Часть 9

Тишина в комнате Сакусы была обманчивой. Она не была пустой или одинокой, как та, что царила в четырех стенах Атцуму — та тишина звенела в ушах, давила на виски, заставляла прислушиваться к собственному сердцебиению, слишком громкому в абсолютной пустоте. Тишина Сакусы была другой — наполненной, густой, как хороший черный чай, заваренный ровно на три минуты. Она была живой. Она пахла новыми книгами, пахнувшие клеем, и старыми книгами с пожелтевшими страницами, свежим бельем, пахнущим тем же кондиционером, что и всегда, и едва уловимым, строгим ароматом дорогого парфюма Сакусы. Для Атцуму эта комната за последнюю пару недель превратилась из запретной крепости в странный, пугающий и до головокружения желанный оазис. Здесь, среди этих стерильных полок и идеально заправленной кровати, ему разрешалось быть... собой. Не тем Атцуму, которым он был на площадке — громким, самоуверенным, несносным. И не тем, кем он был наедине с собой — разбитым, испуганным, ненавидящим все вокруг, начиная с отражения в зеркале. Здесь ему разрешалось быть просто телом, занимающим пространство. Тихой версией себя, которую, казалось, никто, даже он сам, до этого момента не знал. Он лежал на спине, уставившись в потолок, и слушал, как за стеной доносится приглушенный смех Бокуто — должно быть, Акааши что-то сказал ему по телефону. Этот смех, обычно такой раздражающий, сейчас казался частью общего фона безопасности. Рука Сакусы лежала у него на груди, тяжелая и теплая, пальцы бессознательно перебирали складки его футболки. Это случайное, неосознанное прикосновение было для Атцуму одновременно пыткой и бальзамом. Оно жгло его кожу сквозь ткань, напоминая, что он здесь, что его касаются, что он реален. Но вместе с тем этот вес был якорем, который не давал ему уплыть в темные воды его собственных мыслей. Они не спали вместе каждую ночь — это было бы слишком подозрительно. Но последние несколько вечеров заканчивались именно так: просмотром фильма, тихим разговором или просто молчаливым сидением рядом, пока Атцуму не начинало невыносимо клонить в сон, и Сакуса, фыркнув, не бросал короткое: «Ладно, вали на боковую». Сегодняшний вечер был одним из таких. Фильм — какой-то старый голливудский боевик с дурацкими спецэффектами — они досмотрели до конца, и Атцуму, к своему удивлению, даже посмеялся над шутками. Настоящим, неистеричным смехом, который не резал уши и не оставлял после себя горького привкуса фальши. Они сидели на полу, прислонившись к кровати, плечом к плечу, и Атцуму украдкой наблюдал за Сакусой. Тот смотрел фильм с своим обычным невозмутимым выражением, но в уголках его глаз собирались легкие морщинки, когда на экране происходило что-то особенно нелепое. Один раз, когда главный герой произнес особенно пафосную реплику, Сакуса тихо фыркнул, и Атцуму почувствовал, как его собственные губы растягиваются в улыбке. Это было... просто. Как у нормальных людей. Потом Сакуса встал, чтобы выключить технику, и Атцуму остался сидеть на краю кровати, чувствуя странное, зыбкое спокойствие. Оно было таким хрупким, что он боялся пошевелиться, чтобы не разбить его. Он смотрел, как Сакуса двигается по комнате — плавно, экономично, без лишних движений. Казалось, он знал место каждой вещи и маршрут между ними с закрытыми глазами. Эта упорядоченность, которая обычно выводила Атцуму из себя, сейчас почему-то успокаивала. В этом мире, где все летело в тартарары, комната Сакусы была крепостью, стоящей незыблемо. — У тебя очень выразительная спина, — раздался спокойный голос Сакусы. Атцуму вздрогнул и обернулся. Сакуса стоял, скрестив руки, и изучал его с легким любопытством. — По твоим плечам можно отслеживать твой внутренний диалог. Сейчас, например, ты решал, не стащить ли мне одну из книг с полки из чистого вредничества. Атцуму невольно рассмеялся, напряжение немного спало. — Может, и стащу. Какую-нибудь самую скучную… что-нибудь из классики. Буду на тренировке цитаты выдавать. — Пожалуйста, только не перепутай теорию воли к власти с тактикой против «Адлерсов». А то Бокуто точно решит, что это новый вид психологической атаки, и начнет повторять за тобой. — Сакуса сел рядом, кровать мягко прогнулась. — Серьезно, о чем думал? Атцуму пожал плечами, избегая прямого взгляда. — Да так. О том, что у тебя тут... уютно. — Уютно? — Сакуса поднял бровь. — Это новое слово для описания стерильной обстановки без лишних деталей? — Ну, знаешь. — Атцуму провел рукой по волосам. — Предсказуемо. Все на своих местах. После безумного дня это... помогает. Сакуса кивнул, принимая ответ. — Предсказуемость — это хорошо. Экономит энергию. Кстати, насчет энергии — ты сегодня почти не ворочался во время фильма. Это прогресс. — Может, фильм был достаточно интересным, чтобы отвлечь меня даже от мыслей о твоей безупречной прическе, — парировал Атцуму. — Сомневаюсь. Скорее всего, ты просто устал сильнее обычного. — Сакуса встал и потянулся к выключателю. — В любом случае, пора спать. Завтра кросс по пересеченной, помнишь? Фостер обещал нам «восхитительные пейзажи и адские подъемы». Атцуму скривился. — Ага, восхищайся, пока ноги отваливаются. Я, может, притворюсь, что подвернул лодыжку. — Не выйдет. Я лично пронесу тебя на себе через финишную черту, если понадобится. Мне не нужны крики тренера на утреннем разборе. — Свет погас, комната погрузилась в мягкую темноту. — Спи. И постарайся не храпеть сегодня. — Это не храп, а звуковые волны концентрации! — прошептал Атцуму в темноту, но ответа уже не последовало. Он лежал на спине, чувствуя, как рядом Сакуса устраивается поудобнее. Через несколько минут его дыхание стало ровным и глубоким. Атцуму закрыл глаза, пытаясь ухватиться за это ощущение покоя, впитать его в себя, как губка. Он концентрировался на звуке дыхания Сакусы — ровном, размеренном, как метроном. Он пытался подстроить под него свое собственное, сбивчивое и тревожное. «Ты не заслуживаешь этого», — немедленно прошептал внутренний голос, холодный и безжалостный, как всегда. «Ты обманываешь его. Он думает, что ты стал лучше, что эти пару недель без срывов что-то значат. А ты... ты все тот же. Ты просто научился лучше прятаться. Он прикоснулся к тебе, а под этой футболкой — шрамы. Он дышит рядом, а ты вчера снова... Ты просто грязь, которая временно замаскировалась под человека». Он повернулся на бок, спиной к Сакусе, и прижал ладони к глазам, пытаясь заглушить этот голос, выдавить его из своей головы. Под повязкой на бедрах, скрытой пижамными штанами, старые шрамы заныли, словно призывая к жизни новые. Они чесались, горели, напоминая о своем существовании. Это был его тайный язык, его крик, вписанный в кожу. «Сделай больно, — шептали они. — Верни контроль. Покажи себе, кто ты на самом деле. Он не должен касаться тебя. Ты его запачкаешь». Он сжал веки так сильно, что перед глазами поплыли разноцветные круги. Нет. Не сейчас. Не здесь. Он не может позволить себе сорваться здесь, в этой комнате, где все пахло чистотой и порядком. Он не может оставить следы на этих белых простынях. Не может позволить Сакусе проснуться и увидеть... это. Он попытался дышать глубже, подражая ритму Сакусы. Вдох. Выдох. Вдох. Он сосредоточился на тактильных ощущениях. Прохлада простыни под щекой. Тяжесть одеяла. Далекий гул города за окном. Запах Сакусы на подушке — чистый, почти медицинский, но с едва уловимыми нотами чего-то теплого, возможно, шампуня. Он вжался лицом в подушку, вдыхая глубже. «Притворство. Все это притворство. Рано или поздно он увидит. Увидит и отвернется. Как все». Мысль была острой, как лезвие. Он закусил губу, пока не почувствовал вкус крови. Боль была маленькой, она ненадолго отвлекла его от внутреннего хаоса. Он лежал так, может быть, час, может быть, больше. Время в темноте текло иначе. Его тело напряглось, каждая мышца готова была к бегству. Он слушал, как Сакуса переворачивается во сне, как издает тихий, неразборчивый звук. Однажды его рука бессознательно легла Атцуму на спину, и Атцуму замер, словно дикий зверь, попавший в капкан. Прикосновение было горячим, почти обжигающим сквозь ткань. Оно одновременно успокаивало и сводило с ума. Ему хотелось оттолкнуть эту руку, закричать, чтобы тот убрался, оставил его в покое с его гнилью и болью. И в то же время ему хотелось прижаться к этому теплу, растаять в нем, позволить ему сжечь все плохое внутри. Он не сделал ни того, ни другого. Он просто лежал, не двигаясь, пока рука Сакусы сама не соскользнула обратно. Когда часы стали показывать 3:56, сознание Атцуму поплыло, границы между мыслями и снами стерлись. Последним, что он почувствовал, прежде чем провалиться в короткий, тревожный сон, было легкое, почти невесомое прикосновение — мизинец Сакусы, коснувшийся его спины, как будто проверяя, на месте ли он. И этот крошечный, бессознательный жест показался ему в тот момент самым приятным из тех, что он когда-либо испытывал. Потому что он означал, что кто-то, даже во сне, помнил о его существовании.

