Глава VIII.

На пороге стоял он. Влад. Без цилиндра, без перчаток, без того выверенного привычного до боли образа достойного аристократа. Его тёмные волосы были растрёпаны, словно он бесконечно запускал в них пальцы, пытаясь удержать ускользающую мысль. Сюртук сидел неровно, ворот рубашки распахнут. Он был растрёпанным, будто вышел из долгой, изматывающей схватки с невидимым противником. Но главное — его глаза. В них не осталось ни следа холодной дистанции, которой он отгородился от неё в саду. Они горели — жарким, почти чёрным пламенем, в котором смешались боль, отчаяние и безумная, сметающая всё решимость. Он дышал нечасто, глухо, как зверь, загнанный в угол и готовящийся к прыжку. У Мины перехватило дыхание. Сердце остановилось — и в тот же миг рвануло с такой силой, что стало больно. Быть может, это сон? Он не здоровался. Не спросил. Не дал ей ни секунды, чтобы усомниться. Он ворвался. Дверь захлопнулась за его спиной с глухим ударом, и в тишине опустевшего дома этот звук прозвучал как выстрел. Его шаги были широкими, стремительными. Мина инстинктивно отступила назад, как от пламени, не веря своим глазам. Его руки, сильные и стремительные, схватили её за плечи и прижали спиной к холодной стене прихожей. Не больно, но с такой неотвратимой силой, что у Мины вырвался короткий, перехваченный вздох. Прежде чем она успела хоть что-то понять, его лицо оказалось в сантиметрах от её. Так близко, что это казалось почти нереальным. Он смотрел на неё так, словно проверял, не исчезнет ли она, если моргнуть. И поцеловал. Это был не поцелуй — столкновение. Вспышка. Падение. Его губы были горячими, настойчивыми, почти отчаянными. Он целовал её так, будто пытался убедиться, что она живая. Настоящая. В этом поцелуе была вся ярость его молчаливых дней, вся агония прорвавшихся воспоминаний, вся горечь и боль. Он целовал её, как тонут — отчаянно, без надежды на спасение. И Мина зажмурилась, цепляясь за ускользающую реальность скованными от напряжения пальцами. Влад резко отстранился, словно испугавшись собственной силы и напора, и нежно сжал её напряженные плечи. Его дыхание было неровным и сбитым. — Прости… Я не могу, — выдохнул он хрипло. — Не могу дышать. Не могу думать. Не могу жить… без тебя. Он опустил голову, прижав лоб к её плечу. Всё его тело содрогнулось. — Это как смерть. Нет, хуже смерти. Проснуться и знать, что ты где-то там… с ним. Что я сам отпустил тебя. Он посмотрел на неё, и она увидела в его глазах первозданную, не замутнённая веками нежность. — Моя… — прошептал он, — Элизабета. Она замерла, вжавшись в стену. Его слова повисли в воздухе, как резкая дрожащая нота в абсолютной тишине, и отозвались в ней тысячекратным эхом. Мина замотала головой. Её разум, закалённый в ледяной пустоте и отчаянье последних долгих дней, отказывался верить в происходящее. Это казалось ещё одной уловкой, галлюцинацией на грани срыва. — Нет… — прошептала она, и её собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. Быть может, она всё-таки успела завершить задуманное и теперь это её странное посмертие? — Этого не может быть. Это сон. Или бред. Это не может быть правдой… Но его руки на плечах были твёрдыми и горячими. Его дыхание обжигало её щёку. Его запах — кожи, ночного воздуха, чего-то глубокого и неуловимого, знакомого до мурашек, — был реален. Слишком реален. — Мой князь… — вырвалось у неё, и в этом обращении была вся её разбитая надежда. В ответ он только глухо простонал, и его губы снова нашли её — уже не со штурмующей яростью, а с мучительной, исследующей нежностью. Его губы