Глава IX.

Вечер спустился над Парижем, медленный и неумолимый, затягивая улицы в свою бархатисто-сизую пелену. В гостиной, где угли в камине уже покрылись пеплом, а тени в углах сгустились до черноты, Мина не могла усидеть на месте. Она меряла шагами пространство между камином и окном, её пальцы то и дело находили на груди твёрдый овал печатки под тонкой шерстью платья. Каждый скрип колеса на мостовой, каждый отдалённый оклик заставляли её вздрагивать и замирать, прислушиваясь — но это были чужие шаги, чужие голоса. Эта тишина, которую она сама устроила, теперь давила на виски, наполняясь гулом собственной крови. Она думала о нём. О том, что он делает сейчас. О том, что может пойти не так. Взгляд то и дело обращался к настенным часам. Влад уже давным-давно должен был вернуться. Но время неумолимо шло, нагоняя тревогу. И тогда раздался стук. Он был не тем, ровным и властным, что отдавался эхом в её сердце. Это был нетерпеливый, наглый барабанный бой костяшек о дуб. Мысль, холодная и трезвая, крикнула «Нет!», но тело уже откликнулось — она сорвалась с места и почти побежала к прихожей, её рука сама потянулась к тяжёлому засову, дрожа от нетерпения. Она распахнула дверь — и мир сузился до фигуры на пороге. Уильям. Чёрт возьми. Его фрак был расстёгнут, лицо, обычно бледное и лощёное, пылало нездоровым румянцем, а в глазах, остекленевших от хмеля, плавало мутное торжество и злоба. От него пахло коньяком, потом, дорогими сигарами и чем-то ещё — сладковатыми женскими духами, которые въелись в ткань его сюртука. Этот коктейль запахов ударил ей в нос, вызывая тошноту. — Наконец-то, — прошипел он, и его голос, сдавленный и хриплый, разрезал тишину холла. Он шагнул вперёд, не дожидаясь приглашения, и его тяжёлая ладонь с силой легла на дверь, грубо препятствуя её попытке захлопнуть. — Что за крепость? Где, чёрт возьми, вся прислуга? Или тебе нравится быть затворницей накануне собственной свадьбы, чтобы предаваться каким-то особым мыслям? — Уильям, вы пьяны, — сказала она, отступая вглубь холла. Голос её прозвучал чётко, но где-то глубоко внутри уже начинала вибрировать струна страха. — Вам необходимо уйти. Немедленно. — Уйти? — Он закатил глаза и переступил порог, наваливаясь на дверь всем весом, пока та не захлопнулась с оглушительным, финальным стуком. Пространство прихожей сразу же заполнилось им — его размашистыми движениями, его тяжёлым дыханием, его липким взглядом, который скользнул по ней, как по вещи, за которую уже заплатили. Как и всегда Уияльма было слишком много. — Я только что с мальчишника, дорогая. И друзья мои… о, они такие заботливые, столько всего рассказали. — Он сделал шаг ближе, и волна запахов стала ещё гуще. — Оказывается, тебя видели. Не раз. В Люксембургском саду. Такая потерянная, такая грустная… и всё смотришь по сторонам, будто ждёшь кого-то. Будто забыла, что на твоей шее уже надет ошейник. — Избавь меня от своего бреда. Я ничьей собственностью не являюсь! — выпалила она, но её слова повисли в воздухе, не достигая цели. Словно он даже не воспринимал её всерьез. — О, являешься, — его голос внезапно стал сиплым, ядовитым. Он придвинулся ещё на полшага, загоняя её в угол, и она почувствовала, как спина впивается в дерево консоли. — Ты — моя. По договору. По данному слову. И я, знаешь ли, был благороден. Слишком благороден. Я видел твои вздохи у окна, твои мечтательные взгляды в пустоту и эту печаль, о которой не упомянул только ленивый... — Благороден?! — она перебила его, и в её голосе зазвенел нервный смех. — Ты говоришь о благородстве, а сам пропах чужими духами и дешёвым коньяком? Лицемерие — твоя вторая натура, Уильям. Он на мгновение опешил, затем губы его растянулись в неприятной, понимающей ухмылке. — Ревнуешь, милая? Не переживай. Теперь я весь твой. И что в итоге? Он, твой мрачный граф, позабавился с тобой, как кот с