Проблема. Тео. Нет проблемы.

      Взгляд Драко задерживается на выбитых на его шее рунах в отражении зеркала.       Он не любит метки. Особая неприязнь к ним появилась у него ещё в тот день, когда Волан-де-Морт оставил своё клеймо на его руке. Облегчение от его избавления сразу после смерти Тёмного Лорда продлилось недолго. Уже через пару месяцев Драко получил новое — номерной знак Азкабана на шее. После этого Драко не позволил себе ни одной. В отличие от Тео, который, кажется, вошёл во вкус ещё в тюрьме и расписал себя, оставив чистыми только кисти и шею.       Но первые три месяца в тюрьме Тео не думал о метках, он плакал. Не рыдал, не кричал, а просто сидел на каменной койке, подтянув колени к груди, и тихо плакал. И всё. Вот буквально ничего больше. Сам Драко тоже бы плакал, если бы не беспалочковая окклюменция. Он закрылся с её помощью ещё на суде — сразу после того, как услышал приговор.       — Драко Люциус Малфой признан виновным в добровольном принесении магической клятвы Лорду Волан-де-Морту. В пособничестве при попытке убийства Альбуса Дамблдора. В применении проклятого артефакта, повлёкшего тяжкий вред здоровью ученицы Кэти Белл. С учётом смягчающих обстоятельств и возраста подсудимого назначить наказание в виде пяти лет заключения в Азкабане.       Он мог бы так и просидеть весь срок с пустым взглядом, если бы в его сознание настойчиво и постоянно не просачивалось тихое:       — Драко, вернись.       Он вернулся, но даже вместе с Тео они были напуганы сильнее, чем Грегори. Гойл сидел в другой камере вместе с отцом. А однажды утром Гойл-старший просто не проснулся. Была ли это естественная смерть — вопрос открытый. В Азкабане вообще многое списывают на «естественное». Особенно если мёртвый — Пожиратель, а живых всё ещё слишком много.       После этого Грегори остался один, и вот тогда Драко заметил разницу. На Грегори больше не смотрели так пренебрежительно, как на них с Тео. На него смотрели с уважением. Из этого родился один простой вывод. Если они не могут, как Грегори, похвастаться физической силой, значит придется включить то, чем природа его всё же обделила. Голову.       Пожиратели, как выяснилось, ужасно любят комфорт. Они скучали по мелочам: по нормальной еде, по алкоголю, по успокоительным зельям и по письмам, которые не проходят через Министерство. Месяц аккуратных намёков, разговоров с охранниками о состоянии счетов Малфоев и Ноттов и напоминаний о том, что пять лет на фоне остальных — срок не такой уж и большой. И вскоре охрана Азкабана начала удачно закрывать глаза в те моменты, когда смотреть было особенно нежелательно. А ещё — открывать их только тогда, когда это было выгодно.       Тео и Драко перестали быть просто заключёнными. Они стали единственными, у кого можно было что-то достать, и единственными, кому позволяли это делать. Абсолютная тюремная монополия. К ним приходили с просьбами, с предложениями, а иногда с тем, что льстило больше всего. C мольбами.       Это было даже приятно, до одного момента. Один из заключённых не получил то, что хотел, и решил зажать Тео в душевой. Там было влажно, скользко и слишком шумно, чтобы кто-то сразу обратил внимание. Драко вошёл в помещение, когда всё уже закончилось.       Тео стоял посреди душевой, вода всё ещё лилась сверху, стекая по его волосам, лицу и рукам. На полу лежал человек с посиневшим лицом, судорожно хватающий ртом воздух. В руке Тео был шланг, который он с каким-то ненормальным удовольствием затягивал на чужой шее ещё сильнее. А потом он наклонился чуть ниже для того, чтобы ласково прошептать:       — Кто теперь милая кудряшка? Кто теперь?       Если Драко пересмотрел свои взгляды позже, уже на службе, то Тео впервые определился с жизненными приоритетами именно в душевой Азкабана. Хотя, вероятно, с самим Драко уже тогда тоже было что-то не так. Потому что встретившись взглядом с Тео, он лишь коротко кивнул, молча зашёл в соседнюю кабинку и повернул вентиль.       — Драко.       Драко поднимает взгляд от манжеты и встречается с отражением Тео в зеркале. Тот стоит, прислонившись к стене, скрестив руки на груди, и выглядит довольным. Драко знакомо это выражение лица — то самое, которое появляется у Тео, когда он знает что-то, чего не знает Драко.       — Ты уложил Леди Малфой спать? — ухмыляется он.       Драко кивает, поправляя запонку. Уголки его губ едва заметно дёргаются вверх.       — Да.       