***

Утро началось с ритуала. Атцуму проснулся первым, как всегда, за час до будильника. Его глаза открылись в темноте, и первое, что он осознал — это тепло другого тела рядом. Сакуса спал на спине, одна рука закинута за голову, дыхание ровное и глубокое. Атцуму лежал неподвижно несколько минут, просто слушая этот звук. В его собственной комнате утреннее пробуждение было резким и одиноким — звон будильника, холод пола под босыми ногами, давящая тишина. Здесь же было... иначе. Тепло, запах чистого белья и чужого, но уже знакомого тела, чувство, что ты не один в начале нового дня. Он осторожно выбрался из-под одеяла. Замер на мгновение, прислушиваясь — дыхание Сакусы не сбилось. Хорошо. На цыпочках, подобрав с пола свою футболку и штаны, он вышел в коридор. Возвращение в свою комнату через два десятка шагов было похоже на прыжок в ледяную воду — от совместного тепла обратно к одиночеству. Он запер дверь и прислонился к ней, делая глубокий, дрожащий вдох. Пространство его комнаты встречало его молчаливым укором. Здесь не пахло ничем, кроме пыли и одиночества. Он провел здесь не так уж много ночей за последнее время, но каждая возвращалась к нему тяжелым грузом. Движимый привычкой, он прошел в свою маленькую кухню и налил себе стакан воды. Он не был голоден. Он почти никогда не был голоден по утрам, его желудок сжимался в тугой комок от одной мысли о еде. Но теперь у него была причина заставлять себя. Не только тренерские указания и спортивный режим. Теперь был Сакуса, который с удивляющей прямотой следил, чтобы он ел. И эти утренние кофе... они стали якорем, точкой отсчета в его шатком мире. Он оделся в тренировочную форму, движения были выверенными и быстрыми — долгие годы профессионального спорта сделали свое дело. Ровно в семь пятнадцать, как по расписанию, в дверь постучали. Атцуму открыл. На пороге стоял Сакуса, безупречный, как всегда, в чистой форме, с двумя стаканчиками кофе в руках. В одном — черный эспрессо, в другом — сладкий капучино с корицей. Это маленькое воспоминание, тот факт, что Сакуса его запомнил, до сих пор вызывало в Атцуму странное теплое чувство, смешанное с виной. — Явно выспался, — констатировал Сакуса, протягивая капучино. Его взгляд скользнул по Атцуму, оценивающий и внимательный. — Цвет лица лучше, чем вчера. Атцуму взял стаканчик, почувствовав, как тепло проникает в ладони и разливается по груди. — Ага, твоя скучная комната действует как снотворное. Засыпаешь от отсутствия визуальных раздражителей. — Идеальная среда для отдыха, — невозмутимо парировал Сакуса, отпивая свой эспрессо. — В отличие от твоей комнаты, которое напоминает склад реквизита для циркового представления. — Это называется творческим беспорядком! — Атцуму сделал глоток сладкого кофе, чувствуя, как сахар и кофеин бодряще ударяют в кровь. — В таком хаосе рождаются гениальные идеи для пасов. Тебе, с твоей любовью к точности, не понять. — Мои пасы и без того идеальны. Они не нуждаются в творческом хаосе, — Сакуса повернулся и пошел в сторону столовой, и Атцуму автоматически последовал за ним, как за магнитом. Они спустились вниз, где их уже встречал шум и гам. Столовая была полна жизни. Бокуто, сияя, ораторствовал за своим столом, энергично размахивая ложкой, словно это был волейбольный мяч. — ...и потом я ему так: БАМ! Прямо в угол! А он стоит, глаза по пять иен! — он хлопнул по столу, заставляя задребезжать посуду. Хината, сидевший рядом, смотрел на него с обожанием, а Акааши, присутствовавший в виде голоса в наушниках, по всей видимости, делал свои обычные спокойные замечания, потому что Бокуто вдруг надулся: — Да я знаю, что нужно было играть в пас! Но это же было так эффектно! — Эффектно — это когда мяч идет в площадку, Бокуто-сан, а не в зрителей, — донеслось из наушников. Атцуму с Сакусой сели за отдельный столик. Атцуму поставил перед собой тарелку с овсянкой, фруктами и йогуртом — идеальный, сбалансированный завтрак чемпиона. Он взял ложку и начал методично, почти механически, отправлять еду в рот. Каждый кусок был безвкусным комком, встающим в горле. Он заставлял себя жевать и глотать, чувствуя, как Сакуса наблюдает за ним. — Что? — наконец не выдержал Атцуму, откладывая ложку. — Я вроде все делаю по инструкции. Не чавкаю, не разбрасываю еду. Или у тебя есть замечания по технике жевания? — Нет, — Сакуса отпил свой эспрессо. — Просто смотрю. Сегодня ты ешь без привычного для тебя драматизма. Атцуму заставил себя ухмыльнуться. — Гении быстро учатся. Особенно когда им угрожают ледяной водой. Он доел завтрак, как только последняя ложка йогурта исчезла во рту, он почувствовал не облегчение, а тяжесть в желудке и знакомый, тошнотворный комок тревоги. Ему нужно было избавиться от этого. Сейчас же. — Ладно, я пойду, разомнусь немного перед кроссом, — он встал, стараясь, чтобы движения были плавными. — Подожди, — Сакуса поднялся следом. — Я с тобой. Паника, острая и стремительная, кольнула Атцуму в грудь. — Не надо! Я... я хочу пробежаться одному. Проветрить голову. Ты же знаешь, у гениев свои ритуалы. Сакуса нахмурился, но кивнул. — Как знаешь. Не задерживайся. Атцуму почти выбежал из столовой. Он прошел в свой корпус, поднялся на этаж и, убедившись, что в коридоре никого нет, зашел в общую душевую. Он щелкнул замком кабинки, и его тут же вырвало. Завтрак, который он с таким трудом в себя впихнул, ушел в канализацию. Он стоял, опершись лбом о прохладную стенку, и судорожно глотал воздух, чувствуя, как по телу разливается слабость, но вместе с ней приходит и странное, извращенное чувство контроля. Чистоты. Он опустошил себя. Избавился от лишнего. Теперь он был легким. Пустым. Готовым к работе. Он промыл рот, вышел из кабинки и посмотрел на себя в зеркало. Лицо было бледным, но глаза горели знакомым, искусственным огнем. Он натянул улыбку. Получилось почти убедительно.