скользнули по её вискам, по векам, по уголкам губ. Он словно заново изучал её лицо, стирая все страхи и сомнения. И что-то в Мине надломилось. Осыпалось хрустальным крошевом. Она отозвалась на его поцелуй. Её руки, всё ещё дрожащие, поднялись и вцепились в складки его сюртука, а потом в волосы на затылке, прижимая его ещё ближе к себе. В её груди что-то расправляло крылья — огромное, светлое и болезненное. Мина словно возрождалась вновь. Она улыбалась и смеялась в поцелуй, давясь слезами, которые наконец прорвались наружу. Это был восторг, дикий и всесокрушающий, поднимавшийся из самых тёмных глубин её существа. Он вспомнил. Он вспомнил. Это знание било в виски горячим, сладким вином. Он не просто пришёл — он вернулся. К ней. Из небытия. Из далёких грёз и разбитых надежд. Он почувствовал её ответ и крепче прижал к себе, сминая ткань тонкого домашнего платья. Его руки соскользнули с её плеч, обвили талию, приподняли, оторвав от стены. Влад прижал Мину к себе так плотно, что она почувствовала каждый мускул его тела, каждый удар его сердца — бешеный, нестройный, в унисон с её собственным. Их миром стала только эта тёмная прихожая, только жар кожи под тонкой тканью, только прерывистое дыхание. Только он и она. И столетия, рухнувшие в одно мгновение. Она целовала его щёки, нос, шептала обрывки слов. — Ты здесь… Ты… помнишь, — выдыхала она между поцелуями, и это было утверждением самой важной истины во вселенной. Он оторвался, чтобы взглянуть на неё. Его глаза, теперь ясные, бездонные, влажные, были полны такой немой агонии и такой безграничной любви, что у неё перехватило дыхание. В них она увидела его прежнего — князя, мужа, человека, который смотрел на неё точно так же в свете свечей. — Всё, — прошептал он, и это одно слово значило больше, чем любые клятвы. — Я всё помню. Каждый миг. Каждый твой вздох. Прости… Прости, что заставил ждать. Прости, что усомнился хоть на секунду. Мина покачала головой, прижавшись ещё ближе. Ладонями скользя по его щекам, плечам, твердым мышцам живота. Вот он был здесь и весь-весь её. Без глупых условностей и правил. Без сомнений и страхов. Он вспомнил. И он был здесь. А всё остальное…просто перестало существовать. — Любовь моя, — всхлипнула она, тщетно сдерживая слёзы, — жизнь моя. Его «прости» растворилось в новом поцелуе, но теперь в нём не было ни ярости, ни отчаяния. Была уверенность. Властная, древняя, та самая, что когда-то командовала армиями и вершила судьбы. И эта уверенность разжигала в ней ответный огонь, жаркий и безрассудный. Его руки скользнули с её талии, и он одним плавным, сильным движением поднял её на руки. Мина инстинктивно обвила его шею, погрузив пальцы в тёмные волосы. Казалось сердце вот-вот выбьет свод рёбер — так громко оно билось, отдаваясь в висках. Он внёс её в гостиную, где только что горел камин, а теперь лишь тлели угли, окрашивая комнату в тёплые, пульсирующие мазки огненного света. Опустил на мягкий ковёр перед очагом. В его движениях не было осторожности — только голод. Долгий. Сильный. Мучительный. Его пальцы дрожали, расстёгивая пуговицы её домашнего платья и стягивая его вниз. Ткань соскользнула с плеч с тихим треском. Холод коснулся кожи мурашками — и тут же исчез под его горячими жадными ладонями. Она помогала ему, срывая с него сюртук, запутываясь в складках его рубашки, желая ощутить под пальцами как можно скорее биение его сердца и тепло кожи. Они спешили, словно боялись, что время снова отнимет их друг у друга. Разведет по разные стороны на долгие мучительные столетия. Его губы жадно скользили