мышкой, а теперь женится на этой бледной, невзрачной Делакруа. Слыхала, конечно? Весь Париж говорит. — Он жадно ловил её реакцию, искал в её чертах боль, которую сам же и посеял. — Он использовал тебя, Мина. Поиграл в чувства и бросил. А я… — он развёл руками с театральным жестом ложного великодушия, — я принимаю тебя. Со всеми твоими дурацкими, девичьими фантазиями. Со всеми глупыми надеждами. Я — твоя реальность. Твой якорь. В его словах была липкая, отвратительная жалость, притворная снисходительность победителя. Но что-то щёлкнуло в её сознании, холодной, отточенной иглой. Слишком удобно. Слишком вовремя. Слишком усердно мадам Делакруа, обычно сдержанная, распространяла эту новость с помолвкой. — Как… своевременен этот слух, — проговорила она медленно, впиваясь взглядом в его заплывшие глаза и отчаянно надеясь потянуть время. — Просто идеально укладывается в повестку. Унимает строптивую невесту и возносит твой образ до уровня благородного спасителя, принимающего запятнанную грезами женщину. Вы с мадам Делакруа прекрасно сработались. На его лице, на миг, промелькнул испуг — он не ожидал такой проницательности, такого прямого удара, но это быстро исчезло. Уильям не стал ни отрицать, ни подтверждать. Просто усмехнулся, криво и грязно, и в этой усмешке обнажилась вся его низменная суть. — Умная девочка, — буркнул он, отводя взгляд. — Но умничать уже поздно. Ты — моя. Завтра это скрепят печати. А сегодня… — его взгляд скользнул по её фигуре, задержался на высокой горловине платья, и в его глазах вспыхнул тот самый, животный и плотский огонёк, от которого похолодело всё внутри, — сегодня я не намерен ждать формальностей. Он двинулся на неё резко, как спущенная с цепи собака. Она инстинктивно развернулась и бросилась к лестнице — единственному пути к спасению, к спальне с тяжёлой дверью и крепким замком. Её сердце колотилось где-то в горле, пятки скользили по полированному дереву, норовя соскользнуть со ступеней. Она уже почти достигла второго этажа, когда его рука, сильная и цепкая, как капкан, схватила её за лодыжку, потянув вниз. Короткий, перехваченный крик вырвался из её горла. Равновесие было потеряно. Она рухнула на острые края ступеней лицом и животом, тут же ощутив, как от боли перехватило дыхание. А потом его тяжесть навалилась сверху, придавив её спину и бёдра к холодному дереву. Его дыхание, горячее и липкое, обожгло кожу уха. — Куда это мы собрались, любимая невеста? — прошипел он, жадно проводя носом по её виску. Его свободная рука грубо, исследующе сжала бедро сквозь тонкую шерсть платья и начала задирать ткань выше. — Всё равно догоню. Всё равно будет так, как я хочу. Или… может, ты любишь такое? Немножко борьбы? Немножко силы? Не ври себе. Раньше я тебе даже нравился, пока этот граф не втёрся в доверие. Пока он не обманул тебя лживыми речами. С трудом переведя дух, она дёрнулась изо всех сил, упираясь ладонями в пол, и с невероятным усилием перевернулась на спину, отталкивая Уильяма. Теперь она видела его лицо в упор — распухшее, с поблёкшими глазами, искажённое не страстью, а властным, утробным желанием обладать. — Ты всегда был мне противен, — выдохнула она, и в её голосе, сквозь дрожь, зазвенела давно забытая, но узнаваемая сталь. Та самая, что когда-то заставляла слуг замирать, а придворных — склонять головы. — Своей самодовольной ухмылкой, своими грязными намёками. Ты — ничтожество, Уильям. Жалкая пародия на мужчину. Трус, который знает лишь цену вещам и действует только силой и ложью. Злость, вспыхнувшая в его глазах на её слова, была слепой и яростной. — Ого, — Уильям фыркнул, но это вышло нервно и сдавлено. Он снова потянулся к ней, теперь пытаясь прижать за плечи к ступеням. — Забываешься, птичка? Я напомню тебе о реальности. О том, кто в этом доме хозяин. Поверь, завтра ты сама будешь благодарить меня за эту… науку смирения. Мине