***

Кросс, который устроил им Фостер, и правда был адским. Десять километров по холмистой лесной тропе за пределами комплекса. Воздух был свежим и влажным, птицы пели, но у игроков не было времени наслаждаться пейзажем. Атцуму бежал в первой группе вместе с Сакусой, Мейаном и Барнсом. Его тело, привыкшее к нагрузкам, работало как часы, но сегодня каждая кость, каждый мускул отзывались болью. Не той, здоровой, мышечной усталостью, а глухой, ноющей ломотой, идущей изнутри. Он чувствовал пустоту в желудке, и голова слегка кружилась, но он заставлял себя дышать глубже, толкаться от земли сильнее. — Не плохо, Мия, — Мейан, бежавший рядом, бросил на него одобрительный взгляд. — Держишь темп. — Я же говорил! — Атцуму выдавил из себя, стараясь, чтобы голос не срывался. — Легкая прогулка! Сакуса, бежавший слева, молчал. Но Атцуму чувствовал его взгляд. Всегда чувствовал. Этот взгляд, казалось, видел не его скорость или технику бега, а то, что скрывалось за ними. Видел пустоту, которую он только что создал в себе самом. На последнем километре Бокуто, вырвавшийся вперед со своим неукротимым зарядом, обернулся и крикнул: — Эй, Тсуму-Тсуму! Не отставай! А то я тебе все булочки в столовой съем! Обычно Атцуму парировал бы такой выпад с легкостью. Но сейчас у него не было сил. Он просто кивнул и попытался ускориться. И тут его нога попала в небольшую ямку, скрытую опавшими листьями. Он не упал, но споткнулся, сделав неловкий, запинающийся шаг. Боль в бедре, где под тканью лосин скрывались свежие повязки, пронзила его острой, жгучей волной. Он сдержал стон, но не смог скрыть гримасу боли. — Все в порядке? — Сакуса был рядом мгновенно. Его рука легла Атцуму на плечо, чтобы поддержать. Атцуму резко дернулся, отшатываясь от прикосновения. — Да нормально! — его голос прозвучал резче, чем он хотел. — Просто кочка. Не рассчитал. Беги уж, не отвлекайся. Сакуса тут же убрал руку. Атцуму, стиснув зубы, рванул с места, догоняя группу. Боль в бедре была теперь его спутником, живым и яростным напоминанием. Но это была хорошая боль. Настоящая. Та, которую он мог контролировать. Она заглушала другую, ту, что сидела глубоко внутри и шептала, что он самозванец. После душа и короткого отдыха их ждала силовая тренировка в зале. Тренер Фостер и новый специалист по физподготовке, суровый мужчина, выжали из них все соки. Жим лежа, приседания, становая тяга, работа с резиной — все было направлено на то, чтобы сделать их машинами. Атцуму работал с тем же отчаянным, самоуничижительным рвением, что и на кроссе. Он брал веса чуть больше, чем было предписано, делал на одно-два повторения сверх плана. Каждое жжение в мышцах было маленькой победой над внутренним хаосом. Во время подхода на жим ногами он сидел рядом с Хинатой. Тот, весь красный от напряжения, с силой выталкивал платформу. — Давай, Шое! — крикнул ему Атцуму, когда тот закончил подход. — Еще пару раз сможешь! Я в тебя верю! — Спасибо, Атцуму-сан! — Хината вытер лицо полотенцем, его глаза сияли решимостью. — Я обязательно стану сильнее! Чтобы Кагеяме было сложнее меня блокировать! Мысль о Кагеяме, об их соперничестве и в то же время странной связи, на секунду отвлекла Атцуму. Хината мог говорить о своем парне, о своем стремлении стать лучше так просто, так открыто. Без этого вечного, гнетущего страха оказаться недостаточно хорошим. — А у вас с Сакусой-саном просто удивительная связь на площадке сейчас, — продолжал Хината, не подозревая, что его слова вонзаются Атцуму в самое сердце. — Вы словно читаете мысли друг друга! Это так круто! Прямо как у меня с Тобио, когда мы играли в одной школьной команде…— он запнулся, покраснев еще сильнее. — Ну, вы помните. Атцуму заставил себя рассмеяться. — Да я просто гений, солнышко. Со мной любой будет выглядеть хорошо. Даже наш брезгливый Оми-кун. Он встал и пошел к своему тренажеру, чувствуя, как маска снова начинает давить на лицо. «Связь». Да, была связь. Связь, построенная на лжи.

