Часть 6

Переезд в новый тренировочный центр «三宅東三丁目» был похож на попадание в другой мир, настолько радикально он отличался от всего, к чему привык Атцуму. Если общежитие «Black Jackal» было его камерой пыток, где каждый скрип двери и каждый смех за стеной отзывался эхом в его расшатанных нервах, то это место напоминало спортивный, технологичный, модернизированный рай для избранных. Комплекс располагался вдали от шумного центра Осаки, и состоял из нескольких зданий футуристичной архитектуры из стекла и мрамора, соединенных залитыми светом стеклянными переходами. Внутри пахло не потом, старым линолеумом и тоской, а запахами свежей краски, благородного дерева и легким налетом озона от тихо работающих кондиционеров. Их, игроков основной сборной, разместили в отдельном корпусе. Это было общежитие квартирного типа, где каждый спортсмен получал не просто комнату, а целые апартаменты. Когда Атцуму вставил ключ-карту в щель и толкнул тяжелую, звукоизолированную дверь, он на секунду замер на пороге. Перед ним открывалась студия с высокими потолками и панорамным окном во всю стену, выходящим на густой сосновый лес. Слева расположилась компактная, но полностью оборудованная кухня с гранитной барной стойкой, глянцевыми фасадами и всей необходимой техникой, сияющей новизной. Справа — дверь в санузел, и, заглянув туда, Атцуму с легким удивлением обнаружил не тесную душевую кабину, а просторную ванную комнату с джакузи. А прямо по центру — широкая кровать с ортопедическим матрасом, с письменным столом из темного дерева и даже небольшой диванчик с парой аккуратных подушек. А также была тишина. Это не была гулкая, давящая на мозги тишина, которая заставляет мозги буквально кипеть от мыслей, а напротив, она была приятной, как мягкое одеяло, в котором хочется закутаться и никогда не вылезать. Не было оглушительных криков Бокуто, ни топота за стеной. Слышался лишь мягкий шепот леса — едва уловимый звук ветра, скользящего по верхушкам деревьев. Он зашел внутрь, и дверь с тихим щелчком закрылась за ним. Он был один. По-настоящему один. Без соседей за тонкой стенкой, без необходимости притворяться. Первым делом он бросил свою потрепанную спортивную сумку на пол, создав первый островок хаоса на идеальной поверхности пола, и подошел к окну. Лес был густой, зеленый, дышащий спокойствием и неспешным течением времени. После давящей городской суеты Осаки это было гипнотизирующее, умиротворяющие зрелище. Он прислонился лбом к прохладному стеклу и закрыл глаза. Олимпиада. Само слово отдавалось в его висках торжественным, тревожным гулом. До нее еще несколько месяцев изматывающих сборов, но сам факт, что он здесь, был ошеломляющим. Он, Атцуму Мия, неудачник-близнец, вечно второй, стоял здесь. В месте, отведенном для лучших,созданном для производства чемпионов. Первые пару дней он ходил по этим апартаментам на цыпочках, как незваный гость, боясь нарушить их стерильный, идеальный порядок. Но постепенно жизнь, его беспокойная, хаотичная жизнь, взяла свое. Обживался он с характерной для себя неряшливостью, которая, впрочем, имела свою, понятную лишь ему, систему. Форму, наколенники и кроссовки он вывалил из сумки в угол, создав «зону хаоса». Но ноутбук, книги и тетради аккуратно расставил на полках, выстроив ровные, почти педантичные ряды. Книг было много. Очень. От замусоленных учебников по тактике и спортивной психологии до томов классики — он в свое время с отчаянием вгрызался в страницы, пытаясь нагнать «светлую голову» Осаму, доказать родителям и самому себе, что его голова тоже чего-то стоит. Рядом лежали книги на английском и испанском — «Гарри Поттер» в оригинале, несколько современных романов, учебники грамматики. Эти языки дались ему потом и кровью, долгими ночами за зубрежкой, когда он доказывал сам себе, что может хоть в чем-то превзойти брата, хоть в чем-то быть уникальным, не просто тенью. Осаму был гением в точных науках, а он, Атцуму, мог свободно болтать с иностранными игроками, читать зарубежные спортивные анализы и блоги без