по её шеи, груди, животу, целуя и кусая. С каждой секундой напряжение всё нарастало, отдаваясь внизу горячей обжигающей пульсацией. Когда он вошёл в неё, она вскрикнула — не от боли, а от освобождения. От ощущения, что разорванная веками часть её души наконец встала на место. Это было возвращение домой. В самое нутро её бытия. Его имя сорвалось с её губ молитвой, проклятием, клятвой. А он отвечал ей на том древнем наречии, слова которого были ей понятны без перевода — шёпотом о вечности, о потере, о рае, обретенном в аду. Они двигались в унисон, отчаянно, как будто старались нагнать украденные у них время, впечатать себя друг в друга так глубоко, чтобы больше никакая сила, никакая смерть не могла их разлучить. В её теле не было усталости — только ликующий вихрь, поднимающий её всё выше, к ослепительной, неизбежной вспышке. Она взлетела первой, с тихим, сдавленным стоном, вцепившись в него так, что на его спине должны были остаться следы. Её тело выгнулось дугой, а сознание на миг разлетелось на миллионы ярких искр. Через мгновение её догнал он, с глубоким, сокрушённым стоном, похожим на рыдание, зарывшись лицом в её шею. Тишина. Нарушаемая только судорожным дыханием и треском углей. Он лежал на ней, тяжелый, реальный, весь её. Его сердце билось о её грудь в успокаивающем ритме. Пот медленно остывал на их коже. И только тогда, когда вихрь эмоций начал утихать, в опустошённое, очищенное сознание Мины стала пробиваться реальность. Прекрасная и ужасная. Она медленно провела ладонью по его спине, чувствуя мощные мышцы, жизнь, тепло. Её Влад. Её муж. Вернувшийся. И тут же, как ледяная струя, — мысль. Уильям. Свадьба через день. Она замерла. Восторг стал отступать, обнажая острую тревогу. — Влад, — прошептала она, и её голос прозвучал хрипло и неуверенно в тишине комнаты. — Ты действительно здесь. Он приподнялся на локтях, чтобы взглянуть на неё. В огненных отблесках его лицо было одновременно знакомым до слёз и новым — с отпечатком пережитого им ужаса прозрения. — Я здесь, — сказал он твёрдо. Но в его глазах она увидела не только любовь. Там была та же стальная решимость, что и в былые дни. Решимость, с которой он готовился к битве. — И теперь нам нужно поговорить. Она закрыла глаза, желая на секунду вернуться в тот вакуум, где существовали только они двое. Но реальность уже просочилась внутрь, холодная и неумолимая. — Он… он так просто не сдастся, — тихо выдохнула она, не открывая глаз. — Свадьба послезавтра. Его губы коснулись её век, смывая с ресниц остатки слёз. — Свадьбы не будет. В его голосе не было ни гнева, ни бравады. Была простая, неоспоримая констатация факта, словно он сказал «ночь сменится днём». Эта уверенность заставила её открыть глаза. — Но как… Уильям, он… — Я разберусь, — перебил он мягко, но так, что все возражения застряли у неё в горле. — Без скандала. Без позора для тебя. Я дал тебе слово тогда. И я его сдержу. Тебе не придётся ничего делать. Тебе не придётся даже видеть его. Он говорил так, будто обсуждал деловой договор, но в его словах сквозила такая непреклонная мощь, что у неё по спине пробежали мурашки. Это был голос правителя. Голос человека, привыкшего устранять препятствия. — Как? — прошептала она. Ещё недавно ей казалось, что единственный безболезненный выход из этой ситуации — перерезанные вены. — У меня есть рычаги, — ответил Влад уклончиво, и в его взгляде мелькнула тень старой, холодной расчетливости. — Его положение, его карьера… Они зыбки. Он построил их на песке интриг и фасадов. Одного толчка будет достаточно. — Он снова поцеловал