Часть 7

Это утро началось не с первого луча в окне и не с привычного звона будильника. Его нарушила лишь монотонная вибрация телефона, упорно стучавшая в тишину. Атцума, так и не сомкнувший за ночь глаз по-настоящему, протянул к тумбочке руку. Он ждал имя Осаму на экране или хоть какую-нибудь нелепую новость от Бокуто. Но вместо этого увидел одно слово: «Мама». Они не звонили. Никогда. Не для поздравлений, не для поддержки. Их звонки всегда были похожи на вызов к начальнику, где ему предстояло отчитаться за свои промахи. Сердце забилось где-то в горле, учащенно и неровно. Он сделал глубокий, дрожащий вдох, собирая с лица остатки сна, и натянул на себя маску — тот самый щит из самоуверенности, который носил годами. — Алло, мам! — его голос прозвучал на чуть выше, чем нужно, неестественно бодро. — С добрым утром! Каким ветром? — «Ой… это было лишнее?» — Атцуму. — Голос матери был ровным, холодным, лишенным каких-либо интонаций. — Мы видели новости. Поздравления от олимпийской сборной. Внутри что-то екнуло, маленький, глупый огонек надежды вспыхнул и тут же начал гаснуть. Может быть?.. Впервые за долгие годы? — Да-да! — он засмеялся, и звук вышел дурацким, визгливым, фальшивым до тошноты. — Представляешь? Твой сын — будущий чемпион, победитель! Я же говорил, что во мне скрыт нераскрытый потенциал! Теперь весь мир его увидит! На другом конце провода повисла тяжелая, многословная пауза. Он слышал, как на фоне щелкает зажигалка - отец закуривал свою утреннюю сигарету. Этот звук всегда ассоциировался у него с молчаливым осуждением. — Потенциал, — повторила мать, и в ее голосе впервые зазвучало что-то. Не гордость. Не радость. Абсолютная, непробиваемая горечь. — Потенциал опозорить семью. Воздух вырвался из его легких, словно от удара кулаком в солнечное сплетение. Мир на секунду поплыл, закружился, заныл тупой болью в висках. Он схватился за край кровати, чтобы не упасть. — Что?.. — выдавил он, и его голос был тонким, потерянным. — Ты даже не удосужился позвонить нам лично, Атцуму, — в разговор вступил отец, его голос, всегда казавшийся таким далеким и безразличным, теперь гремел прямо в ухо. — Узнали из телевизора, из сводки утренних новостей, как все соседи. Словно мы для тебя никто. Словно мы не те люди, которые растили тебя, вкладывались в твое образование, в твой спорт. — Я... я хотел... — Атцуму попытался что-то сказать, отыскать в ошарашенном сознании хоть какое-то оправдание, но язык был ватным, непослушным. — Сборы... тренировки... времени совсем нет, я... — Время нашлось бы, если бы ты нас уважал, — перебила мать, и ее холодный тон сменился на острый, ядовитый. — Но ты всегда был таким. Эгоистичным. Думаешь только о себе и своей игре. Осаму позвонил в ту же минуту, как узнал о новом поставщике для своего ресторана. Поделился радостью, советовался. А ты? Ты - позор нашей семьи. Настоящий Мия так бы не поступил. «Ненастоящий. Худший. Близнец. Позор». Слова, как отравленные иглы, впивались в его мозг, в самое его нутро, в ту рану, что никогда не заживала. Он сидел на кровати, сжимая телефон так, что трещал пластик, и не мог вымолвить ни слова. Горло сжалось от кома, в глазах потемнело, а в ушах зазвенело. — Мы ждали от тебя большего, Атцуму, — голос отца снова стал отстраненным, будто он констатировал погоду. — Не только в волейболе. Но как сын... ты разочаровываешь. Вот Осаму молодец. Он построил свой бизнес, у него все стабильно. А ты... будь там, на этих играх, хоть как-то попытайся оправдать нашу фамилию. Хотя бы не опозорься окончательно. Щелчок. Оглушительные гудки. Он сидел, не двигаясь, уставившись в стену. Голова раскалывалась. Не метафорически, а по-настоящему - тупая, давящая боль в висках, заставляющая глаза слезиться. Нет… он всегда знал, что он — второй сорт. Но чтобы вот так, в лоб, назвать позором... Это было по-новому. По-зверски.  Он медленно поднялся с кровати и побрел в ванную. В отражении в зеркале на него смотрел бледный, с красными от недосыпа и надвигающихся слез глазами парень с идиотской, выцветшей челкой. Его руки дрожали. — Позор, — прошептал он своему отражению, и голос его звучал хрипло и чуждо. Отражение, казалось, согласилось с ним. В его пустых глазах не было ни капли возражения. Завтрак он пропустил. Когда в его дверь постучали, и за ней раздался оглушительный крик Бокуто: «Тсуму-Тсуму, подъем! Завтрак уходит! Я тебе даже булочку с шоколадом припрятал!» — Атцуму просто притворился, что спит, затаив дыхание. Он так и просидел всё утро на полу, прижавшись спиной к краю кровати, словно ища в ней опору, которую не мог найти в себе. Колени были подтянуты к подбородку, а в пальцах - потрёпанный томик «Гарри Поттера». Эта книга была его старым талисманом, проверенным годами. Ещё с детства, когда в доме становилось слишком громко от молчания, а в воздухе висело невысказанное разочарование, он уползал в угол с историей о мальчике, который сбежал из дома, в котором его не любили и нашёл Хогвартс, а там людей, который стали его семьей. Он знал её почти наизусть. Каждую закладку, каждую потёртость на обложке. Но сегодня знакомые строки не складывались в смысл. Буквы плясали перед глазами слепыми значками, не долетая до сознания. Весь мир сузился до одного лишь гула в висках, до фразы, которая врезалась в память и теперь крутилась бесконечной, оглушительной прокруткой: «позор семьи». Эти два слова бились о стенки черепа, заглушая и заклинания, и шум Хогвартса, и собственное его сердцебиение. Он слышал, как за стеной собирается команда. Громкий, радостный голос Бокуто, легкие шаги Хинаты, низкий, размеренный голос Мейана, задающий какой-то вопрос и приглушенный голос Сакусы, что-то кратко отвечающий. Каждый звук, каждый смех был ему укором. Они были там, они были единым целым, командой, готовящейся к величайшему событию в их жизни. А он сидел здесь, на холодном полу, сломленный парой фраз из прошлого, в котором, казалось, так и остался застрявшим.