Даже на фоне всего его прошлого это самый необычный опыт. Хотя бы потому, что он никогда не видел Грейнджер в настолько нетрезвом состоянии. Она путалась в словах, сбивалась с шага и категорически отказывалась признавать, что не в состоянии дойти до спальни самостоятельно. При этом, что примечательно, дух революции она не растеряла. Наоборот, всю дорогу что-то скандировала и ругала то Визенгамот, то Министерство, то, кажется, даже Дамблдора. Драко шёл рядом, удерживая её за талию, и внимательно следил за тем, чтобы его жена не сбила ни одну из декоративных ваз, расставленных в коридоре. В спальне она первым делом приказала снять с неё туфли, а потом вдруг схватила его за рукав, прищурилась и совершенно серьёзно сказала:       — Ты всё равно мудак, Малфой.       Драко замирает, когда слова эхом проносятся в его голове, и хмыкает. От неё это почти комплимент.       — Тогда, — голос Тео вырывает его из мыслей, — мы можем пойти к Блэквуду, — он нервно дёргает головой, но ухмылка не исчезает с его лица, наоборот, становится шире. — Ты даже не представляешь, кто туда сегодня заглянул.       — Кто?       — Ну, Снежинка! — Тео вскидывает брови и разводит руками. — Так не интересно. Хочешь подсказку?       Драко не отвечает, вместо этого поднимает руку и щёлкает пальцами.       — Хозяин? — раздаётся снизу тихий голос.       — Ретч, — говорит Драко, не оборачиваясь. — Оставь в спальне Леди Малфой антипохмельное зелье. И поручи остальным эльфам подготовить её мантию и… — он замолкает, отходит к комоду и выдвигает ящик. Пальцы скользят по аккуратно разложенным предметам и останавливаются на тяжёлом перстне дома Флинтов. Он собирался отдать его Грейнджер после приёма, но, очевидно, в её состоянии это было неразумно.       — …и начистить перстень, — добавляет Драко, закрывая ящик и протягивая украшение эльфу.       — Как прикажете, хозяин, — кивает Ретч, осторожно принимая кольцо и исчезая с тихим хлопком.       Драко замечает, как Тео всё это время наблюдает за ним с нескрываемым интересом, прислонившись к стене.       — Ты становишься подозрительно заботливым мужем, — протягивает он.       — Подсказка, Тео.       Тот медленно отталкивается от стены, подходит ближе и заговорщически наклоняется вперёд:       — Мы его не любим.       Драко закатывает глаза.       — Ты не сузил круг.       — Ладно… — он театрально выдыхает. — Подсказка номер два. Он уверен, что все вокруг ему должны.       — Всё ещё половина Магической Британии.       — Его фамилия заканчивается на абини!       Драко пристально смотрит на него, медленно выгибая бровь. Тео продолжает самодовольно улыбаться, явно наслаждаясь своим умением держать интригу.       — Это не подсказка, Тео.       — Это кульминация, — пожимает плечами Нотт. — Так ты не хочешь сходить узнать, что этот синьор забыл в Британии? — интересуется Тео, слегка толкая его в бок.       — Мне не интересен Забини, — фыркает Драко. Он не привык даже смотреть на людей, которых вычеркнул из своей жизни. Не то чтобы разговаривать с ними.       Тео устало выдыхает, запускает пальцы в кудри и чуть взъерошивает их.       — Схожу один. У меня, знаешь ли, нет работы. И пока жены, — он опускает ладони на его плечи, и Драко чувствует, как пальцы Тео на мгновение замирают, а потом начинают медленно сжиматься, массируя мышцы сквозь ткань рубашки. И когда их взгляды встречаются, Драко моментально замечает знакомый нездоровый блеск в глазах Тео. Ничего хорошего для Забини.       — Расспрошу старого друга о его делах, — продолжает он. — А ты готовься к заседанию.       — Развлекайся, — сухо отвечает Драко, не двигаясь и вытягивая шею до щелчка.       — О, и не благодари, — улыбается Тео, аккуратно нажимая пальцами на особо зажатые мышцы. — Роули теперь в вашей команде. Сколько… О, Драко, — Малфой ощущает, как Тео настойчиво надавливает пальцами где-то над лопаткой, — ты очень напряжён. Так сколько у вас теперь голосов с Леди Малфой?       — Десять. Включая меня и Грейнджер, — отвечает Драко на выдохе, уже прокручивая в голове список фамилий.       Нотты. Блэки, которых теперь представляет дальний родственник основной ветви из Франции. Тот, кого Нарцисса «случайно» отыскала в списках, покрытых пылью, и аккуратно усадила в кресло Совета. Бёрки. Булстроуды. Селвины. Шафики. Кэрроу. Оливандеры. С представителем последней семьи было, пожалуй, сложнее всего. Особенно объяснить, почему его деда во время войны держали в подземельях Малфой-Мэнора. Но для таких разговоров есть Пэнси с её врождённым даром убеждения и талантом протягивать чековые конверты с эмблемой Гринготтса с такой вежливостью, что отказаться было бы дурным тоном или потенциальной ошибкой.       — Будет неловко, если Леди Малфой застанет нас в таком виде, — пальцы Тео делают ещё пару точных движений, и Драко снова шумно выдыхает. — Или ты бы хотел, чтобы она приревновала?       — Тео, а ты не опаздываешь?

