Часть 8

Сознание возвращалось к Атцуму неохотно, цепляясь за обрывки тяжелых, безрадостных снов. Он не проснулся, а скорее всплыл из темноты в серый, предрассветный полумрак. Первым делом он почувствовал не мысли, а боль. Глухую, навязчивую, пульсирующую в такт замедленному сердцебиению. Она исходила от внутренней поверхности бедер. Живое, жгучее напоминание о вчерашнем срыве. О том, как все его хрупкое спокойствие рухнуло под грузом старого родительского пренебрежения, и о том невероятном, что случилось после - о поцелуе, который ощущался и как спасение, и как самое страшное предательство. Он лежал неподвижно, уставившись в потолок, где тени от первых лучей солнца начинали отступать. В голове стояла мертвая, оглушительная тишина. Ни паники, ни отчаяния, ни даже привычного утреннего тремора. Просто вакуум, выжженная пустота, будто все эмоции сгорели дотла в одном мощном, беззвучном взрыве. Поцелуй. Слово всплыло само по себе, тихое и невесомое. Оно не вызвало ни восторга, ни ужаса. Оно просто висело в воздухе его сознания , как странный, необъяснимый, пугающий своей реальностью факт. Сакуса Киёми. Человек-крепость, неприступный и прямолинейный. Поцеловал его. АтцумуМия. Сломленного, лживого, исполосованного шрамами урода. С тихим стоном, больше похожим на хриплый, безвоздушный выдох, он заставил себя сесть. Движение было медленным, скованным, будто его суставы заржавели за ночь. Простыня прилипла к повязкам, и он, стиснув зубы, аккуратно, с скрипучим отрывающимся звуком, отодрал ткань. Ритуал начинается. Но, прежде чем перевязать раны, он, почти не глядя по сторонам, побрел в душ. Рука сама потянулась к крану, крутанув его почти до упора в сторону красного. Он не ждал, пока вода нагреется. Шагнул под напор сразу, когда из лейки хлынули первые, ледяные струи. Они обожгли кожу как тысяча иголок, заставив его вздрогнуть и вжать ладони в холодный кафель стены. Потом вода стала теплее, горячее, почти обжигающей. Он повернулся, подставив бедра под прямой, мощный напор, почти кипящей воды. И вот тогда боль стала настоящей. Горячая вода впивалась в свежие, воспаленные порезы, словно раскаленное лезвие. Это было невыносимо и в то же время — очищающе. Каждая клетка его тела кричала, но этот крик был громче, реальнее, чем навязчивый шепот в его голове. Он чувствовал. Реально, остро, физически чувствовал. Чувствовал границу между собой и болью, и эта граница была единственным, что удерживало его от полного распада. Он стоял, склонив голову, позволяя воде стекать по его лицу, смешиваясь с внезапно хлынувшими беззвучными слезами.  Когда он наконец выключил воду, его кожа пылала, покрытая красными пятнами. Порезы, разбухшие от воды, зловеще алели и сочились кровью, смешанной с каплями воды, стекающей по его коже. Он вышел из душа, дрожа крупной, неконтролируемой дрожью, и посмотрел на свое отражение в запотевшем зеркале. Бледное, изможденное лицо с мокрыми, слипшимися прядями сожжённых светлых волос. Лицо человека, который только что добровольно прошел через пытку. И все ради того, чтобы просто что-то почувствовать, чтобы напомнить себе, что он еще здесь, в своем теле, а не уплыл в небытие. Только тогда, с холодным, методичным спокойствием, он принялся за перевязку. Действия были выверенными, отточенными годами практики. Перекись, шипя и пенясь, впивалась в раны, заставляя его скулить от боли и кусать губу до крови. Он тщательно забинтовал бедра, натянул чистые, мягкие, черные спортивные штаны (мало ли кровь просочится сквозь повязки) и снова посмотрел в зеркало. Пустота в глазах немного отступила, сменившись тяжелым, усталым оцепенением. Он попытался изобразить свою коронную, ослепительную ухмылку. Получилась жалкая, кривая гримаса. Он махнул на это рукой, отвернувшись от отражения. Было семь утра. До общей тренировки оставался целый час. Он сидел на краю кровати, не в силах заставить себя двинуться с места, ощущая под тканью тупое, пульсирующее жжение. Обычно в это время он уже был в зале, в одиночестве, вколачивая подачи в стену до онемения в руке. Сегодня же его тело и разум были похожи на выброшенный на берег корабль — беспомощные и разбитые. *** Сакуса не спал. Тьма в номере была густой и тягучей, но за веками горели цифры — 6:17 утра. Он лежал на спине, впиваясь взглядом в безликий потолок, а в голове стоял нарастающий гул, будто под черепной коробкой завелся рой ос. Все его мысли, обычно выстроенные в безупречный ряд, теперь метались в панике, цепляясь за обрывки вчерашнего. Прошлой ночью в нем что-то щелкнуло и понеслось под откос, снося все барьеры. Он переступил через голос здравого смысла, который всегда шептал ему на ухо, и совершил то, чего не должно было случиться. Как. Он поцеловал Атцуму Мия? Не ради эксперимента. Не чтобы доказать свою правоту. А потому что горло внезапно сдавило так, что