***

Первая утренняя тренировка стала для него непрерывным, изматывающим кошмаром. С самого начала, с банальной разминки, его тело отказалось слушаться. Мышцы, обычно послушные и отзывчивые, были ватными, неповоротливыми. Каждое движение давалось с невероятным усилием, будто он бежал по густому, вязкому меду. — Эй, Атцуму, проснись там! — крикнул Бокуто, когда Атцуму чуть не споткнулся, выполняя простейшее упражнение на координацию. — Ты сегодня какой-то... вялый. Ты в порядке? Атцуму заставил себя выпрямиться и натянул свою самую широкую, ослепительную ухмылку. — Просто берегу силы для Олимпиады, Боккун! — парировал он, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Не могу же я перед вами всеми свои козыри раскрывать! Должен же быть хоть какой-то элемент неожиданности для наших будущих жертв! Но маска не работала как следует. Она была тяжелой, неудобной. Он видел, как на него смотрит тренер Фостер -его взгляд был внимательным, изучающим, словно рентгеном просвечивающим его насквозь. Видел, как капитан Мейан хмурится после его очередной ошибки в групповом упражнении на перемещение. Когда перешли к отработке подач, все стало еще хуже. Мяч, обычно такое естественное продолжение его рук, стал чужим, тяжелым, непослушным. Он выходил из его пальцев криво, не с той скоростью, не с тем вращением. — Мия, сконцентрируйся! — раздался раздраженный голос Фостера через всю площадку. — Ты бьешь не в ту зону! Твоя задача — усложнить прием, а не подарить им легкий мяч! Атцуму кивнул, сжимая мяч так, что кожа на пальцах побелела. Он сделал глубокий вдох и попытался выбросить из головы все, кроме сетки, линии подачи и ощущения кожи мяча в его ладони. Но стоило ему замахнуться, как в голове снова всплыло: «Позор. Оправдай наше имя». Подача ушла в аут. Снова. — Атцуму! — Хината, стоявший в зоне приема, посмотрел на него с неподдельным беспокойством. — Твоя рука... тыее не докручиваешь в последний момент. Раньше такого не было. — Да просто экспериментирую, солнышко! — отмахнулся Атцуму, чувствуя, как по его щекам разливается краска стыда. — Пробую новую траекторию! Не все же по старинке! Но он не экспериментировал. Он просто не мог сосредоточиться. Его пасы были не лучше. Они были или слишком короткими, заставляя нападающих тормозить и терять инерцию, или слишком длинными, уходя куда-то в потолок. Бокуто, обычно такой беззаботный, начал выражать открытое недовольство. — Эй, связующий, ты что, с закрытыми глазами пасуешь? — проворчал он после того, как ему пришлось из последних сил тянуться за мячом, который явно уходил за спину. — Я же тут, перед тобой! — А ты будь поворотливее! — огрызнулся Атцуму, но тут же поймал себя на том, что его тон был слишком резким, слишком ядовитым. Он увидел, как Бокуто на секунду замер, удивленно подняв брови. — Соберись, Атцуму, — ровным голосом сказал Мейан во время короткого перерыва, подойдя к нему вплотную. — Ты сегодня не в своей тарелке. У тебя голова в игре? Или она уже на Олимпиаде? — Голова? Да она у меня всегда тут! — Атцуму ткнул себя пальцем в висок, заставляя губы растянуться в улыбке. — Просто сегодня она работает на таких скоростях и вычисляет такие комбинации, что вы, простые смертные, просто не в состоянии уследить! Он повернулся, чтобы отойти к фонтанчику с водой, и столкнулся взглядом с Сакусой. Тот стоял у сетки, поправляя напульсник, и его темные глаза видели все. Видели натянутую, потрескавшуюся улыбку. Видели мелкую дрожь в пальцах, сжимавших бутылку с водой. Видели пустоту и отчаяние, прячущиеся за показным блеском. Атцуму поспешно отвернулся, чувствуя, как по спине пробежали ледяные мурашки. Быть увиденным Сакусой, быть разобранным на составные части, сейчас было хуже любого выговора от тренера. После утренней тренировки, измотанный и разбитый не столько физически, сколько морально, он поплелся в столовую. Воздух в просторной, светлой комнате был наполнен смехом и возбужденными разговорами об Олимпиаде. Он сел за отдельный столик в углу, надеясь остаться незамеченным. Еда - пресная, идеально сбалансированная, приготовленная с учетом