***

      Двери джентльменского клуба, который Блэквуды держат с тысяча восемьсот шестьдесят седьмого года, по традиции всегда открыты для представителей старых фамилий и закрыты для всех остальных. Обстановка соответствует статусу гостей: мрамор, золото, массивные кожаные диваны, редкий алкоголь в хрустале и, разумеется, приватные комнаты.       Швейцар встречает Тео у камина, кланяется и спешит проводить в зал, попутно бормоча комплименты.       — Ладно тебе, милый, выдохни, — мягко говорит Тео, хлопая его по плечу, и лениво вкладывает в ладонь швейцара несколько галлеонов.       Швейцар, кланяясь, исчезает, а Тео, откинув плечи назад, даёт себе пару секунд насладиться видом. Ему здесь нравится. Запах дорогого огневиски и сигар, интересная публика. С последним, уверен Тео, Драко мог бы поспорить, но они ещё со школы не всегда сходятся во взглядах.       Он идёт вперёд мимо группы молодых незарегистрированных вампиров у колонны, затем обходит одного из многочисленных Селвинов и вдруг слышит это:       — Va bene, — тянет знакомый голос. — Va bene. Джентльмены, я знаю его со школы. Если это действительно не фиктивный брак, он не отойдёт от неё ни на шаг.       Тео чувствует, как губы сами собой растягиваются в улыбке, и уверенно проходит последние пять шагов. Он останавливается у стола, наслаждаясь резко помрачневшими лицами присутствующих, и, одёрнув полы пиджака, слегка склоняет голову вбок.       — Джентльмены, — спокойно говорит он. — Съебались.       Он наблюдает, как трое мальчишек из старых, но бесполезных домов вскакивают с мест, как по команде, и поспешно удаляются. Оставшийся гость выдыхает, ставит бокал на стол, и в этот момент их взгляды встречаются.       — Нотт, — тянет тот, чуть прищурившись.       — Забини, — кивает Тео, опускаясь в кожаное кресло рядом, и отводит руку в сторону. Через минуту бокал огневиски аккуратно опускается перед ним.       — Помнишь, что я сказал тебе, когда мы виделись в последний раз? — интересуется Тео.       — Если вернёшься, я сброшу твою итальянскую задницу в Темзу.       Забини ухмыляется, подносит бокал к губам, но в ту же секунду замирает.       — Верни свою хитрую ручку на стол, Блейз, — нежно говорит Тео и, не отводя взгляда, чуть сильнее надавливает кончиком палочки ему в бок.       Блейз продолжает держать бокал на весу, но Тео уже видит, как напрягается его челюсть, а свободная рука, ещё мгновение назад заползающая под пиджак, снова появляется на виду.       — Va bene, — бормочет Блейз, разворачивая запястье. Он с театральным хлопком шлёпает ладонью по деревянной поверхности, и Тео хмыкает, довольный эффектом, но палочку не убирает.       Гости клуба показательно отворачиваются, а бармен внезапно оказывается безумно увлечён выбором между двумя бутылками вина, и тогда Тео, не теряя вежливой улыбки, наклоняется ближе. Его плечо почти касается плеча Блейза, бокал ударяется о его, и звонкий звук разносится по неожиданно стихшему залу.       — Почему ты вернулся из Италии, Блейз? — мягко спрашивает Тео. — За прощением? — он цокает языком. — Ни я, ни Драко тебе его не дадим. Но ты, конечно, можешь попробовать поболтать с Грегори, — он беззвучно усмехается. — Правда, говорить он не может… — Нотт замолкает, встречая непонимающий взгляд Блейза. — Долгая история, — добавляет он, отпивая из бокала и откидываясь в кресле.       — Хотел поздравить Драко, — наконец отвечает Блейз. — Грейнджер — необычный выбор, но…       — Для тебя она Леди Малфой, — мгновенно перебивает Тео. — Соблюдай правила этикета, Забини. Все титулы и звания.       Тео следит, как губы Блейза растягиваются в наглой улыбке. Он тянется к внутреннему карману пиджака — демонстративно медленно, явно провоцируя. Но Тео охотно напоминает ему о приличиях, возобновляя давление в бок кончиком палочки.       — Я просто покажу, — спокойно говорит он, приподнимая брови.       Тео кивает, и тогда Блейз продолжает движение.       — Ты не пробовал обратиться к целителю разума? — интересуется он, извлекая из пиджака аккуратно сложенный лист пергамента. — Драко стал таким же дёрган… — он осекается и поднимает глаза, словно на секунду задумавшись, — …настороженным?       — Он жил в одном доме с Волан-де-Мортом, Забини, — невозмутимо произносит Тео, наблюдая, как Блейз разворачивает пергамент и расправляет его на столе.       — А, ну да, — кивает Блейз, как будто только сейчас вспомнил. — Атмосфера там была… не самая расслабляющая.       Тео опускает взгляд на пергамент, вчитывается, и его лицо остаётся совершенно неподвижным. Он еле сдерживает желание назвать Забини хитрым ублюдком вслух. Прямо здесь, при вежливо отвернувшихся членах клуба.       Тео продолжает перечитывать договор на переход прав владения Новостями волшебного мира, размышляя над тем, как сильно Драко поменяет свою заинтересованность Блейзом Забини. И второй точно это знает. Кажется, их совместное посещение подземелий Нотт-мэнора отменяется. Ведь Драко точно не поймёт, если новый владелец второй по значимости газеты страны появится в некрологах до конца недели. А чуть раньше — в Темзе.       — У тебя почил ещё один отчим? Какой, девятый? — наконец не выдерживает Тео. — Откуда такие деньги, Забини?       — Я бы хотел оставить это… до следующей встречи, — отвечает тот, забирая пергамент и аккуратно складывая его.       Тео наблюдает, как он прячет контракт во внутренний карман, и его пальцы начинают лениво крутить палочку.       — Нужно что-то сделать, чтобы эта встреча вообще состоялась.       — Весь клуб обсуждает речь Гре… Леди Малфой, — тянет Забини, обводя взглядом зал. — И мнения разделились, поэтому… — он наклоняется ближе, в этот раз сам ударяя бокалом по бокалу Тео. — Как думаешь, Драко понравится, если завтра Новости Волшебного Мира поддержат её? Это будет моим подарком молодожёнам.

