Прости...

Он не. Не мог. Его большой палец дрожал над дисплеем. Этот звук был обвинением, как будто ведро ледяной воды, вылитое на бушующего внутри него ад. Он просто смотрел, дыхание перехватывало, вкус Виктории – шампанского, кофе, ее уникального, сводящего с ума аромата – всё ещё устойчивое на языке.Тепло, исходящее от тела Виктории, всего несколько мгновений назад прижатого к холодному металлическому шкафу, вдруг показалось ему клеймом, от которого нужно было сбежать. Стыд, холодный и скользкий, о схватил его, а за ним произошла волна панического отвращения – к себе, к ситуации, к той необратимой черте, которую он перешёл. Он неуверенно шагнул назад, ударившись бедром о край ее стола. Бумаги захрустели под каблуком.Ему нужен был воздух. Ему было нужно выйти. Сейчас же. Резко, повернувшись, рванулся к двери, избегая ее взгляда, разброшенные полузвуки были похожи на предательские минуты. Походка у него, например, была неуверенной, у пьяницы, убегающего с места замка. «Сергей». Ее голос прорезал пронзительный телефонный звонок, холоднее, чем картотека. Не мольба. Приказ. Резкий. Заставив его замереть в трёх футах от порога.Он застыл, напряг плечи, всё ещё глядя на дверь. Телефон наконец замолчал, оставив пустоту, заполненную лишь бешеным биением его собственного сердца и слабым, ровным гулом потолочного освещения. Он чувствовал ее присутствие позади себя, потрескивающее энергетическое поле, тянущее его назад, хотя все взрывы кричали ему бежать. Он не обернулся. Не мог видеть расчётливость, ледяной капитал или, что ещё хуже, уязвимый жар, отражающий его площадь, только что уменьшившуюся отвращением. Он сосредоточился на текстуре дешёвой офисной двери, на потёртости возле ручки.Ее рука сомкнулась на его бицепсе. Не нежно. Не соблазнительно. Твёрдо. Прикосновение прожгло тонкую ткань его рубашки. Он вздрогнул, отпрянув всем свое тело, но не отстранился. Ее хватка усилилась. Он чувствовал силу своих рук, атлетическую мощь, таящуюся под спокойствием. Наконец он заставил себя повернуть голову ровно настолько, чтобы увидеть ее профиль. Ее лицо было отвёрнуто, линия подбородка натянута, взгляд устремлён на стену, где чуть криво высела одна из победных фотографий её команды. Дыхание ее было поверхностным, сдержанным, но пульс ощутимо бился у основания горла. Она не смотрела на него, но хватка за его руку сама говорила за себя: смятение, гнев и что-то ещё… ужасающий отголосок всей жажды, которая поглотила их. «Вик...» — начал он прерывистым шёпотом, хриплым и неузнаваемым. Это слово душило его.Теперь она смотрела на него. Внимательно. Ее глаза, обычно такие острые и наблюдательные, превратились в широкие бурлящие озера, отражающие стерильный свет. Тщательно выстроенная маска треснула. Он увидел размазанный край помады, легкий румянец на скулах, который был вызван не просто гневом, легкой дрожью, вызванной губой, которую она думала держать. В этом не было никакого торжества. Только абсолютный, общий ужас, прежде чем пропасть, которую они перепрыгнули. «Прости», — выдохнул он, и русские извинения вырвались из него, как бы осколки. Это было не просто «извините». Это было «простите меня», «всё сломано», «я всё испортил». Он с трудом сглотнул, и этот звук прозвучал слишком громко во внезапно наступившей тишине. «Это... ошибка». Это была ошибка. Слова отдавали пеплом. «Я так не могу». Я не могу... быть таким. Он вырвал руку из ее хватки. Внезапная потеря контакта была неожиданным падением. Он не стал ожидать ответа, не мог смотреть в лицо тому, что могло быть сейчас в ее глазах – жалости, презрению или разрушительному отражению собственной вины. Он нащупал дверную ручку, почувствовав холодный металл под вспотевшей ладонью, ванул ее и, спотыкаясь, оказался в сравнительно отдаленном коридоре. Дверь захлопнулась за ним с глухим, последним стуком. Он тяжело прислонился к прохладной бетонной стене коридора, задыхаясь, стерильный запах средства для достижения результата заменил опьяняющую смесь ее духовности и отчаяния. Звук его собственного прерывистого движения эхом отдается из пустых стен. Внутри офиса Тишина. Абсолютная, глубокая тишина. Он оттолкнулся от стены, дрожащими ногами, и пошел дальше, придерживая ее, стоящей среди разброшенных бумаг, с замолкшим теперь на полувибрирующем телефоне, с еще дымящейся слабо-фруктовой чашкой на столе, запечатлелся в нем. Небольшое растение в горшке на ее подоконнике, казалось, увяло во внезапной тишине. Он знал, что ее рука все еще была сжата там, где она схватила его, костяшки побелели от серого металла картотечного шкафа.