малейших диетических потребностей каждого игрока - вызывала у него рвотные позывы. Куриная грудка казалась ему картоном, брокколи - пучком сухой травы, а рис - безвкусной белой массой. Он сидел, ковыряя вилкой в тарелке, чувствуя, как ком в горле растет с каждой секундой, а в ушах снова звучит голос отца: «Оправдай нашу фамилию». — Ты что, снова на своей «диете гения»? — раздался рядом ровный, знакомый голос. Сакуса сел напротив без приглашения. Его поднос был порядка: порция риса, курица, овощи, все разложено с геометрической точностью. — Ага, — буркнул Атцуму, не глядя на него, уставившись в свою тарелку. — Мозгу нужна легкость. Нельзя забивать его лишними калориями. — Мозгу нужна еда, — парировал Сакуса, аккуратно отделяя вилкой кусочек курицы. — Иначе твои физическиевозможности замедляются. Что, собственно, мы и наблюдали сегодня на твоих пасах. Они были менее быстрыми, точными и резкими, чем обычно. Это статистика.  — Да отстань ты, заебал! — взорвался Атцуму, но тут же поймал себя и натянул улыбку, хотя глаза его горели от ярости и беспомощности. — Шучу, шучу! Просто сегодня не очень голоден. Воздух, наверное, поменялся. Или фаза луны не та. В этот момент к их столу с грохотом подсели Бокуто и Хината, увлеченные горячим спором о том, какое аниме лучше. — Атцуму, тебе нужно поесть! — с искренним беспокойством в голосе сказал Хината, его большие карие глаза были полны участия. — Ты же почти ничего не съел за завтраком! Как ты будешь прыгать без еды? Посмотри на Бокуто! — Да ешь уже, зануда, — вторил ему Бокуто, с аппетитом уплетая свою двойную порцию. — Смотри, какой я сильный и прыгучий! А все потому, что ем! Это же очевидно! Даже Сакуса с его графиками это подтвердит! К столу подошли и другие. Адриа Томас кивнул им в знак приветствия и сел рядом. За ним последовал Оривер Барнс. — Проблемы, Мия? — спросил Барнс своим низким, слегка хриплым голосом. — Видел тебя сегодня на подачах. Не твой день? — У всех бывают дни, когда пуля не по зубам. Сегодня я просто дал вам всем фору, чтобы не скучно было! — закончил Атцуму свою фразу, натягивая маску так плотно, что казалось, она вот-вот треснет. Барнс хмыкнул, его глаза внимательно изучали Атцуму. — Фору, говоришь? На Олимпиаде никто фору давать не будет. Там будут рвать с первого же мяча. — О, не сомневайся! — Атцуму щелкнул пальцами, делая вид, что полностью уверен в себе. — Когда дойдет до дела, я покажу такое, что все ахнут! Просто не хочу пугать вас, своих же, раньше времени. В этот момент к столу подошел Мейан с подносом в руках. — Барнс прав, — сказал Мейан, садясь. Его голос был тихим, но каждое слово имело вес. — Нам нельзя расслабляться. Но и гнать лошадей до полного изнеможения тоже. Атцуму, я не знаю, что с тобой сегодня, но если есть проблема — говори. Мы команда. Мы поможем. Эти слова, сказанные с такой простой, отеческой заботой, обожгли Атцуму сильнее, чем любая критика. Они давили на него. Вся их забота, их внимание, их попытки помочь -все это давило на него, как свинцовая плита, пригвождая к земле, к его собственному ничтожеству. Он чувствовал себя загнанным в угол, прижатым к стене их добротой. Под их пристальными взглядами он все же с отвращением засунул в рот кусок курицы. Потом еще один. И еще. Он жевал и глотал, не чувствуя вкуса, только тошнотворную, сковывающую тяжесть в желудке и ком в горле. Каждый кусок был напоминанием: «Ты должен. Ты обязан. Иначе ты - позор». Когда он наконец встал из-за стола, его желудок был заполнен, будто камнями. Как только он вернулся в свою комнату, он бросился в ванную, щелкнул замком и его вырвало. Стоя на коленях перед унитазом, он давился и кашлял, чувствуя, как слезы сами собой текут по его лицу от физического напряжения и морального унижения. Он смыл воду, прислонился лбом к прохладной кафельной стене и смотрел на свое бледное, испачканное слезами и потом отражение в воде. — Жалкий, — прошипел он, его голос сорвался на хриплый шепот. — Жалкий, ничтожный ублюдок. Даже есть нормально не можешь. Не можешь сделать так, чтобы они просто отстали. Не можешь просто быть нормальным.