***

      Как только антипохмельное зелье, оставленное на тумбочке, начинает действовать, Гермиона подтягивается на кровати и, не торопясь, принимает сидячее положение. Облокачивается о прохладное изголовье, закрывает глаза, надеясь на тишину, но вместо неё получает обрывочные воспоминания.       — Сними с меня туфли.       — Это приказ?       — Чёрт, — шепчет она, скидывая с себя одеяло, и мгновенное подмечает, что туфель на ней нет.       Гермиона морщится, стараясь не думать, но получается плохо. Эта картина в её памяти сохранилась слишком хорошо. Картина, как Драко Малфой опускается на одно колено у подножия её кровати, ставит её ногу себе на бедро, не отводя взгляда, и улыбается. Его пальцы скользят по лодыжке, медленно расстёгивая ремешок, и ненадолго задерживаются на голой коже.       Гермиону чуть подёргивает. Она ощущает, как её накрывает противной, слишком знакомой волной. Что-то между стыдом, непонятным, глупым возбуждением, спрятанным где-то на глубине, и злостью на саму себя за это возбуждение.       — Ты всё равно мудак, Малфой.       Она убедительно кивает самой себе. Какая-то доля рациональности, кажется, всё-таки вчера сохранилась.       Гермиона неторопливо соскальзывает с кровати, зачем-то разглаживая подол платья, и осматривается. Её взгляд останавливается на фиолетовой мантии, висящей на вешалке на двери гардеробной.       Она замирает, задерживая дыхание, а потом, как заворожённая, делает несколько шагов вперёд. Пальцы касаются мягкой гладкой ткани, подушечки проводят по длине, и Гермиона шумно выдыхает сквозь зубы, всё ещё не до конца веря в происходящее.       Больше не теряя ни секунды, она срывает вешалку с крючка и заходит в гардеробную для того, чтобы подойти к зеркалу и приложить мантию к себе.       Гермиона смотрит на своё отражение и ощущает, как по позвоночнику ползёт холод. В моменте всё, что было «до» испаряется из мыслей: её должность, от которой пришлось отказаться, потому что члены Визенгамота не могут занимать посты в Министерстве. Её уютная квартира и даже статус.       Она медленно поворачивается, продолжая рассматривать себя в зеркале. Её пальцы сильнее сжимают ткань, а дыхание становится всё более шумным.       Внезапный хлопок трансгрессии заставляет её резко развернуться и машинально прижать мантию к себе ещё сильнее.       Малфой стоит в дверном проёме в костюме, в котором, кажется, и спит. Он не двигается, просто смотрит. Молчание между ними затягивается, но никто не отводит взгляд.       — Ты не мог постучать? — выдыхает она с раздражением. Мысль о том, что она так и не наложила чары на комнату, мигом всплывает в голове. Чёртов дом с родовой магией явно лишил её бдительности.       — Мы женаты, — спокойно отвечает он, небрежно опираясь плечом о дверной косяк.       — Это не отменяет элементарных приличий, Малфой.       — Это отменяет двери, Грейнджер, — усмехается он.       Она закатывает глаза, разворачивается, цепляет вешалку с мантией на перекладину шкафа и проходит мимо него, почти задевая плечом. Сзади, естественно, раздаётся смешок, а затем неторопливые шаги.       — Тебе не интересно узнать, что написали в газетах о твоей речи? — в его голосе явно нет издёвки, и это почему-то настораживает.       Гермиона останавливается на месте, не оборачиваясь. В голове что-то внезапно щёлкает, и весь вчерашний вечер обрушивается на неё настолько внезапно, что на секунду ей становится тяжело дышать.       — Я — Гермиона Малфой.       От осознания того, что именно она сделала, грудь сдавливает так сильно, что у неё не получается даже выругаться или хотя бы всхлипнуть. То, что она чувствует сейчас — это не стыд за поступок, потому что Гермиона не из тех, кто стыдится быть собой. То, что она чувствует на самом деле — это страх за последствия.       — Грейнджер, — снова слышится сзади.       Сквозь нарастающую панику, которую она пытается унять, его голос даже кажется сочувствующим. Внезапно что-то холодное касается её кисти, и она поднимает голову.       Малфой молча берёт её руку, медленно надевает на указательный палец фамильный перстень Флинтов, и когда их взгляды встречаются, его губы растягиваются в ухмылке.       — Заседание через два часа, — говорит он и опускает взгляд, чтобы рассмотреть кольцо.       — Что в газетах, Малфой? — тихо спрашивает она, нервно сглатывая.       — Спустишься в столовую посмотреть?       Она кивает, ощущая давление перстня на коже. Непривычное чувство, как и всё то, что происходит с ней последнюю неделю. Начиная от брака с Малфоем и заканчивая тем, что сегодня она впервые займёт своё место в зале Визенгамота. В выглаженной (судя по всему, эльфами) мантии, с кольцом чистокровной семьи на пальце и среди представителей Священных Двадцати Восьми.

***

      Драко успевает сделать ровно один глоток чая, прежде чем дверь в столовую открывается. Грейнджер в идеально сидящем тёмно-сером костюме и без единого следа похмелья уверенно проходит вперёд, отодвигает стул и садится, но стоит ей поднять глаза и встретиться с его взглядом, как вся эта образцовая уверенность резко испаряется. Точно также, как в её спальне полчаса назад.       На её лице сейчас написано всё сразу: «я помню», «я не помню», «это было ужасно», «это было весело», «давай никогда не говорить об этом», «давай обязательно поговорим об этом». И ещё десяток других эмоций.       Драко решает не комментировать и молча протягивает ей три аккуратно сложенных свежих выпуска.       Грейнджер долго смотрит на него, не моргая, а затем опускает взгляд на его пальцы, и он почти уверен, что знает, о чём она думает. Он и сам об этом думает. Воспоминание проскальзывает так же, как кожаный ремешок между пальцев ночью. Медленный жест, дыхание и тишина.       Драко наблюдает, как она обречённо выдыхает, берёт сложенные газеты и поочерёдно разворачивает. И конечно, её брови тут же ползут вверх, а уголки губ непроизвольно поднимаются.

Когда политика становится личной:

Леди Малфой и её речь о любви, выборе и силе

      На приёме в поместье Малфоев Гермиона Малфой выступила с неожиданным заявлением, поставив под сомнение слухи о браке по расчёту и напомнив о том, что в основе магической власти по-прежнему — союз, выбор и защита своей семьи.

— «Ежедневный Пророк»

Он украл её со сцены, не дождавшись десерта:

Драко Малфой официально занят

      Да, Лорд Малфой не просто слушал свою жену. Он смотрел так, будто сейчас же унесёт её в спальню. Что наверняка и сделал после эффектной речи Леди Малфой о любви и свободе. Молодожёны покинули приём первыми и так и не вернулись. Завидуем элегантно.