её, коротко и властно, словно ставя точку в этом вопросе. — Мы решим всё завтра. Но не сейчас. Он откатился на бок, увлекая её за собой, и притянул к себе так, чтобы её спина оказалась прижата к его груди. — Сейчас, — прошептал он ей в волосы, и голос его снова стал тёплым, человеческим, полным боли и изумления, — нет ни Парижа, ни Хэрроу. Нет прошлого и нет завтра. Есть только ты. И я. Дай мне ощутить, что я не сплю. Она расслабилась в его объятиях, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает мышцы. Тепло от его тела и от тлеющих углей окутывало её. Они лежали в тишине, слушая, как их дыхание выравнивается и сливается в один ритм. — Мне снилась твоя кровь, — тихо сказал он, и его голос задрожал. — Каждую ночь. На моих руках. На снегу. Я слышал твои крики… Она сжала его руку, прижала сильнее к себе. Слёзы снова навернулись на глаза, туманя взор. Он замолчал. Рука на её животе легла неподвижно, но пальцы впились в её кожу, будто ища подтверждение целостности. Потом он перевернул её к себе. В полумраке его глаза были огромными, чёрными озёрами, в которых отражалось пламя. — Прости меня, — выдохнул он, и это были не просто слова, а целая исповедь. — Прости, что не успел к тебе тогда. Прости, что моё отчаяние после твоей смерти породило чудовище. Прости, что вернул тебе память и снова оставил одну… и что потом забыл тебя. Каждое «прости» было поцелуем. В ладонь. В изгиб локтя. В мягкую кожу под грудью, где билось её сердце. В тот самый шрам на животе, невидимый глазу, но живой в её памяти. Его губы коснулись этого места с такой благоговейной нежностью, что она вздрогнула — не от боли, а от сокрушительной волны прощения и сожаления. Не к себе. К нему. К его векам боли и потерь. — Не было твоей вины, мой князь, — прошептала она, запустив пальцы в его волосы, и древнее обращение сорвалось с губ само собой. — Тогда не было. И сейчас нет. — Была, — возразил он с горькой прямотой. — Моя гордыня. Моё отчаяние, что породило проклятие. И моя любовь, что заставила меня выбрать смерть, лишь бы не тянуть тебя в тьму. Я думал, что дам тебе шанс. На новую жизнь. — Он сжал веки, и его голос стал едва слышным. — Ты нашла в себе силы жить дальше. А я… я стал для тебя новой пыткой. — Я всегда буду приходить за тобой, любовь моя, — сказала она просто, и старые слова наполнились новой, хрупкой силой. — Во всех жизнях. Это моя единственная правда. Он вглядывался в её черты, словно читая в них историю — и свою, и её. Потом медленно, с бесконечным вниманием, стал исследовать её тело, как давно утерянную и вновь обретенную святыню. Каждую родинку на плече. Легкий изгиб ключицы. Тонкие запястья. Шрам на колене, оставшийся с детства в этой жизни, когда она по глупости решила залезть на яблоню в соседском саду. Он прикасался губами к каждому месту, будто освящая его, создавая новые воспоминания. И она отвечала тем же. Её пальцы скользили по его спине, плечам, шее — по новому, чистому телу, не обременённому шрамами прошлых битв, но хранящему память всех их. Они не говорили. Звуками были лишь прерывистое дыхание, редкий вздох или сдавленный стон, когда прикосновение находило особенно чувствительный отлик. Слова были ненужны. Всё было сказано в тепле, в дрожи, в лёгких, а потом всё более уверенных поглаживаниях. Когда он снова вошёл в неё, на этот раз не было отчаяния. Была медленная, глубокая, почти торжественная взаимность. Они двигались не спеша, смотря друг другу в глаза, и в этом взгляде текли реки времени — ледяная крепость, запах смолы и крови, их брачное ложе в Валахии. Это