перевода. Маленькая, но его личная, отвоеванная у судьбы победа. На столе, рядом с монитором, он расставил несколько рамок с фотографиями. На одной — он и Осаму в детстве, лет десяти, с одним на двоих потрепанным волейбольным мячом, оба загорелые, с синяками на коленках, улыбаются во весь рот. Тогда еще не было такой явной трещины, этого вечного, удушающего сравнения. Тогда они были просто близнецами, двумя половинками одного целого, «Близнецами Мия». На другой фотографии — «Black Jackal» после одной из ключевых побед. Все мокрые от пота и обнимашек, уставшие до изнеможения, но сияющие. Бокуто был зажат в дружеских объятьях между ним и Хинатой, все трое кричали что-то в камеру, скорчив дурацкие рожи и выставив вперед руки с пальцами, изогнутыми как когти, подражая своему командному талисману — черному шакалу. Хинатана той фотографии вообще висел у него на спине. Атцумусмотрел на свое лицо с того снимка. Улыбка была ослепительной, до ушей. И, что самое удивительное, сейчас, глядя на нее, он понимал, что в тот момент она была почти настоящей. Почти. Была и третья фотография, самая свежая. Съемка для глянцевого спортивного журнала, которую устроили сразу после объявления олимпийского состава. Все были в новых, идеально сидящих костюмах, на фоне студийной белой стены. Но сохранить серьезность не получилось ни у кого. Фотограф поймал момент, когда Бокуто, не выдержав напряжения, начал корчить рожицы, Хината тут же его поддержал, скорчив невероятную гримасу, а Атцуму, стоявший между ними, закатил глаза, но не мог сдержать смех, и его лицо исказилось счастливым, естественным смехом. Сакуса, стоявший чуть поодаль, смотрел на эту вакханалию с своим обычным, слегка брезгливым выражением лица, но и в его глазах, если присмотреться, читалась какая-то теплая, уставшая снисходительность. Эта фотография была его любимой. Она была живой. Он провел пальцем по стеклу, за которым сияло улыбающееся лицо Хинаты. «Солнышко». Как же все изменилось за эти несколько недель. Как изменился он сам.  

***

Первые дни в «三宅東三丁目» прошли в сумасшедшем, выматывающем душу ритме. Тренировки были на грани человеческих возможностей, их выжимали как лимоны, а потом собирали обратно, чтобы потом опять выжать. С ними работали не только Фостер и штатные тренеры сборной, но и целый штат приглашенных специалистов — диетологи, физиотерапевты, психологи, кардиологи и не только. Каждый шаг, каждый вздох, каждый грамм веса находился под пристальным наблюдением опытных глаз. И именно эта тотальная слежка, как ни парадоксально, стала для Атцуму спасением. У него не было выбора. Он должен был есть по расписанию, спать по режиму, тренироваться ровно столько, сколько предписано. Его жизнь, его тело, его время превратились в строгий, неумолимый контроль, и ему оставалось только подчиняться. Не было места для рефлексии, для сомнений, для того, чтобы оставаться наедине со своими мыслями наедине. Его демоны были загнаны в угол этим железным распорядком. Но самый главный надзиратель, был у него персональный. Они случайно столкнулись в столовой в первый же день. Атцуму, следуя новому, пресному рациону, с отвращением ковырял в тарелке вареную куриную грудку и брокколи, чувствуя, как по его горлу поднимается комок тошноты. — Если ты будешь жевать с таким выражением лица, как будто тебя пытаются отравить, пища не усвоится должным образом, — раздался рядом ровный голос. Атцуму вздрогнул и чуть не выронил вилку. Сакуса стоял с подносом в руках, на котором лежала точно такая же порция. — Блять, Сакуса, я чуть в штаны не наложил! — выдохнул Атцуму, отодвигаясь. — Ты как призрак, бесшумный. У тебя в глаза встроен мой персональный датчик местоположения? — Нет необходимости в датчиках, — Сакуса сел напротив него без приглашения, его движения были плавными и точными. — Твое недовольное бормотание слышно за три стола. Ешь. Это еда, а не наказание. — На вкус как наказание, причем самое суровое, — буркнул Атцуму, но под его тяжелым, неотрывным взглядом все же отломил кусок безвкусной курицы и с усилием отправил в рот.  