дышать стало невозможно. Потому что вид Атцуму - этого вечного солнца, вдруг рассыпавшегося в прах у него на глазах, — вызвал в нем что-то дикое, первобытное. Вызвало жгучий импульс прикрыть его собой, спрятать от всего мира. Память прокручивала кадр за кадром с мучительной четкостью. Дрожь в плечах Атцуму, его пальцы, впившиеся в ткань майки, будто это был его последний якорь. Влажный след от слез на своей шее. И его собственный голос, хриплый и чужой, выкрикнувший: «Потому что мне не всё равно!» Черт. Черт. Это было так глупо, что аж тошнило. Наивно, слащаво. Но это была чистая правда, и от этого она жгла еще сильнее. Он с силой перевернулся на бок, и взгляд его упал на пустую половину комнаты. Он не просто поцеловал его. Он, блин, впустил его сюда. Зачем? Что за дурь им двигала? Он что, всерьез решил, что Атцуме, с его вечным внутренним ураганом и талантом выворачивать себя наизнанку, мог помочь один лишь поцелуй? Но когда тот вернулся из своей комнаты, бледным, как смерть, с глазами, в которых плавал чистый, неразбавленный ужас. Сакуса понял. Стало только хуже. Невыносимо, беспросветно хуже. И от этой мысли внутри все сжалось в один сплошной, ледяной ком. Он резко поднялся с кровати, движения его были отрывистыми, наполненными злостью на самого себя. Он ненавидел это чувство - эту проклятую беспомощность. Он привык все контролировать, понимать механику, находить слабые места. Но эта бездна в глазах Атцумы была за гранью его понимания. Ее нельзя было «починить» в привычном для него способе. Одевался он на автомате, пальцы сами застегивали молнию на толстовке, завязывали шнурки. Надо было двигаться. Сделать хоть что-то. Что-то простое и понятное.  Он вышел из комнаты и направился в кофейню на первом этаже комплекса. В кофейне царила утренняя суета. К его удивлению, у стойки уже стояли Бокуто и Хината, вовлеченные в жаркий спор. — Но «Мой сосед Тоторо» - это же классика! — горячо доказывал Хината, размахивая руками. — Там столько добра и тепла! — Да ну, скукотища! — упрямо стоял на своем Бокуто. — Где драки? Где мощные атаки? Вот «Наруто» - да! Там каждый бой - это просто песня! — Песня идиотизма, — не выдержав, бросил Сакуса, подходя к стойке. — Главный герой большую часть сериала решает свои проблемы криком. Это не тактика, это воплощение некомпетентности. — О, Сакуса! — Бокуто, сияя, обернулся. — Ты как раз кстати! Скажи ему, что «Наруто» - это круто! — Я только что сказал, — Сакуса заказал два напитка — зеленый чай для себя и тот адски сладкий напиток со взбитыми сливками для Атцуму. — И если ты еще раз на тренировке попытаешься изобразить «Расенган», я лично засуну тебе этот воображаемый шарик в глотку. Хината фыркнул, пытаясь сдержать смех. Бокуто надулся. — Ты просто не понимаешь истинного искусства! — Искусство — это когда мяч летит точно в цель, а не когда ты орешь и бегаешь с поднятым пальцем, — парировал Сакуса, забирая свой заказ. — Кстати, вы Атцуму не видели? Он обычно в это время уже тут должен был быть. Бокуто пожал плечами. — Неа. Наверное, проспал свое королевское расписание. Или придумывает новые способы насолить тебе. — Сомневаюсь, что ему это сейчас в голову придет, — пробормотал Сакуса себе под нос и, кивнув на прощание, направился к комнате Атцуму. Подойдя к двери, он на секунду замер. Что он вообще скажет? «Доброе утро, я принес кофе?» Он с силой выдохнул и постучал - коротко, уверенно. Дверь открылась, и его взору предстал Атцуму. Более бледный, чем обычно, с влажными волосами и глазами, в которых читалась такая усталость, что ее, казалось, можно было потрогать. — Оми-кун? — его голос прозвучал хрипло, без единой нотки привычного задора. — Что, с проверкой пришел? Все конечности на месте, вроде как. Сакуса проигнорировал эту жалкую попытку отгородиться шуткой. Он просто вошел внутрь, поставил стаканчик с кофе на стол. — Доброе утро. Пей. Ты выглядишь дерьмово. Атцуму медленно опустился на стул, смотря на кофе как на что-то инопланетное. — Я... не очень хочу. — А я не очень хочу тащить на тренировке полумертвого связующего, — парировал Сакуса, снимая маску и отпивая чай. — Ты сегодня будешь пасовать, а не философствовать. Пей. Он наблюдал, как Атцуму с покорной обреченностью подносит стаканчик к губам. Они сидели в тишине, но она была другой. Не неловкой, а густой, наполненной невысказанными словами и вчерашними признаниями. Под столом его колено случайно коснулось колена Атцуму. Сакуса не отодвинулся. Он почувствовал, как все тело Атцуму напряглось, а затем, спустя мгновение, медленно расслабилось. Это крошечное прикосновение, казалось, было единственным якорем, удерживавшим того в реальности. И Сакуса позволил ему это. Потому что другого выхода у него просто не было. — Спасибо, — тихо сказал Атцуму, не поднимая глаз. — Не за что, — так же тихо ответил Сакуса.