***

Перерыв между тренировками он посвятил самобичеванию в прямом и переносном смысле. Расслабляться было нельзя. Не сейчас. Не после того утреннего провала. Он встал перед большим зеркалом в своей комнате, снял футболку и смотрел на свое отражение. Мускулистое тело, каждый рельеф которого был выточен годами изнурительного труда, каждый кубик пресса, каждая прожилка на руках — все это казалось ему сейчас бутафорским. Ненастоящим. Декорацией, скрывающей гнилую, никчемную сердцевину. — Смотри на себя, — говорил он своему отражению тихим, ядовитым шепотом. Его пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони. — Позор семьи. Они правы. Ты не благодарный сын. Ты не идеальный игрок. Ты даже не можешь нормально поесть, чтобы тебя не вырвало. Ты никто. Ничто. Пустое место. Он упал на пол и начал отжиматься. Не просто отжиматься. Он отжимался на кончиках пальцев, стараясь распределить вес идеально равномерно, чувствуя, как дрожат от напряжения каждое мышечное волокно в его плечах, предплечьях, груди. Каждое движение было агонией, но боль была желанной. Она была доказательством. Доказательством того, что он еще что-то может. Доказательством того, что он существует. «Слабый. Недостаточный. Должен быть лучше. Сильнее. Совершеннее». После ста двадцати отжиманий его пальцы дрожали, а плечи горели огнем. Но этого было мало. Гораздо меньше. Он перешел к растяжке. Садился на шпагат, чувствуя, как тянутся связки в паху, почти до хруста, до той острой, рвущей боли, которая заставляла его глаза застилать слезы. Ложился на спину и закидывал ноги за голову, стараясь сделать прогиб в спине как можно глубже, чтобы на поле, при передаче в прыжке, его тело было гибким и непредсказуемым. «Для лучшего прогиба при пасе. Для абсолютного контроля над мячом и над своим телом. Всегда лучше. Всегда идеальнее. Иначе зачем ты?» Пот тек с него ручьями, но он не останавливался. Каждое упражнение, каждое повторение, каждая секунда, проведенная в болезненной позе, было молчаливым криком в пустоту. Криком о том, что он может, он должен быть лучше. Что он заслуживает право быть здесь, в этой комнате, в этой команде, на пути к Олимпиаде. Что он не позор. Но чем больше он тренировался, тем сильнее становилось осознание собственной никчемности. Он все делал на автомате, силой воли, заставляя мышцы сокращаться. В нем не было огня. Не было той самой искры, той одержимости, что отличала гения Атцуму Мию от просто хорошего, техничного игрока. Он был пустой оболочкой, выполняющей рутинную работу. Когда пришло время вечерней тренировки, он был полностью выжат, как лимон. Его тело двигалось по инерции, пасы были техничными, но бездушными, лишенными того самого магического чутья, что позволяло ему читать партнеров и противников как открытую книгу. Он не чувствовал игры. Он был роботом, выполняющим программу под названием «волейбол». Тренер Фостер сосредоточил тренировку на отработке защитных действий против диагональных нападающихударов. Они разбились на группы. Атцуму оказался в одной группе с Сакусой, Мейаном и Инунаки. Им предстояло принимать атаки Бокуто и Барнса. — Концентрируйся на блоке, Мия! — скомандовал Фостер. — Не прыгай раньше времени! Читай разбег! Бокуто, разбегаясь, был как ураган. Его глаза горели азартом. Атцуму видел его подход, видел, как тот отталкивается, но его собственные ноги были ватными, реакции - замедленными. Он прыгнул, поднял руки, но Бокуто с легкостью обошел его блок, ударив мяч по диагонали, прямо в зону, которую должен был прикрывать Атцуму. — Опоздал! — крикнул Фостер. — Ты прыгнул, когда он уже был в воздухе! Ты должен предугадать! Следующий удар был от Барнса. Мощный, прямой, как таран. Атцуму успел выставить блок, но мяч ударил по его пальцам с такой силой, что боль пронзила всю руку, заставив его вскрикнуть и отскочить. — Все в порядке? — тут же оказался рядом Мейан. — Да-да, мелочь! — Атцуму отряхнул руку, снова надевая маску. — Прочно же он вложился! Почти как я на подаче! Но боль в пальцах была реальной. И она была лишь каплей в море того, что он чувствовал внутри. Сакуса, стоявший рядом, молча наблюдал за ним. Его взгляд был тяжелым, неумолимым. Он ничего не говорил, но Атцуму чувствовал каждый его взгляд, как физическое прикосновение. После серии неудачных действий Фостер свистнул, останавливая игру. — Хорошо, перерыв. Мия, подойди ко мне. Атцуму, чувствуя, как у него горят щеки, подошел к тренеру. — Сын мой, — Фостер говорил тихо, чтобы не слышали другие. — Я не знаю, что сегодня происходит в твоей голове, но это должно прекратиться. Завтра будет сложный контрольный матч. Мне нужен мой лучший связующий. Тот, который ведет команду, а не тащит ее на дно. Понял? — Понял, тренер, — кивнул Атцуму, глядя куда-то мимо его плеча. — Просто небольшой сбой. Завтра все будет на высоте. — Надеюсь, — Фостер похлопал его по плечу. — Иди, работай. Ему разрешили остаться на дополнительную тренировку. Он остался один в огромном, пустом, освещенном прожекторами зале. Звонко и монотонно ударяя мячом о стену, он отрабатывал подачи. Раз за разом. Пока правая рука не онемела полностью, а в глазах не пошли черные круги от усталости и голода. Каждый удар мяча о стену был попыткой заглушить голос в голове: «Позор. Не оправдал. Не заслужил». Он вернулся в комнату ближе к полуночи. Тишина и одиночество, обычно бывшие его единственными союзниками, в этот раз были враждебными. Стены, казалось, сжимались, давя на него. Воздух стал густым и тяжелым, его было трудно вдыхать. Знакомое, липкое, животное чувство паники