не было страстью в прежнем смысле. Это было возвращением. Перерождением. Каждое движение стирало удар меча, каждый поцелуй залечивал трещину в душе. Она плакала беззвучно, и он пил её слёзы, смешивая со своими. Позже, когда они лежали, сплетённые так тесно, что было неясно, где заканчивается одно тело и начинается другое, он заговорил, уткнувшись лицом в изгиб её шеи. — Он никогда не прикоснётся к тебе, жизнь моя, — сказал он, и это была не ревность, а спокойное обещание, произнесённое тем самым тоном, которым когда-то вершились судьбы. — Никогда не узнает вкуса твоей кожи. Не услышит, как ты вздыхаешь во сне. Это моё. Навеки. Она знала, что это правда. Что бы ни случилось завтра, какую битву ему ни пришлось бы вести с Уильямом, это — их частное, неприкосновенное царство — уже никто не отнимет. Оно было выстрадано кровью, проклятием, смертью и чудом второго шанса. Огонь в камине догорел, оставив лишь тёплую золу. В высокие окна стал пробиваться первый, робкий, перламутровый свет зари. Никто не потревожил их. Дом, пустой и безмолвный, стал на эти несколько часов их крепостью, их брачным ложем и местом искупления. Он спал, наконец, глубоким, безмятежным сном, впервые за многие недели. Она же бодрствовала, слушая его ровное дыхание и наблюдая, как рассвет медленно вырисовывает знакомые черты его лица — лица человека, князя, монстра, которого она дважды теряла и дважды находила. Лица своей вечной, проклятой и благословенной судьбы. Завтра будет битва. Но эта ночь принадлежала только им.

***

Она не заметила, как уснула. Глубокий, беспробудный сон накрыл её как тёплое одеяло. Она проснулась первой. Свет в комнате был уже золотисто-жёлтым, пыльным, пробивающимся сквозь полузакрытые шторы. Голова лежала на его руке, всё тело было прижато к нему так плотно, что между ними не оставалось пространства. Он дышал ровно и глубоко и казался умиротворённым. Она не шевелилась, боясь нарушить эту хрупкую картину, и просто смотрела на него: на расслабленное лицо, на тёмные ресницы, отбрасывающие тени на скулы, на полоску света, золотившую край его плеча. Кружево солнечных лучей красиво отпечаталось на коже узорами. Уголки его губ дрогнули и потянулись в ленивую, довольную улыбку. — Я не спал так хорошо, — прошептал он, не открывая глаз, голос был хриплым, спросонья, — со времён тех ночей в нашем замке. — Я тоже, — тихо ответила она, прикусив губу. Ей не хотелось вставать. Хотелось навеки остаться в этом коконе из тепла, его кожи и солнечной пыли. Но день, тяжёлый и неумолимый, уже наступил за окном и от него было не скрытся. Она вздохнула, оторвалась от него и села. Ей нужно было одеться. Привести себя в порядок. Она встала, и её ноги сами понесли её не в спальню, а к большому, тусклому зеркалу в позолоченной раме. Мина остановилась перед ним, поражённая. В зеркале смотрела на неё не чопорная англичанка Мина Мюррей. Смотрела она. Та самая, чьё отражение она видела в каждом своем сне. Волосы тёмным, диким ореолом взъерошились вокруг бледного лица. Губы были опухшими, чувственными, явно зацелованными. На шее, чуть ниже линии челюсти, виднелся тёмно-багровый засос. Другой — на ключице и на груди. И ниже. Ниже... Она выглядела… опустошённо. Прекрасно. — Нравится? — его голос прозвучал сзади. Он подошёл, не заботясь о наготе, и обнял её сзади, прижав подбородок к её макушке. В зеркале их отражение слилось в единое целое. — Я похожа на девку с постоялого двора, — пробормотала она со смешком, и в её голосе зазвучало смущённое, почти радостное удивление. — Ты похожа на мою жену, — поправил