И с тех пор это стало их странным, необъявленным ритуалом. Завтрак, обед, ужин — Сакуса всегда, с пугающей точностью, находил его и садился рядом. Он не уговаривал, не читал лекций о пользе еды. Он просто сидел и ел свою еду, изредка бросая на Атцуму короткие, анализирующие взгляды. И Атцуму, скрепя сердце и сжимая в кулаке вилку, ел. Потому что было проще, менее энергозатратно подчиниться этому молчаливому, но непререкаемому давлению, чем выдерживать его тяжелый взгляд, который видел, казалось, все. Однажды вечером, после особенно жесткой силовой тренировки, когда мышцы горели огнем, а кости ныли тупой болью, Атцуму вернулся в свою комнату. Его тело валилось с ног от усталости, но разум, наоборот, был неприятно напряжен. И его руки, почти без участия сознания, сами потянулись к напульсникам, находящимися под рукавами толстовки, к привычному, почти забытому за последние относительно спокойные дни, жесту — снять их, проверить, убедиться, наказать... Он замер, стоя посреди комнаты, в полной тишине. Дрожь, мелкая и противная, пробежала от кончиков пальцев до локтей. Он медленно, будто на автомате, прошел в ванную и включил свет. Яркий свет люминесцентных ламп выхватил из полумрака его бледное, осунувшееся от усталости лицо с темными тенями под глазами. Он медленно, почти ритуально, стал намыливать руки. Пена была белой, густой и ароматной. Он смыл ее струей теплой воды и... просто посмотрел. Пристально. На свои руки.  Они лежали на прохладной керамической раковине, бледные и на них, словно иероглифы, выведенные рукой безумного отчаянья, лежали они. Шрамы. Одни — белые, давно зажившие, вросшие в кожу, как память, которая уже не болит, но и не забывается. Другие — фиолетовые, глубокие, более свежие, все еще чувствительные, напоминающие о тех ночах, когда боль внутри была острее лезвия, которым он и пытался ее заглушить. Они переплетались в причудливый, уродливый узор, которые никто не видел. Он знал каждую линию, каждый порез. Это был дневник его отчаяния, высеченная на собственной плоти. Но сейчас его пальцы, дрожащие и влажные, скользнули по коже, и он, затаив дыхание, ощутил под подушечками нечто новое. Гладкость. Целостность. Он не почувствовал новых, открытых порезов. Ни одной свежей, алой, сочащейся болью и покаянием пореза. Ни одного знакомого жжения, которое заглушало бы гул в голове. Прошло почти три недели. Три недели, в течение которых его личная буря, казалось, отступала, оставляя после себя это выжженное, израненное, но... затихшее поле. Эти шрамы больше не были свежими ранами. Они становились историей. Свидетельством того, что, возможно, и эта битва может быть пережита. И что он, против всех ожиданий, все еще здесь. Дышит. И смотрит в отражение, в котором, сквозь усталость, проглядывала тень чего-то, что он боялся назвать надеждой. Он провел подушечками пальцев по одному из старых, выпуклых шрамов. Кожа была гладкой, чуть онемевшей. Он не чувствовал ничего, кроме легкого, отдаленного покалывания. Эти шрамы были памятниками его прошлой боли. И сейчас они казались ему чужими. Внезапно в дверь постучали. Резко, два раза. Так стучал только один человек. Сердце Атцуму кувыркнулось и забилось где-то в горле. Он накинул висевшее на вешалке полотенце на плечи, скрывая руки, и вышел из ванной, делая вид, что только что вышел из душа. — Открыто! — крикнул он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Дверь открылась, и на пороге, как воплощение спокойной уверенности, возник Сакуса. Он был в простой черной футболке, подчеркивающей рельеф его торса, и мягких спортивных штанах, в руках он держал планшет. — Ты не смотрел обновленное расписание на завтра? — без предисловий спросил он. — Фостер выслал на почту полчаса назад. — А? Нет, еще нет... — Атцуму потянулся к своему телефону на столе, чувствуя себя не в своей тарелке. — Только вышел, душ принимал. Сакуса вошел внутрь, его взгляд бегло скользнул по комнате, задержавшись на аккуратной стопке книг и хаотичной куче формы в углу. Одна его бровь почти