начало подползать к горлу, сжимая его, перекрывая кислород. Ему нужно было сделать это. Нужно было заглушить этот вой внутри, этот хаос, это всепоглощающее чувство собственной ничтожности. Вернуть контроль. Единственным способом, который он знал. С почти спокойной, обреченной решимостью он зашел в ванную и потянулся к ящику, где лежали бритвенные лезвия. Но его пальцы замерли в воздухе. «Руки. Он увидит. Сакуса... он уже смотрел. Он проверял. Он может проверить снова». Мысль о том, что Сакуса может снова увидеть свежие порезы, вызвала у него новую, острую волну паники, смешанной со стыдом. Он не мог. Не мог позволить этому случиться. Не мог вынести этого разоблачающего взгляда. Его взгляд упал на его ноги. На бедра. Никто не увидит. Никто не догадается. Это было безопасно. Тайно. Дрожащими, влажными от пота руками он стянул спортивные штаны и опустился на холодный кафель. Он взял лезвие. Оно блестело в свете лампы холодным, безразличным металлом. Его старый, верный друг. Он приставил лезвие к коже на внутренней стороне бедра, чуть выше того места, где заканчивались шорты. Дыхание перехватило. И затем, с привычным, почти любовным нажимом, он провел первую линию. Боль была острой, яркой, но... другой. Непривычной. Глубокой. Он провел еще одну. И еще. Глубже, чем обычно, будто пытался вырезать из себя ту черную, гниющую боль, что сидела глубоко внутри, в самой его душе. Кровь выступала ровными, алыми каплями, сливаясь в маленькие ручейки и стекая по бледной коже его бедер. Он резал, пока дрожь в руках не сменилась тяжелым, апатичным спокойствием. Пока внутренний вой не стих, сменившись оглушительной, блаженной, пустой тишиной. Он сидел, прислонившись спиной к стене, и смотрел на свою работу с отстраненным любопытством, словно это было не его тело, а какой-то странный, уродливый холст. Когда он закончил, его бедра были испещрены свежими, сочащимися порезами. Он смотрел на них, и впервые за весь день его разум был чист. Не было мыслей. Не было боли. Была только пустота. Он аккуратно промыл раны, чувствуя знакомое жжение, наложил повязки и, не в силах двигаться дальше, просто прислонился к холодной кафельной стене и провалился в беспамятный, тяжелый как свинец сон прямо на полу. Утро пришло слишком быстро, слишком жестоко. Он проснулся от ужасной, тупой боли во всем теле, отдававшей в каждой мышце — расплата за неудачную позу и несколько часов, проведенных на холодном кафеле. Его голова гудела, а спина и шея затекли так, будто его всю ночь молотили бейсбольной битой. «Черт… Где я?» — пронеслось в голове, пока он с трудом фокусировал взгляд на потолке. Память вернулась вместе с новой волной боли, когда он попытался разогнуть одеревеневшую шею. Он буквально чувствовал, как каждый мускул кричал от протеста. «Блять, просто атас… Как будто грузовик переехал». Сознание вернулось нехотя, а вместе с ним и осознание того, что что-то не так. Сквозь сонную одурь он почувствовал влажность и липкость. Глаза резко распахнулись, и его взгляд упал на бинты на бедрах. Он осторожно, со стоном, снял повязки. Раны воспалились, были красными, болезненными, края начали слегка расходиться. Но хуже того - старые бинты были пропитаны темно-бурой и свежей алой кровью. Она проступила сквозь марлю и присохла к коже мерзкой коркой. «Твою мать… Опять», — сдавленно выругался он, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он дополз до аптечки, его пальцы дрожали, когда он принялся заново обрабатывать воспаленные порезы. Перекись жглась адски, заставляя его шипеть сквозь стиснутые зува. «Блять, блять, блять… Надо было просто лечь спать. Просто взять и лечь спать, как нормальный человек!» При каждом приседании, каждом шаге, каждом малейшем напряжении мышц бедра он чувствовал, как они растягиваются, угрожая разойтись и выдать его. Паника, холодная и стремительная, схватила его за горло. Тренировка. Сегодня полноценная, тяжелая командная тренировка, почти контрольный матч. Все увидят, что он хромает. Все поймут. Фостер, Мейан, Бокуто... Сакуса. Его взгляд, лихорадочно бегающий по комнате, упал на спортивную сумку, из которой выглядывали его наколенники. Обычные, короткие, закрывающие только колено. И тут он вспомнил. Бокуто. Иногда, после небольших проблем с мышцами бедра, Бокуто носил длинные, компрессионные наколенники, закрывающие не только колено, но и добрую половину бедра. «Для лучшей поддержки, согревания и компрессии мышц», — говорил он как-то. Мысль оформилась мгновенно, как спасательный круг. Он порылся в шкафу и нашел пару своих старых, длинных, черных компрессионных наколенников. Натянуть их на израненные, воспаленные бедра было настоящей пыткой. Ткань, плотная и упругая, впивалась в свежие порезы, вызывая приступы тошноты и застилая глаза черными точками от боли. Он стиснул зубы, чувствуя, как по лицу выступает холодный пот, и с силой натянул их до конца. Когда он закончил, он посмотрел на себя в зеркало. Длинные черные наколенники скрывали все. Никаких следов. Никаких улик. Только он один знал, что скрывается под плотной тканью. Тайна. Его позор. Его боль. На тренировке он старался двигаться как можно более плавно, избегая резких выпадов, глубоких приседаний и слишком высоких прыжков. Боль была его постоянным, жгучим спутником, но он привык к боли. Он научился существовать с ней, делать ее частью себя. Сакуса заметил его странное поведение почти сразу. Его взгляд был прикован к Атцуму, отмечая каждую неестественную плавность движения, каждую сдержанную гримасу, мелькавшую на его лице, когда он неудачно