***

Утренняя тренировка прошла в странном, раздвоенном ключе. Внешне Атцуму был почти прежним — громким, самоуверенным, немного заносчивым клоуном. Но для Сакусы, который научился читать его как открытую книгу, эта игра была призрачной и мучительной. — Давай, солнышко, не зевай! — крикнул Атцуму, щелкнув Хинату по лбу после удачного паса. — Тобио-чан по тебе уже скучает! Он там, наверное, смотрит наши записи и рыдает в подушку! — Атцуму-сан! — вспыхнул Хината, но его глаза сияли от восторга. — Эй, Боккун, не засыпай там! — подначил он Бокуто, который с серьезным видом отрабатывал подачу. — А то останешься без моих гениальных пасов! Придется тебе с Акааши-куном в уголке целоваться вместо игр! Бокуто фыркнул, сбившись с ритма. — Да заткнись ты! Я вообще-то не сплю! Сакуса, стоя в очереди на приеме подач, наблюдал за этим спектаклем. Улыбка Атцуму была слишком широкой, глаза слишком блестящими, а голос — слишком громким. Он был похож на заводную игрушку, которую вот-вот разорвет от напряжения. Его пасы были техничными, точными, но в них не было той самой магии, того почти телепатического чутья, что делало Атцуму гением. Он работал на автопилоте, и Сакуса видел это с первого же розыгрыша. Тренер Фостер, однако, был доволен. — Вот так, Мия! Вижу, собрался! Концентрация на месте! Так держать! Когда Атцуму отдал особенно сложный пас в прыжке с переводом за спину, и мяч лег точно в руку Бокуто, Сакуса, стоявший у сетки, не удержался и коротко кивнул. — Хорошо, — бросил он, и его голос был тихим, но Атцумууслышал. Их взгляды встретились на долю секунды, и Сакуса увидел в его глазах не гордость, а что-то вроде облегчения. Словно этот кивок был пропуском, разрешением существовать дальше. Во время перерыва Фостер устроил им разбор ошибок по вчерашним записям. — Смотрите, вот здесь, в третьем сете, связка дала сбой, — тренер тыкал указкой в экран планшета. — Мия, твой пас был на долю секунды позже. Из-за этого Хината потерял темп, и вся атака захлебнулась. Нестабильно, ребята! На Олимпиаде за такое будут наказывать мгновенно! Там нет права на ошибку! Сакуса видел, как Атцуму буквально съежился. Слово «нестабильно» повисло в воздухе ядовитым облаком. Он стоял неподвижно, уставившись в пол, но Сакуса видел, как сжались его кулаки и побелели костяшки пальцев. «Вот, — наверняка шептал ему в голову знакомый голос. — Они уже видят. Они знают, что ты ненадежный. Бракованный. Просто позор». Сакуса украдкой посмотрел на Хинату. Тот, не ведая ни о чем, с горящими глазами слушал тренера, его лицо сияло азартом и жаждой исправить ошибку, стать лучше. Просто. Без сложностей. Сакуса почувствовал острое, почти физическое желание встряхнуть Атцуму и сказать: «Смотри! Смотри на него! Он не идеален, он ошибается, но он не разваливается на части! Ты ведь тоже так можешь!» Но он не сказал ничего. Он просто подошел немного ближе, чтобы его плечо почти касалось плеча Атцуму. Молчаливая поддержка. Единственное, что он мог позволить себе здесь, на глазах у всех. После тренировки, в раздевалке, царил привычный хаос. Бокуто с грохотом ронял табурет, пытаясь достать носки с верхней полки, Хината напевал какую-то дурацкую песенку из рилсов, а Мейан с невозмутимым видом разбирал закинутые в него мокрые полотенца. Атцуму, стараясь двигаться как можно плавнее, пробирался к своему шкафчику. Боль в бедрах была постоянным, жгучим фоном, и каждый шаг отзывался неприятным потягиванием свежих ран. Он пытался сосредоточиться на том, чтобы просто дойти, не выдав себя. И почти добился своего. Если бы не Бокуто. — Тцуму, держи! — радостно крикнул Бокуто, вынырнув из-за угла и шлепнув Атцуму по бедру свернутой в трубочку майкой. Блять, он попал как раз по больному месту. Боль, острая и внезапная, пронзила тело Атцуму как удар током. Он не сдержался и резко, с шипящим звуком, втянул воздух. На секунду воцарилась тишина. — Эй, ты чего? — удивленно округлил глаза Бокуто. — Я же не сильно, вроде? Все смотрели на Атцуму. Тот стоял, прислонившись к шкафчикам, бледный, с испариной на лбу, судорожно пытаясь перевести дыхание и натянуть на лицо маску. — Да... ничего, — выдавил он, голос срывался. — Просто... ногу потянул немного. На приземлении. А ты своим ударомчуть не доломал ее, болван. Но оправдание прозвучало слабо. Слишком резкой была реакция. Слишком настоящей боль. Сакуса, переодевавшийся у своего шкафчика, замер. Его взгляд упал на Атцуму. Он видел не просто реакцию на шлепок. Он видел панику в его глазах, неестественную скованность в движениях, будто он защищал какую-то конкретную часть тела. И он видел, как тот инстинктивно прикрыл рукой именно бедро. Не предплечье. Не запястье. Бедро. Мысль, ужасная и отвратительная, молнией пронзила сознание Сакусы. Он всегда проверял руки. Всегда следил за запястьями. Но ведь тело большое. Есть и другие места. Места, которые можно легко скрыть. Места, где можно резать сильнее, потому что никто не увидит. Его собственные пальцы вдруг похолодели. Гнев, горячий и беспомощный, подступил к горлу. Он хотел закричать. Схватить этого идиота за плечи и трясти, пока из него не выпадет вся ложь. Но он не мог. Не здесь. — В следующий раз будешь целиться точнее, Бокуто, — холодно произнес Сакуса, нарушая натянутую тишину. Его голос был ровным, но в нем вибрировала сталь. — Или я сам придумаю, куда тебе можно швырнуть твою майку. Бокуто, смущенный, отступил, бормоча извинения. Взгляд Сакусы снова встретился с взглядом Атцуму. В глазах Атцуму читался животный, немой ужас. Он был пойман. Не полностью, не с поличным, но Сакуса теперь догадывался.   