— «Ведьмополитен»

Поднимаем бокал за Малфоев и больше не сомневаемся

      В магическом обществе принято сомневаться. Но иногда одного вечера достаточно для того, чтобы расставить акценты. Приём в поместье Малфоев был вечером в честь людей, которым не нужно разрешение общества на собственный выбор.

— «Новости волшебного мира»

      — Не могу поверить, что это сработало, — на выдохе произносит она, возвращая к нему взгляд.       Драко улыбается. Он знал ещё вчера, укладывая свою буйную жену спать, что утро его не разочарует. И оно действительно не разочаровало. Не все газеты, разумеется. Пара изданий предсказуемо назвали её выступление неискренним и прекрасно отрепетированным. Эти выпуски он предусмотрительно отложил для Грейнджер на вечер.       И всё же речь Леди Малфой, в которой та аккуратно, с паузами, стоя на сцене, фактически заявила, что трахает своего мужа по любви, оставила приятное впечатление не только у газет, но и у него самого.       — Я вчера забыла сказать, — вдруг говорит она, хмуря брови. — Мне подлили Веритасерум в шампанское.       Драко чувствует, как его пальцы слегка подрагивают, а в висках начинает пульсировать. Ничего нового. Прекрасный посттравматический синдром после Азкабана и Теневого Аврората, который иногда срабатывает без очевидной причины, а иногда — с.       У Тео это выражается иначе: подёргивание уголков губ, нервное приглаживание одежды и рваные движения. Один раз он непроизвольно кинул чашку в дверь, когда кто-то зашёл в комнату слишком тихо.       Толкового лечения, как и следовало ожидать, нет. Зелья есть, но они оказались чересчур эффективны. Тео отказался от них первым, объясняя это тем, что становится «слишком спокойным». В его случае это означает «слишком не Тео». Драко прекратил приём чуть позже, когда понял, что эффектом стало не спокойствие, а отсутствие мыслей вообще.       Он медленно сжимает и разжимает пальцы, возвращаясь к произошедшему на приёме.              — Я выпила антидот заранее, — невозмутимо сообщает она, хватая с тарелки тост и пододвигая к себе маслёнку.       Грейнджер говорит об этом с такой лёгкостью, словно каждая вторая ведьма, собираясь на светский приём, заранее страхуется от Веритасерума, как от испорченного вина.       Забавно. Хотя, если подумать — неудивительно. Это ведь Грейнджер.       — Ты запомнила официанта, который подавал тебе шампанское? — уточняет он, чуть сместив чашку ближе к краю, чтобы дать руке опору.       — Высокий, — отвечает она после короткой паузы, намазывая масло на хлеб. — Короткостриженый брюнет. С серьгой в ухе, если не ошибаюсь, — она кладёт тост на тарелку и поднимает глаза. — Ты сообщишь его начальству? Это ведь нарушение.       — Разумеется, — кивает Драко.       Но сначала он сообщит Тео. Потому что за попытку влить зелье правды в бокал его жены увольнение будет самым лёгким из последствий.       Грейнджер коротко кивает, явно удовлетворённая ответом, и без лишних слов приступает к завтраку.       Он откидывается на спинку стула, наблюдая за тем, как она неспешно жуёт и аккуратно складывает нож и вилку. Драко наконец позволяет себе медленно выдохнуть через нос и только тогда замечает, как тело понемногу отпускает напряжение.

***

      Надо быть полным, бесполезным, совершенно непроходимым кретином с отсутствием инстинкта самосохранения, чтобы подлить зелье правды в бокал жены Малфоя. На приёме в его же доме!       Тео хмыкает, сворачивая в безлюдной переулок магической части Лондона. Он уже навёл справки благодаря молчаливому Грегори. Тео не спрашивал подробностей, ведь Гойл всё равно не ответит. И в этом нет необходимости — важно только имя, часы работы и любимые места посещения.       Мэтью Браун относился к тому типу людей, которых мир не заметил и не полюбил. Из тех, что провалили СОВ, забросили всё, что можно было забросить, а теперь перебиваются подработками. И хотя жажда быстрых денег, даже несмотря на совершенно аморальный поступок, понятна Тео, он не может оставить это просто так. Каждый должен получить по заслугам.       Тео сверяется с безумно дорогими, абсолютно неуместными в этом районе наручными часами, подаренными Пэнси, и останавливается у задней двери неприметного паба. Он уже знает, что в час дня у Мэтти обед.       Через мгновение дверь отворяется с тихим скрипом, и на улицу выходит высокий молодой человек со сверкающей серьгой в ухе. Он зевает, щурится от дневного света и чешет затылок.       Тео замечает, как его удивлённый взгляд останавливается на нём и скользит по его костюму от туфель до воротника. Взгляд человека, который пытается понять: что он вообще тут забыл?       — Мэтью Браун? — уточняет Тео, позволяя себе дружелюбную улыбку.       — Да? — моргает тот.       Тео сокращает расстояние между ними в два уверенных шага, вжимая парня в себя коротким движением и фиксируя его локоть одной рукой.       — Лорд Малфой просил передать привет.       Он успевает заметить, как глаза Мэтти округляются от паники, и на выдохе затягивает их в парную трансгрессию.