***

Сакуса лежал у себя в комнате и пытался читать. Книга была детективом, одним из тех запутанных сюжетов, где каждый персонаж что-то скрывает. Обычно он обожал раскладывать все загадки по полочкам, но сегодня слова плыли перед глазами. Он отложил книгу и уставился в потолок. Его комната была его крепостью. Все вещи лежали на своих местах: книги, одежда по цветам, даже карандаши на столе. Но сегодня эта идеальная чистота почему-то раздражала. Она казалась мертвой. Его мысли вертелись вокруг Атцуму. Этот идиот. Сначала он вел себя как полный псих — не ел, вздрагивал от каждого прикосновения, а его глаза иногда становились пустыми, как у выгоревшей лампочки. Потом, после того как они начали... встречаться (Сакуса все еще морщился от этого слова), вроде бы все наладилось. Атцуму начал есть, перестал выглядеть как загнанный зверь, и этот пустой взгляд почти исчезли. Почти. Но сегодня, на кроссе... этот спотыкающийся шаг, эта резкая реакция на прикосновение. И за завтраком — он ел, да, но его глаза были стеклянными. Как будто он выполнял механическую задачу. Сакуса вздохнул. Он не был психологом. Он не понимал всех этих заморочек. Он был реалистом. Он видел проблему — искал решение. Но проблема Атцуму была как туман: вроде бы есть, но потрогать нельзя, разобрать на составляющие — тоже. «Он стал выглядеть лучше, — упрямо сказал себе Сакуса. — Он ест. Не выглядит как скелет. Не режет...» Он даже думать не хотел об этом. Однажды, несколько недель назад, он случайно увидел краешек бинта на запястье Атцуму, когда тот переодевался. Он ничего не сказал, но с тех пор следил. И вроде бы все было чисто. Может, он просто преувеличивает? Может, у Атцуму просто плохое настроение? У всех бывает. Мысль была слабой, но Сакуса ухватился за нее. Да, наверное, так и есть. Просто временный спад. А раз так, то ему, как... парню (опять это дурацкое слово), нужно что-то предпринять. Что-то, что отвлечет Атцуму, поднимет ему настроение. Он потянулся к телефону и открыл приложение с расписанием. Завтра у них выходной. Идеально. Он нашел афишу местного кинотеатра. Шел какой-то новый блокбастер про космос, с кучей спецэффектов. Атцуму любил такое. Тот самый фильм, который он вчера хотел посмотреть. Сакуса купил два билета на вечерний сеанс. Потом, подумав, заказал еще и ужин в одном неплохом ресторане неподалеку. Не то чтобы он был романтиком, просто еда там была качественной, а порции — адекватными для спортсменов. Он положил телефон и снова взял книгу. На душе стало немного легче. Он нашел решение. Пусть и временное. Пусть и не идеальное. Но он действовал. А действовать — это всегда лучше, чем сидеть сложа руки и ждать, когда этот самовлюбленный идиот снова начнет разваливаться на части.