***

Вечером, вместо запланированного командного разбора тактики, Сакуса принял решение. Он подошел к Атцуму, который уже направился к выходу из зала, словно спасаясь бегством. — Пошли, — сказал он просто, перекрывая ему путь. — Куда? — насторожился Атцуму, его взгляд был усталым и недоверчивым. — Ко мне, куда же еще. Посмотрим кино. Надоело пялиться в эти дурацкие схемы. Бокуто сегодня утром пытался объяснить мою же роль в блоке, жуя сэндвич. Я чуть не сошел с ума. Уголки губ Атцуму дрогнули. Почти улыбка. — Ну, у Боккуна свои методы обучения. Наглядные. — Если он еще раз ткнет в меня липким пальцем, я его этим сэндвичем и придушу, — сухо пообещал Сакуса, разворачиваясь и направляясь к своему крылу. Он не оглядывался, но слышал за спиной неуверенные шаги Атцуму. Комната Сакусы была, как и ожидалось, оазисом чистоты и порядка. Но если присмотреться, можно было заметить следы жизни: томик «Убить пересмешника» на прикроватной тумбочке, несколько дисков с музыкой рядом с ноутбуком, дорогая, но простая черная футболка, брошенная на спинку стула. Он запустил ноутбук, подключил его к телевизору и пролистал меню.   — «Побег из Шоушенка», — объявил он, усаживаясь на кровать спиной к изголовью. — Оптимистично, — хмыкнул Атцуму, неуверенно присаживаясь рядом, на почтительном расстоянии. — Надрывная драма про тюрьму и несправедливость. Ты точно знаешь, как расслабиться. — Это история о надежде, идиот, — поправил его Сакуса. — О том, что ее нельзя убить, даже закопав в дерьме по самые уши. Лучше, чем смотреть, как ты изображаешь счастливого идиота. У меня от этой твоей улыбки лицо болит. Атцуму ничего не ответил, но Сакуса заметил, как тот немного расслабился. Они смотрели фильм в тишине, плечо к плечу. Сакуса следил за сюжетом, но по большей части следил за Атцуму. Тот сначала сидел напряженно, потом постепенно погрузился в происходящее на экране. Но в какой-то момент, когда главный герой оказывался в особенно отчаянной ситуации, Сакуса почувствовал, как плечо Атцуму снова стало каменным. Он зажмурился, его дыхание стало чуть слышным, прерывистым. И тогда Сакуса, не говоря ни слова, не глядя на него, положил свою ладонь ему на затылок. Его пальцы нашли знакомые узлы напряженных мышц и начали медленно, с неожиданной нежностью, разминать их. Он чувствовал, как все тело Атцуму вздрогнуло от неожиданности, а затем... медленно, очень медленно, начало расслабляться. Он прикрыл глаза, и Сакуса почувствовал, как по его собственной груди разлилось странное, теплое чувство облегчения. На секунду ему показалось, что он может это починить. Своим прикосновением. Своим молчаливым присутствием. А потом Атцуму резко дернулся, отстраняясь. — Жарко что-то, — пробормотал он, отодвигаясь на пару сантиметров. Сакуса убрал руку, и в его груди что-то болезненно сжалось. Он все видел. Всегда видел. Этот страх, этот стыд. Он не понимал его до конца, но видел. И это бесило его своей беспомощностью. Позже, Атцуму, ссылаясь на звонок, ушел в свою комнату. Сакуса остался один. Он прошелся по комнате, поправил уже идеально стоящую книгу, провел пальцем по пыли на рамке с фотографией — ее там не было. Беспокойство грызло его изнутри. Он чувствовал себя так, будто держит в руках хрупкую, ценную вазу, покрытую трещинами, и не знал, как ее укрепить, боясь сделать только хуже.