незаметно поползла вверх. — Господи, что за беспорядок. Как ты здесь что-то находишь? — А я и не ищу, — парировал Атцуму, включая телефон и пытаясь найти письмо. — Все само меня находит. Сакуса проигнорировал колкость. Он подошел ближе и протянул планшет. — Посмотри. Утром в шесть тридцать — кардио с индивидуальной нагрузкой на треке. Потом... Атцуму взял планшет, но почти не смотрел на экран. Он чувствовал близость Сакусы, исходящее от него тепло. Слышал его ровное, спокойное дыхание. От него пахло чистотой, каким-то дорогим, с нотками сандала и мяты, гелем для душа и... просто собой. Этим знакомым, чуть отстраненным, но на удивление устойчивым ароматом, который почему-то действовал на Атцуму как успокоительное, приглушая внутреннюю тревогу. — ...и после обеда — трехчасовая тактическая сессия в полном составе с разбором наших будущих соперников по группе, — закончил Сакуса. Он посмотрел прямо на Атцуму. — Ты хоть что-то услышал, Мия? — Конечно! — Атцуму отдал ему планшет, делая вид, что все понял. — Кардио, сила, тактика. Стандартный набор садизма. Как всегда. Сакуса изучающе посмотрел на него, его взгляд скользнул по полотенцу, все еще накинутому на плечи Атцуму, по каплям воды, стекающим с его мокрых, потемневших волос на шею. — С тобой все в порядке? — спросил он, и в его голосе не было привычной насмешки или раздражения. Был просто прямой, четкий вопрос. Атцуму почувствовал, как по его щекам разливается предательское тепло. — Да, абсолютно. Просто устал как собака. Душ горячий, расслабился, вот и кажусь немного заторможенным. Сакуса медленно кивнул, но не уходил. Его взгляд скользнул по комнате и остановился на фотографиях на столе. — Это со съемок для «Volleyball Monthly»? — он ткнул длинным пальцем в тот самый, веселый кадр с Бокуто. — Ага. Бокуто тогда чуть не разнес всю студию, пытаясь изобразить «мощь разъяренного хищника». Мы с Хинатойоколо часа уговаривали его просто посидеть смирно и не пугать гримершу. — Бесполезное занятие — уговаривать Бокуто сидеть смирно, — констатировал Сакуса с видом эксперта. — Как и твои тщетные попытки быть тихим и незаметным. — Эй, а я могу быть тихим! — возмутился Атцуму, но беззлобно. — Когда сплю. Или когда мне рот затыкают. Что, кстати, случается с тревожной регулярностью. — Второе случается крайне редко, — парировал Сакуса, но в уголках его серых глаз мелькнула та самая, редкая искорка, которую Атцуму научился ловить. Он снова посмотрел на Атцуму, и его взгляд стал серьезнее. — Ладно. Не задерживайся допоздна за просмотром глупых видео. Завтра в пять сорок пять подъем. Он повернулся к выходу, но на пороге обернулся, его рука уже лежала на ручке двери. — И, Мия... — он сделал небольшую, многозначительную паузу. — Ты хорошо выглядишь. Отдохнувшим. И вышел, закрыв дверь с тем же тихим щелчком, оставив Атцуму в полном, оглушительном ошеломлении. Он стоял посреди комнаты, как вкопанный, и тупо смотрел на дверь. «Ты хорошо выглядишь». Что, черт возьми, это должно было значить? Комплимент? От Сакусы? Или просто констатация факта? Но почему тогда эти слова отозвались в его груди таким теплым, трепетным беспокойством? Он медленно подошел к дивану и плюхнулся на него, закрыв лицо руками. В груди было тепло, неспокойно и как-то... страшно. Он поднял руки и снова посмотрел на них. Уже без страха. Без отвращения. Просто как на часть себя. Ту часть, которая, возможно, понемногу, с трудом, но начинала заживать.   *** Командные вечера стали еще одной неотъемлемой, хоть и неформальной, частью их жизни в «Аккорде». Раз в неделю они собирались в самой большой гостиной на первом этаже, чтобы посмотреть фильм, поиграть в настолки или просто поболтать, отвлекаясь от бесконечного графика. И сегодня как раз был такой вечер. Воздух в просторной гостиной был густым и почти осязаемым от запаха попкорна, который Бокуто приготовил в огромной кастрюле, опалив первую партию до угольков, и от пиццы с двойным сыром и пепперони, заказанной с доставкой. Все были в растянутых футболках и мягких спортивных штанах, развалясь на диванах и пуфах, создавая картину идеального, хоть и шумного, уюта. — Я говорю, что «Ходячий Замок» — бесспорно, лучший фильм Хаяо Миядзаки! — гремел Бокуто, размахивая куском пиццы, с которого стекал жирный сыр. — Там же есть и магия, и война, и любовь, и летающий замок, и этот крутой огненный демон, Кальцифер! Что еще надо для полного счастья? — Твоя логика, как всегда, поражает своей неоспоримой простотой, Бокуто-сан, — сухо заметил Томас, аккуратно отламывая изящный кусочек пиццы с овощами. — По той же причине можно сказать, что сэндвич с ветчиной и сыром — правильная пища, потому что там есть и хлеб (злаки), и мясо (белок), и молочный продукт (кальций). — Ну... а что, разве нет? — невинно спросил Бокуто, заставляя Хинату, сидевшего рядом на полу, прыснуть со смеху и чуть не подавиться кока-колой. — А мне нравится «Унесенные призраками», — вставил Хината, поджимая под себя ноги и закутываясь в плед. — Безмятежный — такой загадочный, молчаливый и крутой! И сцена с поездом над водой... это просто нечто! — Слишком много примитивного, — из своего кресла в углу прокомментировал Сакуса. Он сидел, отстраненный от общей кучи-малы, с книгой в твердом переплете на коленях, но по тому, как он следил за разговором, было ясно, что он слушает. — «Навсикая из Долины Ветров» предлагает куда более интересный, хоть и постапокалиптический, сюжет, ответственность и выживание человечества. Это философское произведение, а не сказка. — Ой, да брось ты со своей философией, Оми-Оми! — Атцуму, развалившись на огромном пуфе у ног Хинаты, подбросил в воздух декоративную подушку и ловко поймал ее. — Кино — это для чувств! Для души! Чтобы сердце екало и мурашки бегали! Вот как в «Твое имя»... хотя нет, не буду говорить, а то опять расплачусь, как тогда на совместном просмотре. Это был позор. — Ты плакал на «Твое имя»? — Бокуто уставился на него с открытым ртом, забыв про пиццу. — Серьезно? Ты, АтцумуМия, который орёт на всех на площадке и строит из себя крутого? — А что такого? — Атцуму надул щеки, чувствуя, как краснеет. — Шедевр же! А ты… я помню, ревел в три ручья, когда в «Короле Льве» Муфаса помер. И не отрицай, я тебе в ту ночь носовые платки подавал! — ЭТО БЫЛО В ДЕТСТВЕ! — взревел Бокуто, краснея до корней волос. — МНЕ БЫЛО ВСЕГО ЛИШЬ ДВАДЦАТЬ ЛЕТ! И я не ревел! У меня... аллергия была! Да! Все, даже включая Сакусу, разразились смехом. Даже капитан Мейан, сидевший с ними за одним столом и листающий какие-то новости в Instagram, тихо фыркнул. — А помните наши первые большие съемки для «V LeagueJump»? — перевел тему Хината, все еще хохоча и вытирая слезу. — Когда Бокуто-сан должен был просто прыгнуть с мячом на фоне зеленого экрана для динамичного кадра, а вместо этого начал изображать истребитель с ракетами? — А как же! — Атцуму всплеснул руками, радуясь возможности сменить тему. — Он бегал по всей студии с раскинутыми в стороны руками и орал «УУУУУУ, Я — ИСТРЕБИТЕЛЬ! ПОГНАЛИ!». Бедный персонал чуть в обморок не падали, пытаясь его поймать. Пришлось потом полдня этот чертов зеленый фон на компьютере переделывать, потому что он везде остался. — Я вносил динамику и живость в статичный кадр! — защищался Бокуто, размахивая руками. — А вы все стояли как вкопанные, как истуканы какие-то! — Динамику, — фыркнул Сакуса, не отрываясь от книги, но его плечи слегка вздрогнули. — Ты внес хаос и дезорганизацию, Бокуто. Есть огромная разница. — А Сакуса-сан тогда вообще наотрез отказался сниматься в групповом фото с поднятым вверх большим пальцем, — вспомнил Хината, поворачиваясь к нему. — Помнишь? Сказал, что это «неэстетичный и клишированный жест, не несущий смысловой нагрузки». — Потому что так и есть, — подтвердил Сакуса, перелистывая страницу. — В итоге тебя сфоткали одного, смотрящим на камеру с таким видом, будто все вокруг тебя раздражают и ты взираешь на род человеческий с высоты своего величия, — подначил Атцуму, подмигивая ему. — И знаешь что? Этот кадр, по иронии, получился самым крутым и запоминающимся. Фанатки потом с ума