***

Вечером, после второй тренировки, команда собралась в общей гостиной. Была пятница, и царила расслабленная атмосфера. Кто-то смотрел ютуб, кто-то болтал. Бокуто, сияя, разливал всем какой-то новый протеиновый коктейль, который ему прислал Акааши. — Попробуйте! Акааши говорит, это последняя новинка! Вкус «тропический рай»! Атцуму сидел в углу дивана, делая вид, что листает ленту в телефоне. Он старался держаться подальше от еды и разговоров, но сегодня Бокуто был особенно настойчив. — Эй, Тсуму-Тсуму! Не прячься! На, пробуй! — он сунул ему стакан с ярко-оранжевой жидкостью. Атцуму заставил себя улыбнуться и сделать маленький глоток. Сладковатый коктейль ударил в нос, а вкус показался приторным. Точно, Акааши никогда не ошибался в выборе — но его собственный желудок сжался в протесте. — Ничего так, — буркнул он, отставляя стакан подальше. — Я знал! — Бокуто сиял. — Акааши передавал привет! Говорит, мои родители звонят ему каждую неделю — спрашивают, как у меня настроение перед играми. Мама даже завела блокнотик, куда записывает все его советы по моему питанию. Хината, сидевший на полу, поджав ноги, оживился: — Моя сестра вчера звонила — папа снова пытается освоить трансляции в интернете. Говорит, хочет смотреть матчи в прямом эфире, а не ждать записей. Полдня промучился с настройками, пока Нацуми не пришла на помощь. Капитан Мейан с теплой улыбкой отпил из кружки: — Моя мама до сих пор не оставляет надежды, что я стану тренером после карьеры игрока. На днях прислала расписание курсов для тренерской лицензии — мол, «присмотрись, Шуго, это же твое призвание». — Похожая история, — кивнул Оливер Барнс. — Мой отец теперь все свободное время пытается научить моего племянника основам волейбола. Звонит вчера: «Сынок, он совсем не слушается, как ты в его возрасте!» А мальчику четыре года. В комнате прокатился теплый смех. Атцуму сидел, стараясь сохранять обычное выражение лица, но каждое слово отзывалось где-то глубоко внутри. Эти простые, бытовые истории — где родители путались в технологиях, навязчиво советовали или просто гордились — были тем, чего он не знал с детства. — А у тебя, Атцуму? — Бокуто повернулся к нему с обычной своей непосредственностью. — Твои наверняка тоже следят за твоими успехами? Хоть Осаму и с ресторанами, а ты — наша звезда! Атцуму почувствовал, как знакомый холодок пробежал по спине. Он натянул беззаботную ухмылку: - Ага, — его голос прозвучал хрипло. Он прочистил горло и натянул самую широкую ухмылку. — О, да... Маман в последнем разговоре так увлеклась расспросами про мой последний сет, что чуть не забыла передать, что Осаму собирается открывать новый ресторан. — Он встал, чувствуя, как его начинает трясти изнутри. В кармане завибрировал телефон - спасательный круг. — О, говорю о делах семейных, а мне мама как раз пишет. Надо ответить, а то опять будет ворчать, что я не ответил сразу. — Он показал всем экран, на котором действительно горело имя «Мама», и почти бегом направился к выходу, Он вышел, оставив дверь приоткрытой. В гостиной никто не заметил ничего странного — Бокуто уже вовсю жестикулировал, рассказывая о новой подаче, Хината внимательно слушал, а Мейан и Барнс перешли к обсуждению вчерашней игры. Только Сакуса, молча сидевший в стороне, на секунду задержал взгляд на захлопнувшейся двери, прежде чем вернуться к своей книге. Войдя в свою комнату, Атцуму с силой захлопнул дверь, на этот раз наглухо. Он прислонился к деревянной поверхности, словно пытаясь отгородиться от только что услышанного. Тишина его комнаты, обычно давящая, теперь оглушала. И в этой тишине зазвучали другие голоса — те, что он знал наизусть. «Будь реалистом, Атцуму», — звучал в голове холодный, отточенный голос матери. «Волейбол — это увлечение. А что будет, когда травма? Или когда молодость пройдет?» «Осаму свое будущее строит, умный парень», — вторил отец, его слова всегда звучали отстраненно, будто из другой комнаты. «Ресторан — дело серьезное. А ты... все с мячиком…». И образ Осаму. Не злой, не насмешливый. Просто... другой. Идеальный, правильный Осаму, с его ресторанами, планами и тихим, устойчивым миром, в котором не было места безумным пасам через всю площадку и ночам, проведенным в попытках заглушить боль, которую никто не видел. Он провел рукой по лицу, смахивая несуществующую пыль. Эти голоса были правдой. А все, что он слышал там, в гостиной — лишь случайным шумом из чужой, недоступной ему жизни. Давление в груди нарастало, становясь невыносимым. Он был хуже них. Хуже всех. Он был худшим сыном. Худшим братом. Худшим близнецом. Его ни во что не ставили, и они были правы. Он рванулся в ванную и, не включая свет, упал на колени перед унитазом. Его вырвало снова, хотя желудок был пуст. Спазмы выворачивали его наизнанку, пока он не остался лежать на холодном кафеле, обессиленный, с горьким вкусом желчи во рту. Потом он поднялся и посмотрел на себя в зеркало в темноте. Свое бледное, искаженное отражение. — Ужасный сын, — прошипел он. — Никчемный. Ничего не стоишь. Он повернулся и опустил штаны. В тусклом свете, падающем из окна, его бедра были похожи на изрезанную, изуродованную карту. Старые шрамы, новые порезы. Он смотрел на них пустым, отсутствующим взглядом. И вдруг ему показалось, что под кожей что-то зашевелилось. Что-то ползет. Черви. Тысячи мелких, отвратительных существ, копошащихся под его кожей. Его грязь. Его сущность. Паника, острая и животная, сжала его горло. Он должен был это убрать. Выскрести. Очиститься от этой мерзости. Он схватил свою расческу с острыми пластиковыми зубьями. Без раздумий, с дикой силой он вдавил ее в кожу бедра и поволок вниз. Раздался неприятный звук рвущейся кожи. Боль, острая и жгучая, пронзила его, но он почти не почувствовал ее сквозь адреналин и отвращение. — Вон! — он хрипел, впиваясь зубьями снова и снова. — Вон, вон, вон! Кровь выступила мгновенно, стекая по ногам теплыми струйками. Он скоблил и скоблил, срывая верхний слой кожи, оставляя после себя кровавые, сочащиеся царапины. Ему казалось, что он вот-вот доберется до них, до этих ползающих тварей. Боль стала невыносимой, затуманивая сознание. Его руки дрожали. Он уронил расческу на пол с глухим стуком и, тяжело дыша, оперся о столешницу. В зеркале на него смотрел незнакомец — бледный, с дикими глазами, с кровью, стекающей по ногам на белый кафель. Но черви исчезли. Ощущение ползания ушло. На секунду воцарилась тишина. Он смотрел на свое окровавленное бедро с горьким, извращенным удовлетворением. — Да, — прошептал он. — Я ужасный сын. Он медленно, на автомате, промыл раны. Вода, смешиваясь с кровью, окрашивалась в розовый цвет. Боль была огненной, но он почти наслаждался ею. Это была настоящая, заслуженная боль. Он наложил новую, толстую повязку, убрал все следы и выбросил окровавленную расческу в мусорное ведро, прикрыв ее сверху бумагой.

***

Воздух пах школьным спортзалом — пылью, потом и победой. В руке он сжимал маленький блестящий кубок. Не трофей за первое место команде, а его, личный — за лучшую подачу. Пластик был холодным, но ладонь горела, а внутри все переполняло ликующим эхом только что смолкших аплодисментов. Он нес его домой как величайшую драгоценность, бережно обхватив обеими руками. Он влетел в прихожую, забыв снять кроссовки. — Мама! Папа! Смотрите, что я получил! — его голос, еще тонкий и звонкий, сорвался от восторга. Он протянул кубок, сияя, ожидая увидеть это сияние в ответ. Мать стояла у раковины. Она обернулась, вытирая руки. Ее взгляд скользнул по кубку, по его взъерошенным от волнения волосам, по счастливому, раскрасневшемуся лицу. — Поставь его куда-нибудь, Атцуму. Не мешай, я ужин готовлю. Иди помой руки. От тебя пахнет залом. Восторг в его груди лопнул с тихим хлопком. Он все еще протягивал руки, когда из гостиной вышел отец, не отрываясь от газеты. — Пап, я выиграл... — Осаму, — перебил отец, все так же глядя в газету, — принеси, пожалуйста, мои очки. Не могу кроссворд разгадать. Осаму, скромно стоявший в дверях с сертификатом за «участие», тут же кивнул и побежал. Атцуму остался один посреди комнаты. Кубок в его руках вдруг стал просто уродливым куском пластмассы. Глупым, никому не нужным. Он чувствовал, как по щекам ползут предательски горячие слезы, и смахивал их грязным рукавом, стараясь, чтобы никто не заметил. Но самое страшное ждало его вечером. Родители проверяли дневники. Тишина в гостиной была зловещей. — Атцуму, — мать говорила тихо, и от этого становилось холодно. — Объясни это. Тройка по математике? Он стоял, опустив голову, глотая комок в горле. — Я... я старался... — Старался? — Отец вырвал у нее дневник и швырнул его на стол. Стопка бумаг съехала на пол. — Твой брат учится на одни пятерки! А ты что делаешь? Целыми днями в этом спортзале пропадаешь! Ты думаешь, этот твой мяч тебя в будущем прокормит? Отчаяние, острое и горькое, подкатило к горлу. Он цеплялся за единственное, что у него было. За единственную свою победу. — Но я сегодня выиграл! — выкрикнул он, и голос предательски дрогнул. — Я был лучшим! Все меня хвалили! — Лучшим? — Мать засмеялась. Это был не смех, а сухой, ядовитый звук, от которого кровь стыла в жилах. — Лучшим в чем? В умении прыгать и орать громче всех? Это не достижение, Атцуму! Это — клоунада! Каждое слово било точно в цель, разрывая его изнутри. — Пока Осаму будущее строит, — ее голос стал ледяным и острым, как нож, — ты будешь мыть машины у дороги! Понял? Кончится твой волейбол, и ты останешься ни с чем! Его отбросило к стене. Он чувствовал шершавые обои за спиной. Мир сузился до двух разгневанных лиц. — Я... я не... — он пытался найти слова, любое оправдание, но язык не слушался. — Заткнись! — Отец рявкнул так, что стекла в серванте задребезжали. Его лицо, обычно спокойное, было багровым. Он шагнул вперед, заполняя собой все пространство. — Надоели твои истерики! Надоел этот вечный цирк! Ты — позор для этой семьи! Понимаешь? ПО-ЗОР! Огромная рука врезалась ему в плечо. Не пощечина, а толчок, полный такого омерзения, что физическая боль показалась ничем. Атцуму отшатнулся, ударившись затылком о стену. Но он не чувствовал и этого. Он видел только глаза отца. Глаза, в которых не было ни капли любви. Только чистое, беспримесное презрение. К нему. К его существованию. — Чтобы я больше не видел эту рожу, пока не исправишь все! — прошипел отец, и брызги слюны попали ему в лицо. — Вон из моих глаз! Атцуму побежал. Он не видел пути, не слышал собственных шагов. Он ворвался в свою комнату и забился в самый дальний угол, между шкафом и кроватью, в самое темное и тесное место. Он впивался зубами в собственную руку, пытаясь заглушить рыдания, которые рвались наружу. Сквозь стену доносился спокойный, ровный голос Осаму, что-то рассказывавшего родителям. И в ответ — тихий, одобрительный смех матери. И тогда, в этой кромешной тьме, его рука сама потянулась к старой точилке для карандашей на столе. Он уже знал, что острое лезвие, спрятанное внутри, может дать освобождение. Он уже знал, как тихо плакать, пока кровь капает на тряпку, и как потом аккуратно все убирать, чтобы никто не увидел. Чтобы никто не узнал, какой он слабый. Какой никчемный. Он был хуже. Хуже всех. Он был худшим сыном. Худшим братом. Позором. И это была правда.