стала по-настоящему страшно. Она впервые видела его таким — скорее животное, чем человек, с которым её заперли в тесном пространстве дома. Она отбивалась и пиналась, её ладони упирались в его потное, нагретое вином лицо, отталкивая этот кошмар. В один момент её колено, наконец, нашло цель — с силой врезалось в пах. Он взвыл — не от боли даже, а от ярости, что его осмелились ударить. Его хватка ослабела на спасительную долю секунды. Этого хватило. Она вырвалась, откатилась и поднялась на колени, отползая к перилам. Волосы выбились из строгой причёски и спадали на лицо, а разорванное по шву платье обнажило плечо. В её глазах, полных слёз от боли и унижения, не осталось и тени покорной невесты — только холодный, праведный гнев. — Ты думаешь, — прошипела она, переводя дух, — что право можно купить, как безделушку в лавке? Ты не имеешь понятия, что такое настоящая сила. И что такое настоящая расплата. Он, прихрамывая, поднялся во весь рост. Злость в его глазах потемнела, стала густой и опасной, как смола. — Твой язык, кажется, опаснее твоих ноготков. Я займусь им в первую очередь. Он сделал шаг вперёд, его рука снова потянулась, чтобы схватить её за волосы. И в этот самый момент, снизу, из холла, донёсся звук. Глухой, мощный удар — дверь не открыли, её, казалось, вырвали с корнем и с силой вколотили обратно в косяк. — Уберите руки, Уильям. Разве так должен вести себя приличный джентельмен? Голос был негромким. Он прорезал тишину, как лезвие разрезает плотную ткань, — чисто, холодно, без малейшего усилия. И Уильям, и Мина замерли, будто поражённые молнией, глядя вниз, в полумрак прихожей. Влад стоял в зияющем проёме. Он только что вошёл, и казалось, с улицы ворвалась не просто ночная прохлада, а сама тьма, принявшая человеческую форму. Сумерки липли к его чёрному сюртуку, сливались с ним. Он медленно поднял голову. Его взгляд, лишённый всякой теплоты, неумолимый и точный, как прицел, скользнул по застывшей фигуре Уильяма, и упал на Мину — на её растрёпанные волосы, на порванный у горловины шов платья, на широко открытые глаза, в которых отражался и ужас, и облегчение. И в глубине его зрачков, обычно таких сдержанных, что-то шевельнулось — не вспышка, а медленное, неотвратимое закипание чего-то древнего, чудовищного и безграничного в своей ярости. Уильям сначала остолбенел. Пьяный мозг с трудом обрабатывал информацию. Потом, подхлёстываемый алкоголем, он спустился на несколько ступеней вниз, пытаясь загородить собой Мину, и принял вид оскорблённого хозяина. — И снова вы! — его голос прозвучал громко, вызовом. — Я, честно говоря, не удивлён. Мы с Миной как раз… вспоминали о вас. Но вы явно не к месту. Она моя невеста. И я больше не позволю вам приближаться к ней. — И, словно чтобы доказать свои слова, продемонстрировать своё право, он грубо схватил Мину за запястье и дёрнул на себя, прижав к своему боку. — Видите? Всё в порядке. Мы просто… выясняем отношения. Так бывает перед свадьбой. Правда, дорогая? Этот жест, эта ложь, произнесённая прямо в лицо, стали последней каплей. Точкой, после которой отступать было некуда. Влад не ответил. Он просто начал подниматься по лестнице. Медленно. Каждый его шаг был отдельным, отмеренным событием. Скрип дерева под его каблуками звучал громче любых слов. — Я скажу это один раз, — произнёс он, и его голос был теперь тише, чем прежде, но от этого его слова обрели вес свинца. — Отпустите её. — А если нет? — Уильям попытался усмехнуться, но гримаса получилась жалкой и нервной. Его пальцы, сжимавшие запястье Мины, непроизвольно дрогнули. Он видел, как меняется лицо Влада, как с него, будто маска, спадают последние следы чего-либо человеческого, общепринятого, цивилизованного. Оставалась лишь голая, первозданная воля. — Что вы сделаете? Вызовете на дуэль? Она моя невеста, чёрт возьми! У нас договор! — Она никогда не была