приземлялся после блока. Тренировка была посвящена отработке скорости, тактике «забеганий» и быстрых атак первым темпом. Именно та игра, где связующий — ключевая фигура. — Давай, Мия, быстрее! — кричал Хината, делая стремительный забег по диагонали. — Я открыт! Атцуму видел его, видел момент, но его тело отзывалось с задержкой. Пас получился хорошим, но не идеальным. Не тем молниеносным шпилем, который превращал забегание Хинаты в неудержимую силу. Хината все равно ударил, мяч прошел, но было ясно — связка не сработала на все сто. — Почему так медленно? — спросил Сакуса, проходя мимо него к месту подачи. Его голос был ровным, но в нем слышалось легкое раздражение. — Ты сегодня как в замедленной съемке. Механику не нарушай. — Да просто берегу интригу, Оми-Оми! — отозвался Атцуму, заставляя себя ухмыльнуться. — Не хочу показывать всю свою мощь! Испугаешься еще! Сакуса лишь фыркнул в ответ, но его взгляд оставался пристальным. Ситуация повторилась с Бокуто. Атцуму отдал ему пас на мощный диагональный удар, но передача была чуть ниже, чем обычно, заставив Бокуто скорректировать прыжок и потерять долю секунды. Этого было достаточно, чтобы блок соперника — в данном случае Адриа Томаса — успел сформироваться. Удар Бокуто попал в стену рук и отскочил обратно. — Эй! — взревел Бокуто, приземляясь. — Можно повыше? А то мне тут чуть пальцы не отбили! — В следующий раз подниму до потолка, Боккун! — крикнул в ответ Атцуму, но внутри все сжалось. Он не мог допускать таких ошибок. Не сейчас. Капитан Мейан, игравший в другой группе, несколько раз бросил на него внимательный взгляд. Даже Инунаки, либеро, обычно сосредоточенный только на своем секторе, после одного особенно неудачного паса, который ему с трудом удалось вытащить, покачал головой. — Сеттер, опомнись, — бросил он сухо, доводя мяч. — Ты что, с закрытыми глазами играешь? Атцуму ничего не ответил. Он просто кивнул, чувствуя, как под маской улыбки его лицо застывает в маске стыда. После тренировки он, как обычно, задержался в раздевалке, делая вид, что не может найти наушники или что-то в своем шкафчике. Он ждал, пока все уйдут. Он не мог пойти в душ здесь, на виду у всех. Не с этими ногами. Он планировал дождаться, пока раздевалка опустеет, просто переодеться и помыться спокойно в одиночестве, превозмогая боль. Люди понемногу расходились. Бокуто, громко обсуждая с Хинатой какой-то момент игры, ушел первым. За ними потянулись Томас и Барнс. Инунаки, промокший до нитки, быстро собрал свои вещи и последовал за ними. Вскоре в раздевалке остались только он и Сакуса. Сакуса не спешил. Он медленно, с какой-то методичностью, вытирал волосы полотенцем, его движения были выверенными и спокойными. Атцуму, стоя спиной к нему и чувствовал его взгляд на своей спине. — Ты что, сегодня не моешься? — раздался наконец ровный голос. Атцуму вздрогнул и обернулся. Сакуса стоял у своего шкафчика, уже почти одетый, глядя на него. Его темные глаза были чистыми, ясными. — А? Нет... Я... лучше в комнате. Устал. Хочу поскорее лечь, — пробормотал Атцуму, отводя взгляд. — Странно, — произнес Сакуса, делая шаг вперед. — Обычно ты, несмотря на усталость, первым бежишь смывать с себя пот. У тебя вроде неприязнь быть грязным после тренировки. Как и у меня. А сегодня... — он жестом показал на его сухую, но все еще в спортивной форме, фигуру. — Ты даже не разделся. — Ну, знаешь, люди меняются, Оми-Оми, — Атцуму попытался парировать, но его голос прозвучал слабо. — Может, мне просто лень? Сакуса подошел ближе. Слишком близко. Его взгляд сканировал лицо Атцуму, словно ища ответы на не заданные вопросы. — Покажи руки, — тихо, но очень четко сказал он. Атцуму отшатнулся, как от удара током. Сердце заколотилось где-то в горле, перехватывая дыхание. — Что? С чего вдруг? Отстань. — Покажи, — повторил Сакуса, и в его голосе не было просьбы. Это был приказ. Прямой, не терпящий возражений. Паника, дикая и слепая, захлестнула Атцуму. Он засунул руки в карманы штанов. —Я же сказал, отъебись! У меня все в порядке! Но Сакуса был уже рядом. Он быстрым, точным, не оставляющим возможности для сопротивления движением схватил Атцуму за запястье и выдернул его руку из кармана. Его пальцы были холодными. Он закатал рукав Атцуму, обнажив предплечье. Они оба смотрели на чистую, хоть и испещренную старыми, белыми шрамами кожу. Ничего свежего. Никаких новых порезов. Сакуса выдохнул. Казалось, небольшое напряжение покинуло его плечи. Он отпустил его руку. — Ладно. И это «ладно», это облегчение в его голосе, эта унизительная проверка - все это стало последней каплей, переполнившей чашу его терпения. Гнев, ярость, страх, обида и горькое, невыносимое чувство стыда - все смешалось в один взрывной, разрушительный коктейль. — Доволен? — прошипел Атцуму, и его голос дрожал от бессильной ярости. Он отступил еще на шаг, его спина уперлась в холодный металл шкафчиков. — Убедился, что твой личный псих, твой долбаный сеттер, не режется? Что он не настолько сумасшедший, как тебе удобно думать? Тебе мало того, что ты везде лезешь со своими советами, теперь ты ещё и проверяешь меня? Я что, твоя собственность?  