***

      Он лениво оглядывает зал заседаний Визенгамота. Справа фиолетовые мантии, слева красные. Пятьдесят шесть кресел: двадцать восемь по наследию, двадцать восемь по заслугам.       Каждый раз, занимая своё место, Драко садится рядом с носителями чистокровных фамилий и сомнительных семейных биографий. Желающих избавиться от этой половины зала после первой и второй войны хватало, но никто так и не смог, ведь старший магический закон непреклонен. Наследственные кресла не отменяются. Никогда. Они всегда будут передаваться от прадеда к правнуку, как фамильные кольца. Свои нюансы, конечно, есть.       Например, если прямых потомков не осталось, как в случае с Мраксами и ещё парой вымерших фамилий, то кресло переходит к ближайшему родственнику. Он может даже не носить ту же фамилию, но имеет право представлять дом. Или, как в случае с Грейнджер, получить наследственное место по личному решению предыдущего представителя.       Другой вариант: кресло остаётся в семье, но передаётся внутри — от отца к дочери, от старшего брата к младшему, если тот более удобен. Иногда оно вообще временно пустует, если наследник формально считается живым, но по какой-то причине не может присутствовать. Например, сидит в Азкабане.       Да, замечательных дыр в этом старом законе, составленном, вероятно, ещё учениками Мерлина, хватает. Главное — знать, как их использовать.       С красными мантиями дела обстоят иначе. Чтобы оказаться в левой части зала, нужно бороться, доказывать, пройти через выборы и фальшивые улыбки на светских раутах. Странно, но Драко питает бóльшую симпатию именно к этой стороне, потому что красные мантии оживляют заседания. Они спорят, провоцируют и даже не стесняются применять силу. Как, например, пару месяцев назад, когда один из них во время особенно бурного обсуждения вцепился в мантию другого и попытался доказать свою правоту физически. Бумаги летали, чернила текли, фиолетовая сторона аплодировала стоя.       Драко поворачивает голову влево, почти не слушая затянувшуюся речь очередного советника о важности распределения бюджета на осенний министерский бал. Грейнджер, которая ещё утром гордо разглаживала свою фиолетовую мантию и рассматривала фамильный перстень дома Флинтов, выглядит… разочарованной. И это спустя всего полчаса с начала обсуждения реальных повесток.       Когда они только заняли свои места, на её лице читались нетерпение, воодушевление и восторг. Она посмотрела на него с таким видом, будто собиралась немедленно реформировать три комитета и одновременно провести пару поправок в какой-нибудь закон. Но реальность, как обычно, оказалась менее вдохновляющей. Наверное, Драко всё-таки стоило предупредить её о том, что основное время заседаний Визенгамота уходит на дискуссии о корректной длине мантий, разговоры по поводу того, нужно ли облагать налогом волшебные палочки, и обсуждение вопроса безопасности почтовых сов.       Драко задумывается на пару секунд, наблюдая, как Грейнджер медленно моргает, глядя в пустоту, а затем наклоняется к её уху и шепчет:       — Один из портретов моих предков рассказал мне, что лет двести назад такие заседания проходили более оживлённо. C дуэлями, отравлениями или — в особенно удачные дни — оргиями. А мы, как идиоты, обсуждаем министерский бал.       Он сразу замечает, как Грейнджер очень медленно поворачивает голову в его сторону и пристально смотрит на него, выгнув бровь. Секунда, и она прикрывает рот рукой, её прищуренные глаза блестят, плечи слегка подрагивают, дыхание сбивается, и только слишком тихий смешок спасает их обоих от официального замечания.       Драко продолжает сидеть c абсолютно непроницаемым выражением лица и наблюдать, как его невероятно сдержанная жена захлёбывается от беззвучного смеха.       — Ты знаешь, что смеяться во время заседания — это неэтично? — тихо произносит он, снова наклоняясь к ней. — Поэтому прикройся моей мантией, — добавляет Драко и медленно отгибает край ткани, подставляя ей.       Грейнджер издаёт сдавленный звук, похожий на всхлип, и, кажется, начинает шептать заклинание, чтобы успокоиться. Драко не хочет мешать. Ему нравится, когда она теряет контроль. Даже если пока — только от смеха или алкоголя.       — Какой же ты мудак, — шипит она, делая вид, что поправляет волосы, когда один из советников переводит осуждающий взгляд в их сторону.       Драко не пытается возразить, он и сам улыбается. Оказывается, сидеть с Грейнджер за одной партой очень даже забавно.       — В дополнение, хотелось бы поднять вопрос о последних действиях радикального объединения магглорождённых, — раздаётся голос министра Баурса.       О, началось.       Драко с неохотой отворачивается от мгновенно напрягшейся Грейнджер и устремляет взгляд в центр зала. Он изучает доброжелательное лицо министра магии — Вильяма Баурса, про себя отмечая его приятную улыбку, понимающий взгляд и ласковый бархатный голос. Классический портрет ублюдка.       Потому что только ублюдок мог кричать громче всех о том, что успевших принять метку школьников нужно отправить за решётку, даже если единственное, что они успели сделать — это обосраться от страха на лестнице Хогвартса во время финальной битвы.       Потом Кингсли внезапно ушёл в отставку, а Баурс стал министром и, конечно, начал вносить свои «прекрасные» инициативы. Одной из таких инициатив была их c Тео и Грегом программа: исправление «сомнительных» выпускников. Альтернатива тюрьме, которая на деле оказалась показательной поркой. И если уж быть честным, Драко предпочел бы остаться в Азкабане.       Газеты, конечно, написали о великодушии Баурса, ведь он дал юношам путь искупления. Но почти никто не заметил, что за всей этой показательной шумихой он прикрыл настоящих участников войны. Тех, кто сделал в разы больше, чем просто упал в обморок на собрании Волан-де-морта. И теперь они сидят в министерских кабинетах с орденами и стабильной зарплатой.       — Мы можем допустить колоссальную ошибку, недооценив угрозу, — вкрадчиво продолжает Баурс, и Драко ясно слышит, как рядом раздражённо выдыхает Грейнджер. — Р.О.М. — это не просто мелкая группировка, как многим хочется думать, — министр медленно обводит взглядом зал. — Это организованная криминальная сеть.       Кто-то перешёптывается, кто-то шипит, но Баурс лишь театрально поднимает руку, жестом призывая к тишине, и добивается её почти мгновенно.       — Как министр, я имею право выдвинуть инициативу, — продолжает он тем же ровным тоном. — Но утвердить её я могу только при вашей поддержке, уважаемые члены Совета. Это временная, но разумная мера. Комендантский час. Только для магглорождённых.       В зале мгновенно вспыхивает возмущение, и Драко видит, как несколько красных мантий одновременно поднимаются с мест, выкрикивая фразы о дискриминации, нарушении базовых прав и полном абсурде.       Взгляд Драко скользит по залу и встречается с прищуренными глазами министра. Тот еле заметно улыбается уголком губ, а затем кивает и отводит взгляд за плечо Драко, прямо на Грейнджер.       Челюсть Драко едва заметно сдвигается. Он не моргает, просто продолжает смотреть.       Баурс отворачивается первым, и Драко медленно хрустит пальцами, на автомате проворачивая кольцо. Грейнджер сидит абсолютно спокойно, но её губы еле заметно шевелятся, будто она считает тех, кто отреагировал возмущённо, и предполагает, сколько именно голосов будет против.       Это немного шокирует, потому что он сам пару секунд назад сделал то же самое.       — Твоих семи голосов не хватит, — доносится её шёпот сквозь общий шум.       — Наших десяти, Грейнджер, — спокойно поправляет он, не глядя на неё. — И да, не хватит.       — Господа, прошу соблюдать порядок, — с лёгким нажимом произносит Баурс, даже не прибегая к молотку или Сонорусу. — Я понимаю, — продолжает он, раскинув руки, — что моё предложение могло показаться… резким. Но я прошу вас подойти к ситуации не эмоционально, а разумно. По-взрослому, — Баурс делает небольшую паузу. — Понаблюдать. Проанализировать. Посоветоваться. И только потом — голосовать.       Драко слышит хруст пергамента в повисшей тишине. Грейнджер слишком сильно сжимает бумаги в руках, привлекая к ним внимание сразу нескольких человек. Кто-то смотрит с раздражением, кто-то с интересом. Драко остаётся неподвижным, он лишь медленно поднимает бровь — и этого оказывается достаточно, чтобы советники поспешно отвернулись.       — Моя главная цель, как и ваша — безопасность Магической Британии, — продолжает министр, но говорит уже тише. — И да, я согласен, что пути к её достижению могут показаться жёсткими. Но безопасность — это всегда некомфортно, — он явно берёт перерыв для того, чтобы оценить, кто из собравшихся начнёт ободряюще кивать. — Наш долг — предотвратить катастрофу, а не жалеть, что не вмешались. И если нам удастся защитить хотя бы одну ведьму, одного ребёнка, одну семью, разве не стоит рискнуть комфортом меньшинства? Вы же не хотите, чтобы кто-то из ваших близких пострадал потому, что мы побоялись показаться жестокими?       Зал снова наполняется голосами и возбуждённым обсуждением, а Баурс откидывается в кресле и сцепляет пальцы на животе, оглядывая воцарившуюся атмосферу.       Многие из тех, кто всего пару минут назад возмущённо мотали головами, уже выглядят… задумавшимися. Один из красных опускает взгляд и теребит мантию, будто вспомнил, с кем учится его племянник. Другой — тот, что громче всех кричал про дискриминацию, отводит глаза от своего магглорождённого коллеги, пытающегося достучаться, но собеседник делает вид, что не слышит.       Грейнджер хмурит брови, пытаясь вслушаться в обсуждение, но замирает, когда сзади доносится не очень громкое:       — Возможно, этот вариант стоит рассмотреть. Это всего лишь комендантский час.       Драко едва заметно дёргает уголком рта в отвращении.       Перси Уизли. Представитель своего дома, носитель фиолетовой мантии и член обожаемого Грейнджер рыжего семейства. Наверное, именно поэтому услышать подобное от него ей почти физически больно, судя по её реакции.       Грейнджер сжимает пальцы в кулаки, резко отталкивается от стола и поднимается.       — Всего лишь? — переспрашивает она, почти переходя на шипение.       Драко замечает, как напрягается её челюсть и как белеют костяшки, но, естественно, даже не думает вмешиваться. Это заслуженная злость, и за ней, стоит признать, очень приятно наблюдать. Он слегка откидывается назад в кресле, позволяя себе отметить, что она сейчас выглядит не как новая участница Совета, а как его хозяйка. Грейнджер не просит разрешения говорить. Она говорит, потому что может. Правда, если рыжеволосая бедность вдруг решит открыть рот в ответ и посмеет оскорбить его жену, тогда Драко, разумеется, перестанет быть просто наблюдателем.       Уизли продолжает смотреть на неё, но на мгновение его взгляд всё же цепляется за взгляд Малфоя, а затем он снова возвращает его Грейнджер и показательно кривит губы, явно давая этим понять, как именно он относится к её браку.       Грейнджер никак не реагирует.       — Ты, Перси, серьёзно предлагаешь посадить под ограничение передвижения Анджелину — жену своего брата? Потому что, прости, я не уверена, понял ли ты, на кого именно это распространяется.       Уизли мгновенно краснеет. Драко кажется, что это какой-то семейный недуг. А тот уже открывает рот, чтобы ответить, но именно в этот момент все обсуждения прерывает резкий, чёткий удар молотка, от которого вздрагивает даже дальний ряд.       — Уважаемые члены Совета, — звучит голос Баурса, — хочу вам напомнить, что время заседания подошло к концу. Если дополнительных вопросов нет, мы продолжим завтра. В случае судебных заседаний мой секретарь оповестит вас заранее, — он неспешно поднимается, и на его губах снова появляется улыбка. — Прошу всех вас использовать это время с умом. Взвесьте услышанное без эмоций, но с заботой о будущем нашего и так хрупкого мира.       Драко встаёт с места, расправляя мантию, и с удовольствием замечает, как Перси практически мгновенно ретируется, растворяясь в толпе, так и не закончив дебаты.       Он молча кивает на прощание Блэку, стоящему рядом с ним Бёрку, и разворачивается к жене. Мимо них поспешно проходит Рей Роули, уважительно кивая головой сначала Грейнджер, потом ему. Уродливый шрам тянется от одной его щеки к другой, пересекая губы, и Драко безошибочно узнаёт характерное «художество» Тео.       Но от наблюдений за Роули его отвлекает недовольное сопение рядом. Грейнджер сосредоточенно и слишком резко собирает свои записи. Один из листов отлетает в сторону, Драко тут же поднимает его и без слов подаёт. Она забирает пергамент из его рук, не взглянув, явно всё ещё находясь в своих мыслях.       Они молча спускаются с трибун, но бархатный голос Баурса заставляет их остановиться почти у самых дверей.       — Лорд Малфой. Леди Малфой.       Они оборачиваются одновременно. Министр, сохраняя свою приветливую улыбку, неспешно шагает в их сторону и останавливается прямо перед ними — ровно на полшага ближе, чем позволяет комфорт.       — Я хотел ещё раз принести свои извинения за отсутствие на приёме, — говорит он, глядя исключительно на Грейнджер. — В этот раз — лично. Утренние газеты показали, что я многое упустил. Прекрасная речь, Леди Малфой. Всегда приятно видеть, когда женщина говорит с такой… убеждённостью.       — Благодарю, министр, — чётко и спокойно отвечает Грейнджер. — Извинения приняты.       Драко вежливо улыбается, поддерживая ответ своей супруги сдержанным кивком.       — И поздравляю вас с первым днём в Совете, Леди Малфой, — продолжает Баурс тем же тоном. — Супружеские союзы среди фиолетовых мантий, конечно, не редкость… — он делает лёгкую паузу. — Но ваш, определённо, самый заметный.       — Мы не стремились впечатлить, министр. Просто поженились, — сдержанно произносит Грейнджер, а улыбка Драко становится ещё шире. Кажется, он испытывает нечто похожее на гордость.       В голубых глазах Баурса вспыхивает короткий блеск веселья, а его тёмные брови слегка дёргаются. Он пару секунд молча смотрит на них, будто что-то прикидывает, а затем, словно вспомнив о приличиях, продолжает:       — Вы знаете, я всё равно должен загладить вину, — министр делает шаг вбок, меняя угол, и складывает руки за спиной, всё ещё улыбаясь. — Не сегодня, конечно, но в другой раз вы просто обязаны составить мне компанию за ланчем в ресторане рядом с Министерством, — Баурс слегка подаётся вперёд, будто делится маленьким секретом, и чуть наклоняет голову к Грейнджер. — Там подают вполне сносный яблочный штрудель. Говорят, по утерянному рецепту кого-то из Лестрейнджей.       Улыбка Драко меркнет, а Грейнджер издаёт едва заметный вздох и машинально тянется к левой руке, но одёргивает себя в последний момент.       — Благодарим за приглашение, министр, но, надеюсь, вы не обидитесь, если я предложу другой ресторан, — спокойно произносит Драко.       — Тогда вы и закроете счёт, — усмехается Баурс, склоняя голову. — Что ж… ещё раз поздравляю, Леди Малфой. Лорд Малфой. До встречи, — он плавно проходит мимо них и исчезает в коридоре между колонн, не оглядываясь.