вашей, — Влад остановился в шаге от них. Он был выше. Холоднее. Он смотрел на руку Уильяма, впившуюся в Минино запястье, как смотрят на ядовитую тварь, которую вот-вот раздавят. — И сейчас перестанет быть даже вашей заботой. Отпустите. Или я сотру ваши кости вместе с памятью о том, как эта рука выглядела целой. Уильям побледнел так, что даже пьяный румянец сбежал с его щёк. Его взгляд, потерянный и испуганный, забегал между каменным лицом Влада и бледным, но не сломанным лицом Мины. Он увидел в этих тёмных глазах не просто угрозу. Он увидел констатацию. Простое, безэмоциональное знание о том, как всё произойдёт. Страх, холодный, липкий и всепоглощающий, поднялся из самой глубины его существа, парализуя волю. Его пальцы разжались сами собой, ослабев и соскользнув. Мина вырвала руку и отпрянула к стене, машинально обхватив сведённое болью запястье, на котором уже проступали красные следы. — Попробуйте только тронуть её снова, — продолжил Влад. — Сделайте это. И я покажу вам разницу между пьяной дерзостью и настоящей угрозой. Вы не представляете, с кем связались. И сожалеть будете не о разорванной помолвке, а о том, что не воспользовались данным мной шансом уйти живым. Последняя фраза повисла в воздухе, кристаллизуясь в обещание, от которого кровь стыла в жилах. Уильяма передёрнуло. Всё его напускное мужество, вся злоба, подогретая сплетнями и алкоголем, испарились, оставив лишь чистый, животный ужас. Он стоял, сгорбившись, мелко дрожа, не в силах вымолвить ни слова, не в силах двинуться. — Выйдем, — сказал Влад уже не ему, а в пространство, поворачиваясь к лестнице и указывая на дальний кабинет. — Мы обсудим условия. Как вы добровольно, тихо и навсегда исчезнете. Чтобы это выглядело прилично. Для вас. Влад жестом пригласил Уильяма в кабинет — короткий, не терпящий возражений кивок в сторону двери в конце коридора. И тот, ещё минуту назад пытавшийся сохранить остатки напускного достоинства, поплёлся за ним, как побитая собака, спотыкаясь на каждой ступеньке. Когда их шаги затихли за дверью кабинета, Мина медленно осела и обхватила колени дрожащими руками. Всё её тело била мелкая, неконтролируемая дрожь, а в висках пульсировала тупая, изнуряющая боль, которая отдавала в глаза. Она прислушалась, затаив дыхание. Сначала из-за закрытой двери доносился лишь монотонный, низкий голос Влада — холодный, деловой, лишённый всякой эмоции. Он звучал как приговор, зачитываемый судьёй: ровно, неумолимо, без единой ноты сомнения. Уильям, судя по всему, пытался что-то возражать — Мина улавливала отрывистые, сдавленные звуки. Потом голоса стали громче. Влад повысил тон — не до крика, но до той опасной, металлической ноты, от которой воздух, казалось, загустевал и начинал вибрировать. Уильям что-то выкрикнул — неразборчиво, но с отчаянием загнанного зверя. А затем раздался звук. Глухой, тяжёлый удар. И этот звук, приглушённый дубовой дверью, заставил Мину вздрогнуть всем телом и зажать рот ладонью, чтобы не вскрикнуть. После этого воцарилась тишина — долгая, давящая, в которой она слышала только бешеное биение собственного сердца. Потом снова заговорил Влад — тише, спокойнее, но с той же ледяной определённостью, что и вначале. Ещё несколько минут тягучего, почти невыносимого ожидания — и дверь кабинета открылась. Первым вышел Уильям. Он был бледен, как полотно, и двигался заторможенно, неуверенно, будто только что очнулся после тяжёлого падения. Его взгляд был устремлён в пол, он не поднимал глаз, избегая даже случайно встретиться с Миной взглядом. Она успела заметить рассечённую бровь, из которой сочилась тонкая струйка крови, уже успевшая смешаться с потом и растеклась по скуле неопрятной, липкой полосой. Один рукав его сюртука был спущен небрежно с плеча, галстук съехал набок. Он напоминал человека, только что пережившего крушение поезда — живого, но сломленного, лишённого