***

Атцуму вырвался из сна с хриплым всхлипом, как будто его душили. Сердце бешено колотилось, отдаваясь в висках. Он судорожно провел рукой по лицу — ладонь оказалась мокрой от холодного пота. «Черт... этот дурацкий сон...». Плечо горело, будто его и правда только что ударили. Призрачная боль, а чувствовалась как самая что ни на есть настоящая. И поверх этого — знакомая, тупая, пульсирующая боль в бедре. Напоминание о вчерашнем срыве. «Отлично, просто заебись. На утро после кошмара еще и своя собственная работа болеть будет». Он с трудом поднялся, скривившись от резкой боли, и побрел в душ. Включил воду и прислонился лбом к прохладной кафельной плитке, пытаясь отдышаться. Стоял так несколько минут, просто слушая, как шумит вода. Потом осторожно развернулся, чтобы струи не попали на воспаленное бедро. Черт бы побрал эти шрамы. Черт бы побрал все это. Горячая вода текла по спине, но не могла смыть ни тяжелой усталости, ни этого мерзкого ощущения собственной слабости. Он закрыл глаза. «Соберись, тряпка. Просто еще один день. Надо просто его пережить». Ровно в семь пятнадцать в дверь постучали. Сакуса с кофе. Он вошел, и его внимательный взгляд сразу же выхватил Атцуму из полумрака комнаты. — Ты выглядишь просто отвратительно. — Спасибо, Оми-кун, — Атцуму хрипло рассмеялся, принимая стаканчик. Стараясь показаться естественнее, он подмигнул, но жест получился каким-то замедленным, почти механическим. — Ты всегда знаешь, как поднять парню настроение с утра. — Я не шучу. Ты бледный. И двигаешься, как инвалид. — Это побочные эффекты гениальности, — отмахнулся Атцуму, делая глоток кофе. — Мой мозг так усердно трудился над новыми тактиками, что тело просто не выдержало нагрузки. Знаешь ли, великие умы требуют жертв. Сакуса не ответил. Он подошел ближе, его глаза сузились. — Ты плакал? — Что? Нет! — Атцуму отшатнулся. — Это... аллергия. На твои все твои уходов средства. Слишком резкие. Сакуса фыркнул, но не стал спорить. Его взгляд скользнул по Атцуму, задерживаясь на его бедрах, скрытых тканью пижамных штанов. Атцуму почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Иногда ему казалось, что Сакуса видит его насквозь. — Ладно, одевайся. Завтрак ждет. Завтрак прошел в привычном режиме. Атцуму съел свою порцию, под пристальным взглядом Сакусы, а потом извинился и направился в туалет. Ритуал очищения. Когда он вернулся, бледный, но с натянутой улыбкой, Сакуса ждал его у выхода. — Сегодня у нас выходной, — заявил Сакуса, когда они вышли из столовой. — Ура! — Атцуму попытался изобразить энтузиазм. — Значит, можно валяться целый день и ничего не делать! — Нет. — Сакуса остановился и посмотрел на него прямо. — Мы идем в кино. В семь вечера. Я уже купил билеты. Атцуму замер. — В... кино? — Да. На тот твой дурацкий фильм про космос. Потом поужинаем. Атцуму уставился на него. Это было не предложение. Это было утверждение, озвученное ровным, уверенным тоном. В глазах Сакусы не было ни капли смущения или неуверенности. Была лишь твердая решимость. — Сакусаа... — Атцуму попытался найти возражение. — Ты же ненавишь толпу. И чужие микробы. И попкорн, который везде крошится. — Я купил билеты на последний ряд. Там никого не будет. А попкорн я есть не буду. Ты можешь, если захочешь. Так ты идешь? Атцуму сглотнул. Мысль о выходе в людное место, о необходимости снова надевать маску и играть роль «нормального», вызывала у него панику. Но отказаться... отказаться значило признать, что с ним что-то не так. Что он не справляется. А еще... где-то глубоко внутри, под слоями страха и боли, шевельнулось крошечное, теплое чувство. Сакуса приглашал его на свидание. Настоящее свидание. — Ладно, — он выдавил из себя, стараясь, чтобы голос звучал небрежно. — Раз уж ты так настаиваешь... Не могу же я оставить тебя одного в этой жестокой, полной микробов вселенной. Придется быть твоим гидом. — Отлично, — Сакуса кивнул, как будто никогда не сомневался в ответе. — Встречаемся здесь в семь. Не опаздывай.