он тихо, и его руки скользнули с её талии на живот, ладони легли плашмя, защищающим жестом. — На ту, что просыпалась утром в моих покоях. Тебе это идёт. Слишком идёт. Мне трудно удержаться, чтобы не начать всё сначала. Она улыбнулась, всё ещё глядя в зеркало. — И как же я скрою это от всего Парижа, мой князь? — Никак, — просто ответил он, целуя её в висок. — Потому что никто не посмеет сделать тебе замечание. Реальность снова навалилась, холодная и неумолимая. И Мина вновь ощутила колючую взволнованность. Она отошла от него, нашла на стуле его скомканную рубашку и накинула на себя. Запах — кожи, ночного ветра и чего-то неуловимо родного — окутал её, даря ощущение безопасности. — Я ужасная невеста, — сказала она с усмешкой, глядя в окно. — Это уже второй раз, когда помолвка разбивается в щепки. Между прочем из-за тебя. Совсем я не умею устраивать свою личную жизнь. Он подошёл к ней, повернул за подбородок к себе. — Потому что ты не можешь быть чей-то невестой. Ты моя жена. Была. И будешь. Просто миру потребуется небольшое разъяснение. В его тоне появились стальные нотки. Время нежности закончилось. Наступило время действий. — Что ты будешь делать? У тебя есть что-то на него? — спросила она прямо. Он отошёл к камину, взял щипцы, бесцельно пошевелил холодную золу. — У меня есть доступ к тем, у кого это есть, — поправил он, не оборачиваясь. — И кое-что из его настоящего прошлого, о чём он совершенно забыл упомянуть своей почтенной семье и британскому МИДу. Один невыплаченный, но очень громкий карточный долг в Вене. Сомнительная история с исчезновением фамильных драгоценностей у его предыдущей невесты в Лиссабоне. И кое-какие связи с людьми, чьи имена не стоит произносить в приличном обществе. Этого достаточно, чтобы его репутация рассыпалась в пыль от одного грамотного толчка. Он повернулся. Его лицо было спокойным, но в глазах горел холодный, расчётливый огонь инквизитора. — Ты это… планировал? — голос Мины предательски дрогнул. — Даже когда не помнил меня? Он замер. Холодная маска на его лице дрогнула, обнажив бездну боли и стыда. — Я не планировал это против него намеренно, — сказал он медленно, тщательно подбирая слова. — Я собирал информацию. Как привык. О всех, кто окружал тебя, кто вызывал во мне это дикое, необъяснимое чувство опасности. Моё подсознание, видимо, помнило больше, чем я. Это был инстинкт. Желание уберечь тебя от любой угрозы, пока мой разум отказывался понимать зачем. Он сделал шаг к ней. — А теперь я знаю зачем. И использую это. Мина смотрела на него, этого нового-старого Влада, с его тайнами в голове и стальной волей в сердце. Страх отступал. На смену приходило странное, леденящее спокойствие, сквозь которое всё же пробивалась тонкая, острая дрожь ожидания. Что-то должно было случиться. Что-то неизбежное. — Что мне делать? — просто спросила она, и её собственный голос показался ей отдалённым. — Ничего, — он снова подошёл, взял её лицо в ладони. — Абсолютно ничего. Останься здесь. Запрись. Никому не открывай. Ни Элен, никому. Я вернусь к тебе до заката. С ответом. Он поцеловал её коротко и твёрдо. — Доверься мне, — прошептал он ей в губы. — Я люблю тебя. Всё будет хорошо. Мина нахмурилась, наконец, обратив внимание на странность. Тишина в доме была слишком абсолютной. Она оглянулась на запертую дверь в холл. — Почему никто не стучит? — спросила она тихо, словно боясь, что после этих слов это обязательно случится. — Элен… прислуга… Они же должны были вернуться с утра. Влад, поправляя складки на брюках, лишь слегка повернул к ней голову. В его профиле