***

В своей комнате Атцуму упал на кровать, судорожно глотая воздух. Ему нужно было отвлечься. Хоть на что-то. Он взял телефон и, почти не осознавая, набрал номер Осаму. — Брат! — он натянул на лицо самую широкую улыбку, надеясь, что она передастся по голосу. — Какими судьбами? — Атцуму? — голос Осаму звучал спокойно, но слегка удивленно. Фоном слышался привычный звон посуды и приглушенные голоса - его ресторан готовился к вечернемунаплыву. — Все в порядке? Редко ты звонишь первым. — Да все отлично! — заверил его Атцуму, слишком бодро. — Просто... соскучился по твоему унылому голосу. Как там твое царство кулинарное? Не разорился еще? Осаму фыркнул. — Пока держимся. Рентаро как раз новое меню тестирует. Говорит, нужно больше «смелых решений». Боюсь представить, что он там наворочал. Атцуму рассмеялся, и на этот раз смех вышел почти натуральным. Мысль о его брате и его вечно-озабоченном парне, возящихся на кухне, была теплой и нормальной. Такой далекой от его собственного хаоса. — Скажи ему, что если он опять переперчит мою порцию до состояния плазмы, я ему эти смелые решения куда-нибудь засуну. — Обязательно передам, — в голосе Осаму послышалась улыбка. — А у вас как? Гонят нещадно? — Да обычн... — Атцуму запнулся. И странное, непреодолимое желание поделиться, выплеснуть наружу это новое, хрупкое, пугающее чувство, попыталось прорваться. Его голос стал тише, почти заговорщицким. — Слушай, Осаму... Вообще, тут кое-что произошло. Не по части волейбола. — Да? — Осаму звучал заинтересованно. — Новую тактику придумал? Или Бокуто наконец-то научился завязывать шнурки? — Ну, типа того, — Атцуму смущенно потупился, хотя брат его не видел. Он вертел в пальцах край футболки. — Просто... Появился кое-кто. Точнее, не кто, а... он. На другом конце провода повисла короткая пауза. Но она не была шокированной или осуждающей. Скорее, заинтригованной. — Серьезно? — наконец сказал Осаму, и в его голосе послышалось неподдельное, теплое любопытство. — Наконец-то! А я уж думал, ты на своем мяче женишься. Кто он? Из команды? Атцуму снова рассмеялся, на этот раз с облегчением. Он лег на спину, уставившись в потолок, и странное тепло разлилось по его груди. — Ага. Тот самый, вечно ворчащий, с маской на лице. Сакуса. Помнишь такого? — Сакуса Киёми? — Осаму свистнул. — Вот это поворот. Никогда бы не подумал, что вы... сойдетесь характерами. Он вроде как с Марса свалился, а ты... ну, ты с Венеры, где постоянный карнавал. — Ну, мы пока не сошлись, — поправил Атцуму, но его щеки горели. — Просто... что-то началось. Я даже не знаю что. Он... он видит меня. Настоящего. И, кажется, ему не плевать. — Это главное, — тихо и очень серьезно сказал Осаму. — Я рад за тебя, Атцуму. Правда. Если он смог разглядеть за твоим клоунским фасадом что-то стоящее... Значит, он не дурак. Эти слова были как бальзам на душу. Простые, искренние. В них не было ни капли осуждения или настороженности. Только поддержка. Атцуму чувствовал, как комок в горле понемногу рассасывается. — Спасибо, Саму, — прошептал он. — Да не за что, — Осаму помолчал, а затем, его голос снова стал деловым, но все еще теплым. — Кстати, мама с папой на днях спрашивали. Ну, ты знаешь, их любимая тема. Говорили, не думаешь ли ты о том, чтобы получить еще и образование, на всякий случай. Мол, спорт - дело ненадежное, карьера короткая. И все. Теплый комок в груди Атцуму мгновенно превратился в лед. Маска «все-заебись-гения» натянулась на его лицо сама собой, туго и болезненно. Старая, знакомая боль, укол родительского неверия, пронзила его острее любого лезвия. — А, это они всегда так, — его голос снова стал громким и фальшивым, как треснувший колокольчик. — Не переживай, братан! Мое будущее - это золото Олимпиады и многомиллионные контракты! Какое еще образование? Я же гений! Мне мозги паять не надо, мне мяч в руки дай! Он быстро, почти грубо, закончил разговор, бросив на ходу что-то про срочный вызов на тренировку. Когда он положил трубку, его трясло. «Ненадежное. Будущее. На всякий случай». Они все еще видели в нем запасной вариант. Неудачника, которому нужно подстраховаться. Даже Осаму, со всей его поддержкой, был всего лишь вестником этого вечного приговора. Когда он вернулся в комнату Сакусы, его бедра горели под тканью штанов, но внешне он был спокоен. Он даже попытался улыбнуться. Сакуса стоял у окна, глядя на темнеющий лес. Он услышал, как дверь открылась, и обернулся. Атцуму стоял на пороге, и выражение его лица было таким потерянным и разбитым, что у Сакусы перехватило дыхание. Он был еще бледнее, его глаза были красными, а руки слегка дрожали. «Что они с ним сделали? Всего лишь один звонок?» — пронеслось в голове у Сакусы с внезапной, бессильной яростью. Атцуму не сказал ни слова. Он просто подошел и, будто сраженный, обнял его сзади, прижавшись лицом к его спине между лопатками. Он вдыхал его запах — чистый, строгий аромат геля для душа и просто... его. Это объятие было криком о помощи, мольбой и признанием одновременно. Сакуса замер. Его первым импульсом было отстраниться, восстановить личные границы. Но вместо этого его тело отозвалось само. Он положил свою руку поверх руки Атцуму на своем животе, чувствуя, как тот дрожит. — Оставайся сегодня, — тихо, глядя в окно на свое собственное отражение, сказал Сакуса. Слова вышли сами, прежде чем он успел их обдумать. — Если хочешь. Для Атцуму это, казалось, стало и падением в бездну, и взлетом на небеса. — Да, конечно! — его голос прозвучал сдавленно, он сжал объятия так, что Сакусе стало почти больно. — Я... я просто пойду вещи свои возьму. Он выскочил из комнаты, как ошпаренный. Сакуса остался стоять, слушая, как его шаги затихают в коридоре. Он провел рукой по лицу. Что он творит? Это была худшая идея в его жизни. Приглашать человека, который явно только что снова пережил какой-то внутренний крах, провести ночь. Он был не психологом, не сиделкой. Он был волейболистом. И он боялся, что его собственные, непрошеные чувства только усугубят все. Прошло десять минут. Пятнадцать. Беспокойство Сакусы переросло в тревогу. Он уже собрался идти искать его, когда дверь наконец открылась.

