, а как диагноз. Точный и безжалостный. Но в этот раз он прозвучал... не осуждающе. — Я... — голос сломался. Он не знал, что сказать. — Я просто делаю то, что должен. Мы все должны выкладываться. — Все мы делаем то, что должны, — Сакуса тоже остановился и повернулся к нему. Его лицо в свете уличного фонаря было резким и невероятно серьезным. — Но не все сжигают себя на этом пути. Атцуму не выдержал его взгляда и опустил глаза, рассматривая трещинку в асфальте. — Не знаю, о чем ты. — Знаешь, — Сакуса произнес это так просто и прямо, что не осталось ни щели для спора, ни воздуха для дыхания. — Ты не ешь. Тренируешься до тех пор, пока тебя не начинает тошнить. Ты надеваешь эту свою дурацкую, натянутую улыбку, даже когда у тебя в глазах пустота. Я не психолог, Мия. Я просто не слепой. Атцуму почувствовал, как по спине побежали ледяные мурашки. Холодный, тошный страх сжал его горло. Всё. Он все узнал. Увидел. Сейчас он посмотрит на меня с отвращением, развернется и уйдет. — Просто... плохо сплю иногда, — выпалил он, чувствуя, как лицо пылает. Глупая, детская отмазка. — Плохой сон не оставляет свежих порезов на запястьях, Атцуму. Воздух с силой вырвался из легких Атцуму, словно его ударили в солнечное сплетение. Он поднял голову и уставился на Сакусу широко раскрытыми глазами, в которых плескался чистый, животный ужас. Тот смотрел прямо на него. Без брезгливости. Без слащавой жалости. Но и без права на ложь. — Ты... — Атцуму попятился. — Ты что, подсматривал за мной, псих? — Нет. Но ты постоянно поправляешь напульсники. Даже в душевой. И твои руки иногда дрожат, после приема мяча. Это не от усталости. Это от боли. Всё. Конец. Теперь он точно отвернется. Сочтет его ненормальным, уродливым, сломанным. Атцуму резко развернулся, чтобы бежать. Куда угодно. Просто бежать. — Стой. Рука Сакусы легла на его плечо. Не тяжело, но так, что не ослушаешься. Атцуму замер на месте, как вкопанный. Его плечо горело сквозь тонкую ткань футболки. — Я не собираюсь читать тебе лекций, — тихо сказал Сакуса. Его голос прозвучал совсем близко. — Никаких «возьми себя в руки» или «подумай о команде». Это твоя жизнь. Твое тело. Твои проблемы. Но... — он сделал паузу, впервые за вечер подбирая слова, — ...но если ты его окончательно угробишь, команда потеряет лучшего связующего. А я... — он запнулся, и это было так на него непохоже. — Мне будет не хватать... этого всего. Наших тупых разговоров. Твоего раздражающего голоса. Всего этого. Атцуму стоял, не в силах пошевелиться. Его мир, который последние месяцы состоял из боли, вранья самому себе и вечного страха, вдруг дал трещину. Сквозь нее пробивался какой-то свет. Незнакомый, теплый и от этого еще более пугающий. Он медленно, будто на шарнирах, повернулся. Сакуса не убрал руку. — Ты... ты серьезно? — прошептал Атцуму, и его голос дрогнул. — Я всегда серьезен, — Сакуса нахмурился еще сильнее. — И сейчас мне серьезно не нравится, что ты ведешь себя как последний идиот и уничтожаешь себя. Это глупо. И очень эгоистично. И тут Атцуму рассмеялся. Это был не его привычный громовый хохот, а сбивчивый, нервный, на грани с рыданиями, смешок. Он смеялся над абсурдом: самый здравомыслящий человек на свете переживал из-за него, самого безумного и нерационального существа. — Ладно, Сакуса Киеми, черт с тобой, — выдохнул он, вытирая ладонью непрошеную влагу с глаз. — Ты победил. Я... я подумаю над тем, чтобы... с завтрака, наверное. Начать. — Хорошо, — Сакуса наконец убрал руку, и Атцуму тут же почувствовал странную пустоту на плече. — Начинай с завтрака. Я прослежу. Они пошли обратно. На этот раз молча, но это молчание было уже не неловким, а... мирным. Мир вокруг не изменился. Демоны в голове не исчезли. Но впервые за долгое время Атцуму почувствовал, что он не один на этом ебучем минном поле. И это что-то меняло.  