сходили, разбирали журнал на постеры. «Загадочный и брутальный Киеми Сакуса» — вот такие заголовки были. Сакуса ничего не ответил, лишь надменно поднял подбородок, но Атцуму поймал на его лице едва заметную, но отчетливую тень удовлетворения. Он это любил. Как ни крути. Капитан Мейан, сидевший с ними за одним столом и делающий пометки в своей тетради, поднял голову и улыбнулся своей спокойной, отеческой улыбкой, которая всегда действовала умиротворяюще. — Главное, что в итоге все получилось. И статья вышла хорошая, честная. Вы все большие молодцы. Мы гордимся вами, парни. Каждым. — Да мы просто делали то, что любим больше всего на свете, капитан! — воскликнул Хината, его глаза горели как два ярких уголька, отражая свет экрана. — Играли в волейбол! И теперь мы здесь... и мы поедем на Олимпиаду! Это же нереально! До сих пор не верится! Тишина повисла на секунду, густая и значимая, наполненная осознанием масштаба происходящего. Они сидели здесь… все они, такие разные, были одной командой. Почти что семьей. Атцуму поймал взгляд Сакусы. Тот смотрел на него поверх книги. Не оценивающе. Не как на проблему. Просто смотрел. Спокойно. И Атцуму, не думая, не пытаясь ничего изобразить, улыбнулся ему. Настоящей, легкой, немного неуверенной, но абсолютно искренней улыбкой. Сакусамедленно, почти незаметно кивнул в ответ, и его губы тронуло едва заметное, но безошибочно узнаваемое движение, которое у любого другого человека можно было бы счесть за самую настоящую улыбку. В тот вечер, вернувшись к себе, Атцуму не чувствовал привычной свинцовой тяжести в груди. Он стоял под струями почти обжигающе теплого душа и думал о том, как причудливо и непредсказуемо устроена жизнь. Еще пару месяцев назад он стоял на краю пустого ночного моста, смотря вниз на темные, холодные воды и чувствуя лишь всепоглощающую пустоту. А сейчас он мылся в своей личной, роскошной ванной в олимпийском тренировочном центре, с теплым, живым комком в груди от воспоминаний о сегодняшнем вечере, о смехе, о простом человеческом тепле. Он вышел из душа, вытерся насухо и, не одеваясь, подошел к большому зеркалу. Его отражение было все еще бледным, все еще с синеватыми тенями под глазами от хронического недосыпа, но... другим. Глаза не были пустыми, как выгоревшие угольки. В них была усталость, да, но и что-то еще. Осторожная, робкая, но настоящая надежда. Он поднял руки и кончиками пальцев снова провел по самым старым, самым заметным шрамам на предплечьях. — Прощайте, — тихо, почти беззвучно прошептал он своему отражению. — Наверное. Он не был наивен. Он прекрасно понимал, что демоны в его голове никуда не делись. Они не исчезли, не испарились. Они просто притихли, затаились в самых темных, самых глубоких закоулках его сознания, выжидая. Одна серьезная неудача, одно неосторожное, резкое слово, один провал — и они снова поднимут свои головы, требуя расплаты, утешения в привычной боли. Но сейчас, в этой тихой, стерильной комнате, в серебристом лунном свете, пробивавшемся сквозь панорамное окно и рисующем на полу длинные тени, он впервые позволил себе поверить, что у него, возможно, хватит сил с ними бороться. Что он не один. Что есть люди, которые, сами того не ведая, протягивают ему руки, вытаскивая из трясины. Он лег в кровать и укрылся до подбородка мягким, чистымодеялом. Завтра снова будет адская тренировка. Снова будет борьба с собой за каждый пресный кусок еды. Снова будет необходимость надевать маску и улыбаться, когда внутри все сжимается в комок. Но сейчас ему было... спокойно. По-настоящему спокойно. Он закрыл глаза и впервые за долгие-долгие месяцы уснул почти сразу, без кошмаров, без пробуждений в холодном поту, под убаюкивающий шепот сосен за окном и под далекое, смутное, но невероятно успокаивающее чувство, что где-то за этой самой стеной, в такой же тихой комнате, спит тот, кому он, Атцуму Мия, со всеми его тараканами и шрамами, почему-то оказался «нежелателен к потере». И этого, этого странного, необъяснимого ощущения, пока что было достаточно, чтобы дышать.  