***

Атцуму почти бежал по коридору, сердце колотилось где-то в горле. Дверь его комнаты захлопнулась с оглушительным стуком, который отозвался эхом в пустой тишине. Он прислонился к ней спиной, судорожно глотая воздух. В ушах стоял оглушительный гул. «Он пригласил меня. Остаться. Он... а я... я вру ему. Я урод. Я не заслуживаю этого. Не заслуживаю его доверия, его тепла...» Слова крутились в голове, сливаясь в один сплошной, ядовитый поток. Объятие Сакусы, его тепло, его тихий голос - все это было таким настоящим, таким желанным. И таким недостижимым. Потому что он был фальшивкой. Потому что под этой одеждой скрывалось нечто уродливое и больное, что он сам же и создавал. Он ринулся в ванную, щелкнул замком. Его руки дрожали, когда он с силой стянул штаны. Повязки, уже пропитанные свежей кровью, вновь прилипли к ранам. Он рывком сорвал их, и тупая боль сменилась острой, живой агонией. Но это было ничто по сравнению с болью внутри. Лезвие лежало на своем месте. Холодное. Верное. Единственное, что никогда его не предавало. — В последний раз, — прошептал он сам себе, и его голос сорвался на истерический шепот. — Это в последний раз. Я обещаю. Просто... сейчас нужно. Чтобы все это прекратилось. Чтобы я мог вернуться туда... и быть нормальным. Хотя бы на одну ночь. Он приставил лезвие к коже, чуть выше свежих, еще не заживших порезов. Дыхание перехватило. И затем, с привычным, почти любовным нажимом, он провел первую линию. Боль была жгучей, очищающей. Яркая, алая полоса выступила на бледной коже. Он провел еще одну. И еще. Глубже, чем обычно, будто пытался вырезать из себя ту черную, гниющую боль, что сидела глубоко внутри. Он резал, тихо рыдая, чувствуя, как предает и Сакусу, и того хрупкого человека, которым он, возможно, мог бы стать. — Не заслуживаю... не заслуживаю... не заслуживаю... — шептал он в такт движению руки, и каждая капля крови была слезой, которую он не мог пролить по-другому. Когда он закончил, его бедра были испещрены свежими, сочащимися порезами. Он сидел на холодном кафеле, прислонившись головой к стене, и смотрел на свою работу с отстраненным любопытством. Боль утихла, сменившись знакомым, тяжелым оцепенением. Оглушительный гул в голове стих. Наступила тишина. Блаженная, пустая тишина. Он медленно поднялся, его движения стали плавными, почти механическими. Он тщательно промыл новые раны, ощущая знакомое жжение. Перевязал их. Натянул штаны. Подошел к раковине, умыл лицо ледяной водой и посмотрел в зеркало. На него смотрел спокойный, уставший парень. Никакой паники. Никакого ужаса. Просто пустота. И это было лучше, чем все, что было до этого. Он был готов. Готов вернуться и сыграть свою роль. Хотя бы на одну ночь.

***

Когда дверь в комнату Сакусы наконец открылась, прошло почти двадцать минут. Атцуму стоял на пороге. Он был спокоен. Слишком спокоен. Его лицо было маской абсолютного, почти неестественного равновесия. Он даже попытался улыбнуться, и это было самым жутким зрелищем за весь день. — Все в порядке? — тихо спросил Сакуса, давая ему последний шанс сказать правду. — Да, — голос Атцуму сорвался. Он сглотнул. — Просто устал. Сакуса не стал давить. Он просто кивнул и повернулся, чтобы приготовиться ко сну. Он чувствовал на себе взгляд Атцуму, тяжелый и полный вины. Когда он лег на кровать и отвернулся к стене, он оставил достаточно места для другого человека. Приглашение. Вызов. Он лежал, притворяясь спящим, и слушал. Слышал, как Атцуму осторожно ложится на диваг, как замирает его дыхание. Тишина в комнате была густой, давящей. Сакусачувствовал его страх, его стыд, его боль. Они были почти осязаемы. И тогда он не выдержал. Он повернулся. В серебристом свете луны, пробивавшемся сквозь жалюзи, он увидел его лицо — бледное, с открытыми, полными мрака глазами. — Иди сюда, — тихо сказал Сакуса. Это не было просьбой. Это было констатацией необходимости. Атцуму замер. Потом, повинуясь не мысли, а какому-то древнему инстинкту, он перебрался через узкий проход между кроватью и диваном и осторожно лег рядом. Сакусаповернулся к нему спиной - молчаливое, безошибочное приглашение обнять его. Атцуму прижался к нему, как к единственному источнику тепла в ледяном мире, чувствуя спиной твердые, надежные мышцы. Он осторожно, почти с благоговением, положил руку ему на талию. Сакуса накрыл его ладонь своей. Его рука была теплой, твердой, настоящей. Это простое прикосновение говорило то, чего они оба не могли произнести вслух: «Я здесь. Ты не один. Спи». Они лежали так, казалось, вечность. Дыхание Сакусы было ровным и глубоким, притворялся он или нет - Атцуму не мог понять. Но эта иллюзия сна, это спокойствие были заразительны. Напряжение, сковывавшее его плечи и шею, понемногу начало таять, растворяясь в тихом ритме чужого сердца, которое он чувствовал спиной. Рука Сакусы по-прежнему лежала поверх