Прошла неделя. Атцуму не стал волшебным образом исцеленным. Он все еще просыпался по ночам от кошмаров. Все еще чувствовал зов лезвия в моменты слабости. Но теперь у него была причина сопротивляться. Одна, но очень весомая. Он начал завтракать. Под пристальным взглядом Сакусы, который сидел напротив и словно гипнотизировал его, пока он не доедал свою порцию. Сначала было мучительно, каждый кусок вставал в горле комом. Но потом тело начало привыкать. Головокружения по утрам стали реже. Он все еще оставался после тренировок, но теперь Сакусачасто оставался с ним. Не мешал, не давил. Просто был рядом. Иногда они по-дурацки соревновались в точности подач. Иногда Сакуса показывал ему какие-то мелкие хитрости в блоке. А иногда просто сидели на трибунах, пили воду и молчали. Это было приятно… и спокойно.  Однажды вечером, когда они вдвоем отрабатывали подачи в пустом зале, Атцуму поймал себя на мысли, что он... счастлив. Просто. Без всяких «но» и «если». Он просто подавал мяч, а Сакуса его принимал, и он чувствовал, как по его лицу расплывается не натянутая, а самая что ни на есть настоящая улыбка. Сакуса, заметив это, на мгновение замер с мячом в руках. — Что? — спросил Атцуму. — Ничего. Просто... впервые вижу, как ты по-настоящему улыбаешься. Атцуму смутился и потупил взгляд. — Да брось. Я всегда улыбаюсь. — Нет. Не всегда. И в этот момент тренер Фостер вышел из своего кабинета. Он выглядел непривычно возбужденным. — Парни! Как раз вовремя! — крикнул он им, подходя. — Только что пришли официальные письма. Списки. Атцуму и Сакуса переглянулись. Списки? Какие еще списки? Фостер улыбнулся во всю ширь своего обычно невозмутимого лица. — Олимпийские игры. Сборная Японии. Вы оба в основном составе. Поздравляю. Воздух застыл в легких Атцуму. Он смотрел на тренера, не веря своим ушам. Олимпиада. Та самая, о которой он мечтал с детства, гоняя мяч на пыльной площадке за домом. Та самая, ради которой он терпел все эти годы — боль, унижения, одиночество. Он медленно перевел взгляд на Сакусу. Тот стоял неподвижно, но в его глазах горел тот самый огонь, который Атцуму видел только во время самых жарких матчей. Огонь амбиций. Огонь победы. И в этот миг что-то щелкнуло внутри Атцуму. Все его страхи, его самобичевание, его боль — все это вдруг отступило на второй план, сменившись одной-единственной, ясной и четкой мыслью. Он должен быть там. Он должен играть. Не ради родителей. Не ради того, чтобы что-то доказать. А ради себя. Ради этой площадки. Ради мяча в его руках. И ради того, чтобы стоять на одной площадке с этим упрямым, прямым, невыносимым и... самым лучшим человеком, которого он знал. Он выпрямился во весь рост и посмотрел на Сакусу. — Ну что, Оми-сан, — сказал он, и в его голосе снова зазвучали знакомые нотки задора, но на этот раз без фальши. — Готов к тому, чтобы покорить мир? Сакуса ухмыльнулся. По-настоящему. Широко и почти что по-дружески. — Я родился готовым, Мия. Не отставай. И Атцуму понял, что ради этого стоит попробовать. Попробовать жить. Попробовать быть здоровым. Попробовать быть счастливым. Хотя бы для того, чтобы выйти на ту олимпийскую площадку не изможденной тенью, а сильным, настоящим Атцуму Мией. Каким он, возможно, и должен был быть все это время.