Джоффри Баратеон (Красный замок, золотая клетка)

Элинор Тайрелл, кузина Лораса и Маргери, но не по крови, а по воспитанию. Её отец, сэр Лайонел Тайрелл, погиб при осаде Штормового Предела. Мать — неизвестная служанка из Мира, которую Леди Оленна «отослала с золотом и немотой». Элинор не красавица, но умна, тиха и всегда носит перчатки — даже за столом. В Широкой Розе её прозвали «Шипом», потому что она умела молчать так, что слова ранили больнее стали .Она стояла у окна в Красном Замке, глядя, как на плацу сержанты гоняют новобранцев Золотых Мечей. За её спиной Маргери поправляла причёску и мурлыкала песенку о верности. Элинор знала, что верность здесь — такой же товар, как вино из Арбора. — Ты будешь представлена королю сегодня, — сказала Маргери, не оборачиваясь. — Бабушка велела тебе улыбаться. Но не слишком много. Джоффри не любит, когда улыбаются ярче, чем он. — А что он любит? — спросила Элинор. — Кровь. И чтобы боялись. — Маргери повернулась и посмотрела на кузину. — Ты ведь не будешь глупить? Элинор сжала пальцы в перчатках. Под кожей ныли старые шрамы — следы того дня, когда она случайно уколола палец о шип розы, а рана не заживала две луны. Мейстер сказал: «Странная кровь. Будто сама себя отравляет». — Я никогда не глуплю, — ответила Элинор. — Я только смотрю. --- Тронный зал был полон. Джоффри Баратеон сидел на Железном Троне, поджав одну ногу под себя — нелепо, как воробей на ворохе мечей. На его губах играла улыбка, которую Элинор сразу определила: улыбка того, кто привык, что мир подыхает у его ног. — Тайреллы привезли ещё одну розу? — Джоффри спустился с трона, и его золотые локоны блестели в свете факелов. — Ты не похожа на других. У тебя глаза как у крысы. Элинор присела в реверансе. — У крыс умные глаза, ваше величество. Они знают, куда бежать, когда горит дом. Тишина в зале стала вязкой. Серсея Ланнистер, стоявшая у колонны, прищурилась. Тирион, зажатый между двумя рыцарями, усмехнулся в кубок. Джоффри наклонился к ней почти вплотную. От него пахло мускусом, дорогими духами и чем-то гнилым — как от яблока, которое красиво снаружи, но червиво внутри. — Ты меня боишься? — спросил он шёпотом. — Я боюсь только лжи, — ответила Элинор, не отводя глаз. — А вы — правда, ваше величество. Вы не притворяетесь добрым. Джоффри отшатнулся. А потом расхохотался — громко, на весь зал. — Она забавная! — крикнул он. — Оставьте её. Она будет развлекать меня за ужином. Элинор поклонилась. Никто не заметил, как её пальцы в перчатках сжались в кулаки. --- За столом Джоффри кидал в неё хлебными шариками, заставлял петь, а когда она спела печальную балладу о погибшем рыцаре, нахмурился. — Твой отец умер? — спросил он. — Как? — С копьём в животе, — сказала Элинор. — Под стенами Штормового Предела. Он сражался за дом Баратеонов. — Глупо, — отрезал Джоффри. — Умирать за других. Я бы умер только за себя. — Вы и не умрёте, ваше величество, — тихо сказала Элинор. — Короли бессмертны. Так говорят в легендах. Он не понял насмешки. Он вообще мало что понимал. А потом он заметил её перчатки. — Сними, — приказал он, указывая на её правую руку. — Ваше величество, это неразумно. У меня дурная кровь. Пальцы в язвах. — Я сказал — сними! — Джоффри вскочил. В его глазах загорелся тот маслянистый блеск, который Элинор уже видела однажды — у пса перед тем, как он загрыз кошку. Она медленно стянула перчатку. На её пальцах действительно были старые шрамы, а кожа вокруг ногтей — багровая, воспалённая. Но самое страшное было не в этом. Безымянный палец был скрючен и бледен, как у мертвеца. Джоффри отшатнулся. — Что с тобой? Ты больна? Это заразно? — Нет, ваше величество, — сказала Элинор спокойно. — Мой отец женился на женщине из Лис. У неё была странная кровь — древняя, как Первые Люди. Она не выжила при родах. А я… я иногда чувствую, как пальцы немеют. Мейстер говорит — проклятие матери, которая не хотела умирать. Джоффри побледнел. Ему стало неинтересно. — Уберите её, — бросил он. — Она меня тошнит. Элинор надела перчатку, поклонилась и вышла. В коридоре она улыбнулась — первый раз за весь вечер. --- Через три дня Джоффри позвал её снова. На этот раз — один, в свои личные покои. На столе лежал арбалет. — Хочешь посмотреть, как я стреляю? — спросил он, поглаживая ложе. — Я бы хотела научиться, — ответила Элинор. Джоффри удивился. Девушки не просили оружия. Они просили платьев и пощады. — Зачем? — Чтобы защитить тех, кого люблю, — сказала она. — У меня нет братьев. Только кузина Маргери. А мир жесток. Он задумался. Потом протянул ей арбалет. — Попробуй. Элинор взяла оружие. Её скрюченные пальцы не слушались, но она справилась. Прицелилась в мишень — быка, нарисованного на щите. — Стреляй. Она выстрелила. Болт вошёл точно в глаз быку. Джоффри ахнул. Потом захлопал в ладоши, как ребёнок. — Ты чудо! Будешь моим телохранителем. Тайным. Никто не должен знать. А я… я подарю тебе перчатки из золотых нитей. Чтобы ты никогда их не снимала. Элинор опустила глаза. — Вы очень добры, ваше величество. Она не добавила, что болт был отравлен. Не ядом — нет. Тем, что хуже яда. Соком бледной розы, который делал рану не смертельной, но незаживающей. Настоящая пытка — жить с куском металла внутри, который гноится, но не убивает. Она не добавила, что этот болт предназначался не быку. А Джоффри — он стоял рядом, гордый собой, и не понимал, что Шип из Роз уже впился в его ладонь. Оставалось только ждать, когда яд медленной крови начнёт действовать. --- Эпилог: То, что остаётся Через полгода, когда Джоффри умер на своей свадьбе, Элинор стояла в толпе и не плакала. Она смотрела на Маргери — та рыдала красиво, как учила бабушка. А потом подошла Серсея. Королева-мать посмотрела на Элинор и спросила: — Ты знала? — Я знала только то, что он был жесток, — ответила Элинор. — Жестокие умирают молодыми. Так говорят в легендах. Серсея прищурилась, но ничего не сказала. В ту ночь Элинор Тайрелл уехала из Королевской Гавани. В седельной сумке лежали золотые перчатки — подарок мёртвого короля. Она их так и не надела. А на пальцах под старыми шрамами всё ещё жила дурная кровь матери из Лис. Кровь, которая помнила боль. И умела ждать.