***

Весь день Атцуму провел в лихорадочном состоянии. Он пытался читать, смотреть телевизор, даже позвонил Осаму, но разговор был коротким и натянутым. Мысль о вечере не отпускала его. Он стоял перед зеркалом в своей комнате, перебирая одежду. Что надеть на свидание? Он никогда не думал об этом. Обычно ему было все равно. Но сейчас... сейчас он хотел выглядеть нормально. Не как потрепанный спортсмен, а как... обычный парень. Он выбрал темные, хорошо сидящие светлые джинсы и простую белую футболку из мягкого хлопка. Посмотрел на себя. Слишком просто. Он добавил темный кардиган, накинув ее сверху, не застегивая. Уже лучше. Потом его взгляд упал на повязку на предплечье. Он закатал рукав. Свежие порезы под бинтом были воспаленными. Он медленно закатал рукав обратно. Сегодня нельзя. Сегодня нужно быть целым. Ровно в семь он вышел из своей комнаты. Сакуса уже ждал его в коридоре. Он был одет в темные широкие джинсы и черную футболку, которая подчеркивала рельеф его торса. На нем не было маски, и его лицо, с двумя родинками на лбу, казалось удивительно открытым и спокойным. — Точно, — сказал Сакуса, оглядев его. — Пойдем. Они вышли на улицу. Вечер был теплым, городские огни только начинали зажигаться. Они шли рядом, не держась за руки друг друга, но их плечи иногда соприкасались. Молчание между ними было не неловким, а комфортным. Кинотеатр был многолюдным, как и ожидалось. Сакуса, как и обещал, повел их прямиком на последний ряд. Места и правда были почти пустыми. — Подожди здесь, — приказал Сакуса и направился к стойке с попкорном. Атцуму смотрел ему вслед, удивленный. Через минуту Сакуса вернулся с огромным ведром попкорна и двумя бутылками воды. — Я думал, ты не будешь есть это — не удержался Атцуму. — Я и не буду, — Сакуса сел рядом и поставил попкорн между ними. — Это для тебя. Если захочешь. Атцуму смотрел на это ведро, как на гранату. Он не мог это есть. Он не... — Спасибо, — пробормотал он. Свет погас, и начались трейлеры. Атцуму сидел, напряженный как струна, стараясь не смотреть на попкорн. Фильм и правда был неплохим — с масштабными видами космоса, погонями на кораблях и дурацкими шутками. Постепенно он начал расслабляться. Примерно на середине фильма, во время тихого диалога, Сакуса неожиданно опустил свою руку на подлокотник между ними. Его рука коснулась руки Атцуму. Атцуму замер. Это было такое маленькое, такое незначительное прикосновение. Но оно обожгло его сильнее любого пореза. Он не отдернул руку. Он сидел неподвижно, чувствуя, как это крошечное прикосновение наполняет его каким-то невероятным, щемящим теплом. Это было... нормально. По-человечески. Сакуса тоже не двигался. Они сидели так до конца фильма, их руки соприкасались в темноте, как тайный якорь в бурном море спецэффектов и чужих голосов. Когда свет в зале зажегся, Сакуса убрал руку так же естественно, как и положил. — Ну? — спросил он, вставая. — Ничего, — Атцуму пожал плечами, стараясь скрыть охватившее его смятение. — Спецэффекты норм. Сюжет предсказуемый. На троечку. — Согласен, — Сакуса кивнул. — Теперь ужин. Ресторан, который выбрал Сакуса, был уютным местом с приглушенным светом и деревянными столами. Не слишком пафосным, но и не забегаловкой. Официант провел их к столику в углу. Сакуса взял меню и изучил его с видом специалиста. — Здесь хорошие стейки. И рыба на гриле. Рекомендую взять что-то белковое. После тренировок нужно восстанавливаться. Атцуму смотрел на меню, и буквы расплывались перед глазами. Цены были... высокими. Не запредельно, но явно выше среднего. Он сглотнул. Он не был беден, но его родители никогда не баловали его. Деньги давали с неохотой, всегда приговаривая, что «Осаму более рационально распоряжается средствами». — Я... я не очень голоден, — соврал он. Сакуса посмотрел на него поверх меню. Его взгляд был тяжелым и понимающим. — Ты будешь есть. Я закажу тебе стейк средней прожарки с овощами на гриле. И салат. Это сбалансировано. И снова это был не вопрос, а утверждение. Атцуму хотелось возразить, взбунтоваться, но у него не было сил. И, черт возьми, это было... приятно. Кто-то другой взял на себя ответственность. Кто-то другой решил за него. — Ладно, — он сдался. — Но если он будет пережаренным, я тебе при всем честном народе устрою сцену. — Попробуй только, — Сакуса подозвал официанта и сделал заказ своим четким, безэмоциональным тоном. Когда еда пришла, Атцуму с ужасом смотрел на огромный кусок мяса на своей тарелке. Он не сможет. Он просто не сможет. — Ешь, — сказал Сакуса, разрезая свой собственный стейк. — Медленно. Я не тороплюсь. Атцуму взял вилку и нож. Его руки дрожали. Он отрезал маленький кусочек и отправил его в рот. Мясо было идеально приготовленным — сочным, ароматным. Оно таяло во рту. Он почувствовал, как по телу разливается волна тепла. Он был так голоден. По-настоящему голоден. Он ел медленно, как и велел Сакуса, стараясь жевать каждый кусок. Это было невыносимо трудно. Каждый глоток был борьбой с самим собой, с голосом в голове, который кричал, что он не заслуживает этой еды, что он станет толстым, слабым, непривлекательным. Но он ел. Под спокойным, ненавязчивым взглядом Сакусы он съел весь стейк, все овощи и даже половину салата. Когда он отодвинул тарелку, он чувствовал себя одновременно опустошенным и... сытым. По-настоящему сытым. Впервые за долгие месяцы. — Ну? — спросил Сакуса, отпивая из своего бокала с водой. — Съедобно, — выдавил Атцуму, и слова застряли в горле комом. Он чувствовал, как по спине пробежал холодный пот, а желудок сжался в тугой узел. Еще секунда — и его реально вывернет на этот идеально вымытый пол. — Отлично, — Сакуса поставил бокал с такой точностью, что тот не издал ни звука. Его взгляд был прикован к Атцуму. — А теперь скажи мне, что вчера случилось. Атцуму замер. Ледяная волна прокатилась от затылка до копчика, сковывая каждую мышцу. — Что? — его голос прозвучал выше обычного. — Ничего не случилось. С чего ты взял? — Не ври мне, — Сакуса не повышал голос, но каждое слово было отточенным, как лезвие. — Ты вылетел из гостиной, будто оттуда стреляли. А сегодня перемещаешься по коридору, как призрак, на которого наступили. Ты думаешь, я