Сакуса стоял неподвижно, его лицо было каменной маской. Но в его глазах промелькнуло что-то. Не гнев. Что-то более сложное, более уязвимое. Боль. — Я просто... — Просто что? — перебил его Атцуму, его голос сорвался на крик, громкий и надрывный, эхом отразившийся от стен пустой раздевалки. — Просто решил убедиться, что частьмеханизма твоей команды в порядке? Что связующий не развалится перед самым важным стартом? Потому что команде это невыгодно, да? Да? — Нет, — тихо, но с какой-то новой, хрупкой твердостью сказал Сакуса. — А что тогда? — Атцуму чувствовал, как слезы подступают к глазам, предательские, ненавистные слезы слабости, и он ненавидел себя за них ещё сильнее. — Почему ты не можешь просто отъебаться? Оставить меня в покое! Перестать совать свой нос в мою жизнь! Я не просил тебя быть моим хранителем! Я не просил тебя спасать меня! Сакуса смотрел на него, и вдруг его каменное, бесстрастное выражение лица дрогнуло. В его глазах читалась не просто досада или раздражение. Читалась... настоящая, живая боль. И что-то ещё, чего Атцуму не мог понять. — Потому что мне не всё равно! — выкрикнул он, и его голос прозвучал со срывом, надломленно, почти отчаянно. — Потому что я вижу, как ты страдаешь, каждый день, каждую минуту, и я не могу просто стоять и смотреть на это! Потому что когда ты не ешь, когда ты тренируешься до полного изнеможения, когда ты надеваешь эту свою дурацкую, неестественную улыбку, а в твоих глазах одна только пустота и боль... у меня... у меня сжимается всё внутри! Понимаешь? Атцуму замер, не в силах вымолвить ни слова. Воздух в раздевалке стал густым, тяжёлым, его было почти невозможно вдохнуть. Он смотрел на Сакусу, на этого человека, которого считал бесчувственной машиной, и видел на его лице отражение той самой бури, что бушевала в нём самом. — Ты думаешь, я не вижу? — продолжил Сакуса, его голос снова стал тише, но в нём зазвучала новая, стальная нота. — Ты думаешь, я не замечаю, как ты прячешься, как ты лжёшь всем, и в первую очередь самому себе, как ты уничтожаешь себя? Я всё вижу, Атцуму. Каждый твой взгляд, каждое движение, каждую фальшивую ноту в твоём голосе. И это сводит меня с ума. Потому что я... — он запнулся, словно подбирая слова, дающиеся ему с невероятным трудом, слова, которые он, наверное, никогда раньше не произносил вслух, — ...потому что я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Потому что твоя потеря для меня... я не перенесу ее. Не из-за команды. Не из-за волейбола. Из-за меня. Лично для меня. Тишина, повисшая после этих слов, была оглушительной. Атцуму смотрел на Сакусу широко раскрытыми глазами, не веря тому, что слышит. Его гнев, его ярость - всё это испарилось, сменившись шоком и какой-то щемящей, болезненной, непонятной надеждой. Кто-то видел. Кто-то знал. И этот кто-то... не отвернулся. Не испугался. Не счёл его уродливым или сумасшедшим. — Ты... — он попытался что-то сказать, но слова застряли в пересохшем горле. — Ты не должен... — Я устал притворяться, что ты для меня просто раздражающий, шумный и невыносимый коллега, — Сакуса говорил теперь спокойнее, но с той же пронзительной, обнажающей душу прямотой. — Я устал от этих игр. Когда ты улыбаешься своей улыбкой, а в твоих глазах одна только тьма, мне хочется стряхнуть с тебя эту маску, чтобы посмотреть, что же скрывается под ней. Когда ты шутишь и кривляешься, мне хочется, чтобы ты был просто настоящим. Даже если этот настоящий - несчастный, сломленный. Потому что это ты. Настоящий ты. И я... — он сделал шаг вперёд, окончательно сокращая и без того маленькое расстояние между ними. Его дыхание было тёплым на его коже. — Я хочу, чтобы ты был в порядке. Не для команды. Не для сборной. Для меня. Потому что я... я не могу больше это видеть. Атцуму стоял, не в силах пошевелиться. Его мир, состоящий из боли, лжи и самоненависти, трещал по швам, разваливался на куски, открывая что-то новое, хрупкое и пугающее. — Я... я не знаю, как, — прошептал он, и его голос прозвучал сломанно, по-детски беспомощно, без какой-либо фальши. — Я не знаю, как быть настоящим. Я не знаю, как быть... в порядке. Я не знаю кто я. И как... — он не договорил, но его взгляд непроизвольно скользнул в сторону ванной комнаты. — Я научу, — просто сказал Сакуса. Его голос был тихим, но полным непоколебимой уверенности. Он медленно, давая Атцуму время отпрянуть, отшатнуться, сбежать, протянул руку и коснулся его щеки. Его пальцы были тёплыми, живыми, настоящими. — Мы научимся. Вместе. И тогда Атцуму разрыдался. По-настоящему. Беззвучно, без надрыва, просто тихие, прерывистые всхлипывания, а слёзы текли по его лицу ручьями, смывая с него годы одиночества, притворства, боли и ненависти к самому себе. Он не пытался их скрыть, отвести взгляд или снова натянуть маску. Он просто стоял и плакал, а Сакуса не убирал руку с его щеки, просто смотрел на него своими ясными, серьёзными глазами, в которых не было ни капли осуждения, отвращения или страха. Было только понимание. И принятие. — Я не заслуживаю этого, — выдохнул Атцуму сквозь слёзы, его голос был хриплым от плача. — Я... я уродливый внутри. Сломанный. Ты не представляешь, насколько. — Ты не сломанный, — поправил его Сакуса. Его голос был твёрдым. — Ты повреждённый. А повреждённое можно починить. Можно вылечить. Это требует времени и работы, но это возможно. Он наклонился чуть ближе, его взгляд скользнул по лицу Атцуму, останавливаясь на его губах, потом снова поднялся к его глазам. — Можно? — тихо, почти неслышно спросил он. Атцуму не ответил словами. Он просто кивнул, едва заметно, закрывая глаза, чувствуя, как по его щекам текут новые слёзы, но на этот раз в них была не только горечь, но и какое-то невероятное, щемящее облегчение. Их первый поцелуй не был взрывом. Он был похож на первую ноту в тишине зала, когда пальцы осторожно касаются клавиш — звуки рождаются негромкими, но они вибрируют в тишине зала, наполняя собой все пространство. Это было не отдушиной, а нащупываниемобщего