***

Неделя пролетела в бешеном ритме, и тренеры, в виде поощрения за усердную работу, устроили небольшой выезд в город — официально «для поддержания психологического климата в команде», неофициально — чтобы они не превратились в роботов. Им разрешили посетить большой торговый центр на окраине Осаки, где можно было поесть фастфуда (в разумных пределах) и купить всякой хрени, просто… ну почему бы и нет? Все были в приподнятом настроении, особенно Бокуто и Хината, которые носились по магазинам как угорелые, затариваясь ненужными безделушками и сладостями. Инунаки и Мейан неспешно бродили по книжному, Сакусас невозмутимым видом изучал витрины бутиков с дорогой техникой. Атцуму шел чуть поодаль от всех, наслаждаясь чувством анонимности в толпе. Он купил себе большой стакан сладкого раф кофе и новую пару наушников, старые уже разваливались на части. Идиллия закончилась мгновенно. Стоило их группе выйти из одного из магазинов в центральный атриум, как их заметили. — Смотри, это же Бокуто! — донесся сдавленный визг откуда-то справа. — Ой! — пискнула другая, и этот восторженный звук, словно сигнал, запустил вселенскую хуйню. Сначала одна девушка, потом вторая, и вот уже вокруг них начала формироваться плотная, гудящая толпа. Фанаты. В основном молодые девушки и парни, но были и люди постарше, и даже дети с родителями. — Бокуто-сан! Можно с вами сфоткаться? — Хината-сан, вы здесь! Вы мой кумир! «Спокойно, Атцуму, просто улыбнись и кивай. Обычный день. Сейчас разойдутся», — попытался он уговорить себя, механически растягивая губы в улыбке. Он привык к популярности. Дань внимания принимал как нечто само собой разумеющееся. — Оривер-сан, такой элегантный! — пронесся чей-то взволнованный возглас. — Боже, они все вместе! Я умру! — это уже кричал парень, пытаясь поймать кадр в камеру телефона. Вспышки камер, протянутые блокноты и ручки для автографов. Но что-то в этот раз пошло не так. Толпа становилась все плотнее. Воздух стал спертым, густым от парфюма и человеческого дыхания. «Черт, тут душно... Как будто воздуха не хватает». Вспышки камер заставляли его моргать, их свет резал глаза, превращаясь в болезненные блики. Голоса, сначала восторженные, слились в один сплошной, оглушительный гул. Кто-то дернул его за рукав так, что его порезы чуть не стали видны всем. «Сука, осторожнее!» — метнулась в голове резкая, испуганная мысль. Кто-то с силой толкнул в спину, пытаясь протиснуться ближе. И вдруг его сердце заколотилось с бешеной скоростью, ударяя где-то в горле. Дыхание перехватило. — Мне кажется, он на меня посмотрел! — шептала девушка, сжимая в руках плюшевую игрушку. — Какой он классный в жизни... — мечтательно вздохнула ее подруга. Пальцы, сжимавшие пакет с покупками, похолодели и задрожали. Перед глазами поплыли темные пятна. «Стены... Черт, они смыкаются? Потолок... опускается?» У него началась паника. Чистая, животная, неконтролируемая паника. Его лицо, застывшее в вежливой, натянутой улыбке, стало маской, под которой бушевал ураган. Паника, острая и безжалостная, сжала его горло ледяным обручем. Он метнул взгляд по сторонам, словно загнанный зверь. «Выбраться. Надо выбраться. Сейчас я просто взорвусь блять». Томас и Бранс, казалось, купались в этом водовороте обожания, их смех раздавался искренне и свободно. — Ребята, вы просто огонь в последнем туре! — кричал фанат, протягивая мяч для автографа. Они легко раздавали автографы, обнимали фанатов. А стенaлюдей вокруг него, Атцуму, сомкнулась плотнее, непроницаемой стеной. Каждое прикосновение к его рукаву, каждое случайное толкание в спину отзывалось в нем электрическим разрядом паники. Он чувствовал, как его собственная, натянутая до предела улыбка, застыла на лице мертвой, болезненной гримасой. И тут, сквозь мельтешение голов и вспышки камер, его взгляд наткнулся на островок безмятежного спокойствия. Сакуса. Тот стоял чуть в стороне, его высокая фигура возвышалась над толпой. Он не улыбался, не раздавал автографы, не пытался стать частью этого хаоса. Он просто наблюдал. И его пронзительный, ясный взгляд был прикован не к толпе, а к нему, к Атцуму. Он видел. Считывал все. Видел застывшую, неестественную маску улыбки, широко открытые, полные немого ужаса глаза, едва уловимую, предательскую дрожь в пальцах, сжимавших пакет с покупками. Их взгляды встретились всего на долю секунды, но в этом мгновенном контакте промелькнула целая вечность. В глазах Сакусы не было ни капли паники, ни сочувствия. Была лишь молниеносная, безошибочная оценка ситуации — диагноз, поставленный за мгновение, — и холодная, отточенная как лезвие, решимость. И тогда Сакуса пришел в движение. Его шаг вперед был плавным, почти невесомым. Он не расталкивал людей, не повышал голоса. Он просто шел, и сама его аура заставляла толпу расступаться. Восторженные улыбки сменялись легким замешательством, затем почти инстинктивным уважением. Даже самые ярые фанатки, не осознавая почему, отступали на шаг, пропуская его молчаливое, неотвратимое шествие. Он был спасательным кругом, брошенным в бушующее море, и Атцуму, уже почти смирившийся с тем, что идет ко дну, инстинктивно ухватился за него взглядом. Он подошел к Атцуму и, не говоря ни слова, взял его за локоть. Держал нежно, но крепко. Его прикосновение было как удар током, но не болезненный, а...