его, тяжелая и твердая, как якорь, не давая ему уплыть в знакомые воды отчаяния и стыда. Атцуму боялся пошевелиться. Боялся, что малейшее движение разрушит этот хрупкий мыльный пузырь, в котором он вдруг оказался. Он лежал, прижавшись лбом к лопаткам Сакусы, и вдруг с невероятной ясностью осознал, как пахнет его кожа. Не парфюмом, не гелем для душа, а чем-то простым и чистым - хлопком, теплом, и едва уловимой горьковатой нотой кофе. Этот запах был таким… обычным. Таким человеческим. И от этого становилось еще больнее, и в то же время - спокойнее. Сакуса не был принцем на белом коне. Он был просто парнем. Парнем, который, судя по заваленному книгами столу, сам не знал, как справляться с жизнью, и потому искал ответы в чужих мыслях. И этот простой, почти приземленный факт почему-то утешал Атцуму больше, чем любые громкие слова. Он не знал, сколько прошло времени - десять минут, полчаса, час. Его собственное дыхание начало выравниваться, веки налились свинцом. И тогда, проваливаясь в долгожданное забытье, он прошептал в спину Сакусы едва слышно, больше самому себе: — Прости. Рука Сакусы на его ладони слегка сжалась. Всего на долю секунды. Но Атцуму почувствовал это. Сакуса не спал. Он слушал. Слушал, как неровное, сдавленное дыхание за его спиной постепенно становилось глубже, медленнее, как тело Атцуму наконец полностью обмякло, отдавшись тяжести и усталости. Только тогда он сам позволил себе расслабиться. Мысленный диалог в его голове не умолкал ни на секунду. «Отличная работа, гений. Приютил у себя в кровати парня с явно свежими шрамами. А что ты будешь делать утром? Предложишь ему тост с джемом и лекцию о вреде самоповреждений? Идиот. Полный идиот». Он сглотнул, чувствуя, как по его горлу разливается ком горькой жалости — и к Атцуму, и к самому себе. Он был не психологом. Он был тем, кто в трудные времена предпочитал отшутиться чем-то вроде: «Ну, если тебе совсем хреново, просто представь, что все вокруг - этокапуста. Мне, правда, от этого не легче, но хоть посмеешься».  Он лежал и чувствовал сквозь тонкую ткань футболки тепло Атцуму, его легкую дрожь, которая порой пробегала по телу, даже во сне. Это было странно. Неловко. И в то же время… правильно. Как будто так и должно было быть. Эта мысль показалась ему настолько абсурдной, что он едва не фыркнул вслух. Осторожно, чтобы не разбудить его, Сакуса повернулся на другой бок, оказавшись лицом к лицу со спящим Атцумой. В полумраке его черты смягчились, исчезло то напряженное, почти паническое выражение, что было там раньше. Он просто спал. Молодой, измученный парень. Ничего демонического, ничего уродливого. Просто… человек. Сакуса медленно, почти с нежностью, убрал прядь светлых волос со лба Атцумы. Тот что-то пробормотал во сне и бессознательно потянулся к источнику тепла, прижавшись лбом к его груди. Сакуса замер. Потом его губы сами собой растянулись в едва заметной улыбке. — Ну и ну, — тихо прошептал он в темноту. — Теперь ты мой новый плюшевый мишка, да? Только не вздумай пускать слюни на мою футболку. Она любимая. С надписью «Не беспокоить». Иронично, я знаю. Он не ожидал ответа. И не получил его. Но ощущение тяжести на груди, ровное дыхание в его футболку и абсолютное, детское доверие, с которым Атцуму вцепился в него во сне, заставило что-то в груди Сакусы сжаться и болезненно екнуло. «Ладно, — сдался он своим мыслям. — Ладно. Побудь тут. До утра». Утро пришло к Атцуму не резко, а медленно, как прилив. Сначала он почувствовал тепло. Потом - тяжесть на груди и странное ощущение защищенности. Потом - боль. Тупую, ноющую, знакомую боль на бедрах. Он открыл глаза и на секунду ничего не понял. Он был не в своей комнате. Потолок был другой. И… он был не один. Память вернулась к нему обжигающей волной стыда. Побег из комнаты. Ванная. Лезавие. И… вот это. Приглашение. Рука Сакусы на его. Его собственная рука, обвившая еготалию. Он лежал, прижавшись щекой к груди Сакусы, и слушал, как бьется его сердце. Ровно, спокойно. Сакуса еще спал, его лицо в рассветных лучах, пробивавшихся сквозь щели жалюзи, казалось удивительно молодым и безмятежным. Исчезла привычная язвительная усмешка, исчезла насмешка в уголках губ. Он был просто… красивым. Атцуму замер, боясь дышать. Он должен был уйти. Пока Сакуса не проснулся. Пока не пришлось смотреть ему в глаза и видеть там отвращение, или, что хуже всего, жалость. Он попытался осторожно отодвинуться, но рука Сакусы, лежавшая на его спине, непроизвольно сжалась, удерживая его на месте. — Куда собрался, моя личная грелка? — прохрипел Сакуса спросонок, не открывая глаз. Голос был низким, разбитым от сна. — Еще пять минут. Солнце еще даже не взошло по-настоящему, а ты уже устраиваешь утренний марафон. Атцуму обомлел. Он не ожидал такого… простого приема. Никаких вопросов. Никаких взглядов. Просто ворчание спросонок. — Я… я