последних иллюзий о собственной неуязвимости. Не сказав ни слова он прошёл мимо неё к выходу. Его шаги, шаркающие и неровные, застучали по ступеням крыльца, удаляясь всё дальше и дальше, пока окончательно не растворились в ночной тишине. Влад появился в дверях кабинета. На его лице не осталось ничего, кроме глубокой усталости человека, который только что выиграл битву, но не чувствует ни радости, ни облегчения. Однако стоило ему увидеть Мину — съёжившуюся, дрожащую, прижимающую колени к груди, — как его лицо мгновенно преобразилось. Напряжение в плечах спало, глаза смягчились, в них загорелся тот самый, знакомый до боли, тёплый и защищающий свет. Он быстро подошёл к ней, опустился на корточки, оказавшись на одном уровне, и осторожно, будто боясь причинить лишнюю боль, коснулся её холодных пальцев. — Всё кончено, — сказал он тихо, и в его голосе не было ни торжества победителя, ни остатков ледяной ярости — только спокойная, твёрдая уверенность и бережная нежность. — Он подпишет всё, что нужно. Он больше никогда не приблизится к тебе, не потревожит твой покой. Я прослежу за этим. Всё решено, Мина. Она подняла на него заплаканные, покрасневшие глаза, всё ещё не в силах говорить. Он не стал ждать ответа. Просто взял её за руку и помог подняться. — Теперь нужно уезжать, — продолжал он, мягко, но настойчиво ведя её вверх по лестнице. — Сейчас. Пока он не одумался и не наделал глупостей в пылу эмоций. Я не хочу, чтобы ты провела здесь ещё хотя бы минуту. Собери самое необходимое — только то, без чего ты не можешь обойтись. Остальное оставим. Мина кивнула, всё ещё плохо соображая, и вошла в спальню. Влад ждал в коридоре, не переступая порог, но его присутствие за дверью было почти осязаемым — надёжным, успокаивающим. Она действовала почти на автомате: открыла шкаф, вытащила дорожный саквояж. Но руки её дрожали, и первая же попытка сложить платье в сумку едва не кончилась тем, что ткань упала на пол. Она поняла, что не хочет брать почти ничего из этой жизни — ни платьев, ни драгоценностей, ни вещей, которые Уильям выбрал для неё или которые она носила в его присутствии. Всё здесь было пропитано ложью, фальшью и принуждением. В конце концов она взяла лишь смену белья, тёплую шаль, старую книгу стихов, которую привезла из Англии ещё до знакомства с Уильямом, и маленький серебряный медальон с портретом матери. Всё это поместилось в небольшую холщовую сумку, которую она сжимала в руках, как последнюю нить, связывающую её с прежней, свободной жизнью. Она вышла в коридор. Влад бросил взгляд на её скудный багаж и кивнул, приняв из её рук сумку: — Пойдём. Карета ждёт у заднего входа. Они спустились по чёрной лестнице, мимо кухни, и вышли в ночной холод. У задней калитки уже стояла тёмная, ничем не примечательная карета без гербов и опознавательных знаков. Влад помог ей забраться внутрь, сам устроился рядом, и экипаж мягко тронулся, увозя их прочь от этого проклятого дома, от разбитых надежд и почти свершившейся катастрофы. Мина откинулась на бархатную обивку сиденья, прикрыла глаза и почувствовала, как напряжение, державшее её последние недели, наконец начинает отпускать — медленно, неохотно, но неумолимо. Впервые за долгое время её дыхание стало ровным и глубоким. Она не знала, куда они едут, не знала, что ждёт её впереди. Но знала одно: человек, сидящий рядом, только что вновь спас её от бездны. И ради этого он готов был разрушить всё — свою репутацию, свои планы, свой мир. Снаружи шумел ночной Париж, редкие фонари бросали жёлтые блики на мокрую брусчатку. Город спал, не подозревая, что где-то в его тихих улочках только что закончилась одна история и началась другая — тихая, сложная, но такая долгожданная. Всё было кончено. Битва была выиграна. Негромко. Без звона шпаг. Но окончательно. И на этот раз — навсегда. Впереди ждало неизвестное, но заманчивое будущее.