языка, на котором они оба еще не умели говорить. Губы Сакусы оказались мягче, чем он предполагал, и это тепло было не поверхностным, а глубинным, словно от раскалённого песка на берегу моря. В этом поцелуе не было спешки, только безмолвный диалог и тяжесть всего несказанного, что наконец-то нашло свой выход. Это был не жест обладания, а молчаливое признание: «Я вижу тебя. Все твои трещины, все тени. И я принимаю их». Когда они разомкнулись, Атцуму почувствовал, как по его телу разливается не жар, а странная, обволакивающая ясность - как будто после долгого ливня внезапно выглянуло солнце и озарило промокший мир. Это было не эйфорией, а скорее ощущение прибытия домой после долгого и утомительного пути. Впервые кто-то не просто увидел его настоящего - кто-то остался, и в этой тишине после поцелуя звучало самое главное обещание - обещание быть рядом. — Договорились? — тихо спросил Сакуса, всё ещё держа его за щеку, его большой палец осторожно смахнул слезу с его кожи. Атцуму кивнул, снова не в силах вымолвить ни слова. Он боялся, что если откроет рот, то снова расплачется, но на этот раз — от непонятной, давно забытой смеси облегчения, страха и чего-то ещё, чего он не мог назвать. — Тогда пойдём, — Сакуса взял его за руку. Его пальцы сплелись с пальцами Атцуму, крепко и уверенно. — Я провожу тебя до комнаты. Они вышли из раздевалки и молча пошли по длинному, пустынному коридору. Рука в руке. Атцуму чувствовал каждую костяшку пальцев Сакусы, каждое шероховатое место на его коже, каждый удар пульса в его запястье. Это прикосновение было якорем, удерживающим его в реальности, не дающим ему уплыть обратно в омут его собственного отчаяния. У двери своей комнаты Атцуму остановился. Он всё ещё не мог говорить. Он просто смотрел на их сплетённые пальцы. — Спасибо, — наконец прошептал он, глядя в пол. — Не за что, — ответил Сакуса. Его голос был ровным, но в нём слышалась какая-то новая, мягкая нота. Он отпустил его руку, но не уходил. — Завтра зайду за тобой перед завтраком и прослежу, чтобы ты поел. — Хорошо, — кивнул Атцуму. Сакуса повернулся, чтобы уйти, но Атцуму снова окликнул его, его голос был тихим и неуверенным. — Сакуса. Тот обернулся. В свете ночных ламп коридора его лицо казалось менее резким, более мягким. — Это... — Атцуму сглотнул, слова застревали в горле. —Из-за того, что я не вписываюсь в твои рамки понимания? Сакуса замер на пороге. Секунду, другую — будто взвешивая что-то. Потом медленно обернулся. Его строгие черты смягчились, а в уголках глаз обозначились лучики морщинок. Не улыбка — так, тень улыбки, но от этого непривычного выражения у Атцуму перехватило дыхание. — Дурак, — произнес Сакуса, и в его голосе не было привычной сухости. Только какая-то неприкрытая, почти небрежная нежность. — При чем тут я? Это просто... из-за тебя. Он повернулся, чтобы уйти, но на прощание бросил через плечо: — Спи уже, Мия. И он ушёл, оставив Атцуму стоять перед дверью с горящими щеками, дрожащими руками и странным, трепетным, пугающим чувством в груди, которого он не испытывал, кажется, никогда. Войдя в комнату, он прислонился к закрытой двери и закрыл глаза. Его губы все еще помнили тепло и мягкость прикосновения Сакусы. Его рука все еще чувствовала крепкое, надежное сжатие его пальцев. В груди что-то пело, какой-то маленький, давно умолкший колокольчик, звенящий тихо, но настойчиво. А потом его взгляд упал на дверь ванной. На ту самую дверь, за которой лежало лезвие. И на его бедра, которые под спортивными штанами, которые все еще ныли и горели под повязками. И знакомый, ненавистный, привычный голос в его голове прошептал, тихо, но очень ясно: «Ты видишь? Ты уже все испортил. Ты его обманул. Он думает, что ты стал лучше, что ты пытаешься. А ты... ты все тот же. Ты резал себя, пока он переживал за тебя. Ты лжешь ему. Ты не заслуживаешь его доверия. Ты не заслуживаешь всего... этого. Ты не заслуживаешь любви». Тяжесть вернулась, холодная, знакомая, давящая. Она наползала, как туман, затягивая тот маленький огонек надежды, что только что зажегся в его груди. Радость от поцелуя, тепло в груди, это новое, хрупкое чувство — все это казалось таким ненастоящим по сравнению с привычной, надежной, проверенной годами болью. Он медленно подошел к ванной, его шаги были тяжелыми. Атцуму зашел внутрь, закрыл дверь и повернул ключ. Громкий щелчок прозвучал как приговор. Он снял шорты, затем, стиснув зубы от боли, стянул длинные наколенники. Его бедра были мерзотным, отвратительным зрелищем. Порезы воспаленные, красные, некоторые все еще сочились струйкой, проступая сквозь марлю повязок — Я этого не заслуживаю, — прошептал он, глядя на свое бледное отражение в зеркале. Его глаза снова стали пустыми. — Не заслуживаю его. Не заслуживаю счастья. Не заслуживаю ничего, кроме этого. Он потянулся к ящику. Лезвие лежало на своем месте, холодное, верное. Он взял его. Металл был знакомым и успокаивающим в его дрожащих пальцах. Он провел лезвием по коже, чуть выше свежих, еще незаживших порезов. Боль была острой, ясной, реальной. Она заглушала шепот в голове, заглушала стыд, заглушала страх, заглушала тот маленький, предательский огонек надежды. Она возвращала контроль. Возвращала его в знакомую, безопасную реальность, где была только он и его боль. Он резал себя, тихо плача, чувствуя, как предает и Сакусу, и того хрупкого, нового человека, которым он, возможно, мог бы стать. Потому что этот новый человек был слабым, непредсказуемым, уязвимым. А боль... боль была сильной. Постоянной. И она была его. Только его.