просто… — начал он запинаться. Сакуса наконец приоткрыл один глаз, посмотрел на него и усмехнулся. Усмешка была сонной, но самой что ни на есть настоящей. — Ты «просто» будешь лежать смирно и не будеть будить меня в шесть утра в воскресенье. Это против моей религии. Мы можем тусоваться с твоими демонами, но только после девяти и желательно за чашкой кофе. Атцуму не нашелся что ответить. Он просто смотрел на него, чувствуя, как внутри все переворачивается. Это было невыносимо мило. И странно. И так не похоже на все, что он себе представлял. Сакуса, видя его растерянность, наконец убрал руку и сел на кровати, потягиваясь так, что хрустели позвонки. — Ладно, ладно. Вижу, ты не ценитель утреннего ничегонеделания. — Он повернулся к нему, и его взгляд стал чуть более серьезным, хотя легкая улыбка не сошла с губ. — Как ты? Простой вопрос. Всего два слова. Но в них было все: и забота, и готовность выслушать, и отсутствие давления. — Я… — Атцуму опустил глаза, разглядывая узор на одеяле. — Я в порядке. Спасибо. За… за все. — Не за что, — Сакуса встал и потянулся к стопке одежды на стуле. — Я всегда рад поспать в обнимку с кем-нибудь. Особенно если этот кто-то холодный как лягушка. — Он натянул футболку и посмотрел на Атцуму через плечо. — Кофе будешь? У меня нет никакого эспрессо, только растворимая гадость, которая по утрам бьет по мозгам эффективнее, чем любой энергетик. Атцуму кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он наблюдал, как Сакуса ходит по комнате, заваривает в двух кружках кипятком коричневый порошок, достает из холодильника плитку шоколадка и разламывает ее пополам. — Вот, — он протянул одну кружку и половинку шоколадки Атцуме. — Мой фирменный рецепт борьбы с утренней хандрой. Кофеин и сахар. Работает безотказно. Ну, почти. Они сидели на краю кровати, пили горячий, невкусный кофе и ели шоколад. В комнате было тихо, и это молчание уже не было давящим. Оно было… комфортным. Сакуса не пытался его заполнить глупыми шутками или нравоучениями. Он просто был рядом. — Знаешь, — вдруг сказал Сакуса, разглядывая свою кружку. — У меня как-то раз кактус засох. Я его поливал, свет ему обеспечивал, все дела. А он взял и сдох. Я неделю ходил и думал, что я конченый садовод и вообще, наверное, мне нельзя доверять ничего живого. — Он хмыкнул. — Потом оказалось, что я его просто залил. Слишком старался. Вот такая вот метафора о том, что иногда стараться меньше - полезнее. Атцуму смотрел на него, широко раскрыв глаза. Это была не лекция. Это была… история. Глупая, немного грустная, но такая человеческая. И он понял, что Сакуса не пытается его «починить». Он просто говорит с ним. На своем странном, немного саркастичном языке. — Ты… не боишься меня? — сорвалось с его губ, прежде чем он успел подумать. Сакуса поднял на него брови, затем рассмеялся. Коротко и искренне. — Бояться? Тебя? Парня, который во сне прижимается, как котенок? Да меня наш капитан в спортзале страшнее. Он, когда с мячом в руках орет, у меня аж душа в пятки уходит. — Он отхлебнул кофе и поморщился. — Честно? Мне просто плевать на твои тараканы, Атцуму. У меня своих полно. Просто мои предпочитают сидеть тихо, а твои, видимо, любят порезвиться. У каждого свои способы сойти с ума. Он сказал это так просто, так прямо, что Атцуму стало смешно. Смешно и невероятно легко. Никакой жалости. Никакого осуждения. Просто констатация факта. — Спасибо, — снова прошептал Атцуму, и на этот раз в его голосе послышались слезливые нотки. Но не от отчаяния. А от облегчения. — Не за что, — Сакуса поставил пустую кружку на стол и повернулся к нему. — Но если ты еще раз сбежишь с такой физиономией, как вчера, я тебя привяжу к батарее своей коллекцией занудных книг по философии. Угроза, между прочем, не шуточная. Ничто не вылечит от желания резать себя быстрее, чем парочка трактатов о нигилизме в семь утра. Атцуму рассмеялся. Это был хриплый, неуверенный смех, но настоящий. Впервые за долгое время. — Я… я постараюсь не доводить до этого. — Отлично, — Сакуса хлопнул его по плечу. — А теперь давай, проваливай. Мне нужно совершить утренний ритуал поклонения кофеину в одиночестве, а потом притворяться, что я слушаю нашего тренера. Увидимся на тренировке? Атцуму кивнул, вставая. Он чувствовал себя… другим. Разбитым, да. Болящим. Но не одиноким. Не безнадежным. — Увидимся. Он вышел из комнаты Сакусы, и дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Он стоял в коридоре, чувствуя на губах привкус шоколада и горького кофе, а в ушах — эхо чужого, такого живого смеха. Комната Сакусы стала для него не просто убежищем. Она стала точкой отсчета. Местом, где его демонов встретили не святой водой и молитвами, а плохим кофе и теплом человеческих рук. И, возможно, подумал Атцуму, идя по коридору к своей комнате, этого было достаточно. Возможно, даже больше, чем достаточно.