слепой? Атцуму почувствовал, как мурашки побежали по рукам. Черт. Черт. Он знал. Этот проницательный ублюдок всегда видел насквозь. — Просто... не выспался, — он уставился на крошки на столешнице, словно они могли спасти его от этого разговора. — У всех бывает. — Разговор о семьях, — констатировал Сакуса. Это был не вопрос, а приговор. — Тебя задело. Не делай вид, что это не так. Атцуму сглотнул, сжимая кулаки под столом так, что ногти впились в ладони. Говорить об этом... это все равно что вскрыть старую, гниющую рану и показать все то дерьмо, что копилось там годами. Невозможно. Неожиданно Сакуса откинулся на спинку стула, его взгляд уперся в какую-то точку на стене. — Мои родители... — он начал, и его голос потерял привычную резкость. — Они... нормальные. У них свой бизнес. Они всегда давали мне все, что нужно. Давили, конечно. Ждали результатов. Но... — он сделал небольшую паузу, — они никогда не ставили под сомнение мой выбор. Никто не говорил мне: «А вот тот парень...». Атцуму слушал, затаив дыхание, не в силах пошевелиться. Сакуса почти никогда не говорил о личном. — Я не знаю, что ты чувствуешь, — продолжил Сакуса, и его голос стал на удивление тихим, почти мягким. — И не буду строить из себя того, кто понимает. Но я вижу, к чему это приводит. И меня это не устраивает. Атцуму медленно поднял на него глаза. В темных глазах Сакусы не было ни капли жалости. Ни насмешки. Только твердая, непоколебимая уверенность. — Ты сильнее, чем думаешь, Атцуму, — произнес Сакуса, и эти слова прозвучали как окончательный вердикт, не терпящий возражений. — Намного сильнее. И ты будешь с этим справляться. Потому что я не приму никакого другого варианта. Эти слова, такие простые и такие безжалостные в своей уверенности, сломали что-то внутри Атцуму. Он сидел, глядя на Сакусу, и чувствовал, как по его щекам катятся слезы. Тихие, беззвучные. Он не пытался их скрыть. Сакуса наблюдал за ним, не двигаясь. Он не пытался его обнять или утешить. Он просто ждал. — Они... они никогда... — голос Атцуму сорвался. — Меня... меня ни во что не ставили. Никогда. Я всегда был... хуже. Худшим близнецом. И сейчас... сейчас я ужасный сын. Я ненавижу себя за это. Я ненавижу... Он замолк, содрогаясь от беззвучных рыданий. Стыд и облегчение боролись в нем. Сакуса медленно протянул руку через стол и положил свою ладонь поверх его сжатого кулака. Его прикосновение было твердым и теплым. — Ты не ужасный сын, — сказал он четко, без тени сомнения. — Ты идиот. Эгоистичный, самовлюбленный идиот, который слишком много о себе зациклен. Но ты не ужасный. И ты справишься. Потому что я не позволю тебе сделать иначе. Атцуму смотрел на их руки — свою, сжатую в бессильном гневе, и его, спокойную и уверенную. И впервые за долгое время ему показалось, что он может... просто дышать. Что он не один. Они заплатили по счету и вышли на улицу. Ночь была теплой, звездной. Они молча шли обратно к общежитию. У самого входа Сакуса остановился. — Слушай, — его голос был ровным, но в нем появилась несвойственная мягкость. — Я не буду лезть в твои дела с семьей. Это твоя война. Но если ты снова начнешь... резать себя, я узнаю. Понял? Атцуму молча кивнул, не в силах выдержать этот пронзительный взгляд. Он чувствовал, как подступает знакомая волна стыда. — Сакуса... — его голос сорвался в шепот. — Я... я не знаю, как это делать. Быть... нормальным для тебя. — Никто не знает, — ответил Сакуса. Его рука поднялась и медленно, давая ему время отстраниться, коснулась его щеки. — Не надо пытаться быть нормальным. Просто будь собой. И тогда Сакуса наклонился. Их губы встретились. Это был не страстный поцелуй. Он был мягким. Теплым. Почти невесомым. И в этой нежности было что-то такое, от чего у Атцуму перехватило дыхание. На секунду мир замер. А потом на него обрушилась лавина. «Недостоин». «Он не должен этого делать». «Ты его пачкаешь». «Ты — обман. Ты — грязь, притворяющаяся человеком». Поцелуй длился несколько секунд, но для Атцуму это была вечность. Вечность, в течение которой он чувствовал каждое прикосновение, каждое движение губ Сакусы, и каждая клетка его тела кричала от ужаса и... чего-то еще. Чего-то теплого и светлого, что было еще страшнее. Сакуса медленно отстранился. Его глаза были темными, серьезными. — Спокойной ночи, — сказал он тихо. Атцуму лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Когда шаги Сакусы затихли в коридоре, он прислонился лбом к холодной стене. Губы еще горели от того поцелуя. Он почти бегом бросился в свою комнату. Дверь захлопнулась с глухим стуком. Он стоял посреди темноты, судорожно глотая воздух. — Нет... — прошептал он. — Нет... Он провел рукой по губам, пытаясь стереть это ощущение. Оно не стиралось. Оно въелось в него. Он был ужасным сыном. Ужасным братом. Ужасным человеком. И теперь он стал ужасным парнем для того, кто, по какой-то нелепой ошибке, решил, что он чего-то стоит. Он подошел к ванной, но не включал свет. Не потянулся к лезвию. Вместо этого он медленно опустился на колени на холодный кафель. Сначала это были просто тихие всхлипывания. Потом рыдания вырвались наружу — глухие, разрывающие горло. Он плакал не из-за боли или ненависти к себе. Он плакал от усталости. От бесконечной усталости бороться с самим собой. От мерзкого осознания, что он не может быть тем, кем должен быть для человека, который его любит. Который, против всякой логики, любил его — сломанного, неисправимого, ненормального. Слезы текли по его лицу, смешиваясь с остатками ощущения того поцелуя. Он плакал, потому что хотел быть достойным. Хотел быть нормальным. Хотел принимать эту любовь, не чувствуя, что пачкает ее своим прикосновением. Он сидел на холодном полу, обхватив голову руками, и его трясло от беззвучных рыданий. Поцелуй горел на его губах, как самое прекрасное и самое ужасное проклятие. И он знал, что никогда не простит себе своей неспособности просто быть счастливым. Потому что даже сейчас, сквозь все слезы и боль, часть него отчаянно хотела, чтобы это повторилось. Чтобы Сакуса снова поцеловал его. И в этом желании была самая горькая ирония — он ненавидел себя за то, что не мог принять то, что хотел больше всего на свете.