мелькнуло то самое древнее, властное выражение — лёгкое, почти неуловимое высокомерие человека, привыкшего, что его воля исполняется прежде, чем он успевает её высказать. — Я позаботился о том, чтобы нас не потревожили, — сказал он просто, и за этими словами стояла целая бездна недосказанности. — У тебя есть время. До вечера. Его сюртук и жилет, сброшенные накануне, лежали на спинке кресла. Но его взгляд обшаривал комнату в поисках того, чего явно не хватало. И остановился на ней, всё ещё закутанной в белую ткань его вчерашней сорочки. — А мою рубашку, жизнь моя, ты не вернёшь? — спросил он с притворной серьёзностью. — Мне предстоят важные встречи. Без неё боюсь, меня не примут даже на порог. Мина покраснела от внезапного прилива нежности и озорства. Она потянула рубашку к носу, глубоко вдохнув его запах — кожи, дорогого мыла, чего-то тёплого и абсолютно особенного. — Она моя военная добыча, — заявила она, пряча улыбку в складках ткани. — Трофей. И я не намерена её отдавать. — Тогда я вынужден буду её отвоевать, — прошептал он, подойдя к ней, и его губы уже скользили по её коже, находя знакомые места уязвимости — чуть ниже уха, на изгибе шеи, где бился пульс. Она закинула голову назад, смеясь, но в самый последний момент, когда его пальцы уже ухватились за край ткани, вывернулась из его объятий с неожиданной ловкостью, как когда-то в давние времена в замковых коридорах. — Не так быстро, мой князь, кажется, добыча всё же уплывает! — выпалила она, дыхание её сбивалось от смеха и волнения. — Ты стал медлительнее. Или я — проворнее? Он только усмехнулся в ответ — тихо, почти по-волчьи, и сделал один неторопливый шаг вперёд. Она отступила, спина её коснулась косяка двери. В следующий миг он был уже перед ней, не давая сбежать, но и не хватая. Просто стоял, глядя сверху вниз, а его руки медленно поднялись и упёрлись в дверной косяк по обе стороны от её головы, замыкая в клетке из своего тела. — Проворнее, — согласился он, и его голос стал низким, воркующим. — Но я упорнее. Она задержала дыхание и посмотрела на него исподлобья, признавая свое поражение. Его рука скользнула вниз, мягко, но неотвратимо высвобождая из её пальцев мятый лён. Рубашка была отвоевана. Но вместо того, чтобы отступить, он задержался. Его взгляд упал на её сжатую, теперь пустую ладонь. Мгновение раздумий — и он снял с мизинца массивную серебряную печатку с чёрным камнем и знаком дракона. Без единого слова он вложил холодный, тяжёлый металл в её ладонь, сомкнув её пальцы поверх него. — Обет и залог, — сказал он тихо, и в его глазах мелькнула тень той древней серьёзности, смешанной с нежностью. — Чтобы ты помнила: я всегда возвращаюсь за своим. И ничто меня не остановит. Он взял рубашку, отошёл и стал быстро одеваться. Она осталась стоять у двери, сжимая в кулаке кольцо, всё ещё хранившее тепло его кожи. Затем он подошёл к дивану, сбросил с него шерстяной плед и, вернувшись, укутал её с головы до пят в тёплую ткань, тщательно подворачивая концы у её подбородка, будто упаковывая самое дорогое сокровище. Она смотрела, как он надевает жилет и, наконец, — тёмный, безупречный сюртук, тот самый, в котором он ещё недавно был таким холодным в саду. Но сейчас его глаза, бросавшие на неё быстрые оценивающие взгляды, были тёплыми. В них плавился лёд. Теперь он был готов. Вооружён. Опасен. Ещё один быстрый, точный поцелуй в уголок рта и он, резко отпустив её, развернулся и зашагал к двери, не оглядываясь. Он не сказал «до свидания». Это слово не существовало в их личном словаре. Существовало только «вернусь».