заземляющий. Оно вернуло Атцуму ощущение реальности, вырвало из вакуума паники. — Извините, у нас срочный звонок от тренера, — сказал Сакуса толпе, его тон не допускал возражений. Он даже не смотрел на фанатов, его взгляд был направлен вперед, на путь к отступлению. — Пропустите нас. И люди расступились. Загипнотизированные его уверенностью. Сакуса, не отпуская локоть Атцуму, повел его сквозь толпу, создавая вокруг них небольшой защитный пузырь. Атцуму шел, почти не видя дороги, сосредоточившись на точке соприкосновения — теплой, живой руке Сакусы на его руке, на его ровном, спокойном дыхании рядом. Через минуту они вышли из самого плотного кольца и оказались у служебного выхода, где их уже ждали обеспокоенные администраторы центра и охранники. — Все в порядке? — коротко спросил Сакуса, наконец отпуская его локоть. Атцуму смог сделать глубокий, прерывистый вдох. Сердце все еще колотилось, но уже не так бешено. — Да... — его голос звучал хрипло. Он прочистил горло. — Да, спасибо. Просто... стало душно. Сакуса кивнул, его лицо ничего не выражало. — Толпа — это ужасно, понимаю. Иногда она оказывает подавляющее воздействие. Это нормальная реакция. Он не сказал «не волнуйся» или «все хорошо». Он дал объяснение, и это, как ни странно, помогло больше, чем любое утешение. Вскоре к ним присоединились остальные, окруженные охраной. Бокуто был слегка помят, но сиял, Хинатавыглядел взволнованным, но счастливым. — Ого, народ сегодня жаркий! — выдохнул Бокуто, поправляя мятый воротник футболки. — Ты как, Атцуму? Ты побледнел там немного. — Да нормально я, — Атцуму махнул рукой, стараясь, чтобы это выглядело правдоподобно. — Просто не ожидал такого напора. Хината посмотрел на него с легким беспокойством, но промолчал. Мейан бросил на него короткий, оценивающий взгляд, а потом перевел его на Сакусу, что-то понимая без слов. Обратная дорога в автобусе была более тихой. Атцумусидел у окна, прислонившись лбом к прохладному стеклу, и смотрел на мелькающие огни города. Эйфория от спасения постепенно сменилась странной, тягучей тревогой. Приступ паники был реальным, физическим. Но его причина... Она была не в толпе. Толпа стала лишь спусковым крючком. Причина была в нем. В той хрупкости, которую он так тщательно скрывал. И Сакуса снова ее увидел. Снова оказался там, где нужно, чтобы подставить плечо. Он чувствовал себя обязанным. И одновременно уязвимым до боли. Поздним вечером, вернувшись в свою тихую комнату общежития, Атцуму попытался вернуться к привычным ритуалам. Он принял душ, разложил купленные вещи, проверил расписание на завтра. Но что-то было не так. Тишина, которая раньше казалась ему благословением, теперь давила. Воздух в комнате стал тяжелым, густым. Он подошел к окну, чтобы открыть его и впустить ночную прохладу, но, глядя на темный, безмолвный лес, почувствовал не умиротворение, а безотчетную тревогу. Он лег в кровать, но сон не шел. Он ворочался, прислушивался к тиканью часов на стене, к гулу кондиционера. Внутри него нарастало странное, необъяснимое чувство. Не паника, не грусть. Нечто иное. Холодное, тяжелое предчувствие. Ощущение надвигающейся беды, как падение барометра перед ураганом. Он сел на кровати, обхватив голову руками. «Что со мной?» — прошептал он в темноту. Все было хорошо. Тренировки шли по плану, команда сплотилась, он держался. Сакуса... Сакуса был рядом. У него почти три недели не было срывов. Но это предчувствие... Оно было физическим, почти осязаемым. Оно витало в воздухе, пропитывало стены. Что-то должно было случиться. Что-то плохое. Неизбежное. Он не понимал, что именно. Но он чувствовал это каждой клеткой своего измотанного тела, каждым ощетинившимся нервом. Затишье подходило к концу. Спокойствие было обманчивым. Завтра будет новый день. Новая тренировка. Но Атцумулежал без сна, уставившись в потолок, и слушал. Слушал тишину, которая была уже не тихой, а зловещей, и свое собственное сердце, которое стучало тревожную дробь, предупреждая о буре, имя которой он еще не знал.     

Но… у всех ведь случаются плохие дни?