***

      Это происходит почти машинально. Малфой спрашивает что-то вроде «пообедаем вместе?», и, кажется, она даже не отвечает вслух, просто кивает, всё ещё находясь в своих мыслях после заседания.       Сознание возвращается, когда Гермиона уже стоит рядом с ним в атриуме Министерства, сжимая руку на его локте.       — Гермиона, каково это — любить преступника?       Гермиона даже не успевает заметить, как их окружают почти у входа в ресторан. Наивно полагать, что после её заявления журналисты оставят их в покое. И хотя она прекрасно понимает, что подобное внимание сейчас играет им на руку, ей хочется поскорее зайти в тихое помещение и не отвечать на провокационные вопросы посреди улицы.       — Реабилитированного преступника, — поправляет Малфой, сохраняя улыбку и продолжая вести её вперёд.       — Мистер Малфой, ваша семья долгое время придерживалась конкретных взглядов. Что заставило отказаться от них и забыть о предрассудках?       — Вы видели её? — отвечает Малфой с демонстративным обожанием в голосе.       Гермиона в этот момент делает вид, что рассматривает вывеску ресторана, чтобы не закатить глаза или не рассмеяться.       — Я забыл собственное имя, — добавляет он после паузы, и это звучит так серьёзно, что один из журналистов вдохновлённо прислоняет руку к груди, а другой искренне вздыхает.       Гермиона вздыхает тоже, но по другой причине.       — Ты переигрываешь, — тихо произносит она, пока он открывает перед ней дверь ресторана, пропуская вперёд.       Дверь захлопывается за их спинами, шум снаружи наконец стихает, и к ним уже направляется невысокий, коренастый мужчина с чересчур выразительными усами.       — Мистер Малфой, — восклицает он, — вы давно не заходили. Вижу, вы с супругой. Мои поздравления с недавним бракосочетанием, — он бросает короткий, одобрительный взгляд на Гермиону, и она кивает в ответ. — Прошу, ваш столик свободен.       Их ведут в самый дальний угол, и Малфой сразу же достаёт палочку, накладывает заглушающие чары на пространство вокруг них, присаживается за стол и берёт меню в руки. Гермиона делает то же самое, пробегая взглядом по названиям блюд и вчитываясь в составы. Она выбирает салат и стакан воды. Антипохмельное зелье отлично прочистило разум, но небольшая тошнота всё ещё подступает к горлу.       Официант поспешно принимает заказ, и, стоит ему выйти из зоны слышимости, Малфой тут же поднимает глаза от меню и выжидающе смотрит на неё.       — Он введёт эту меру. И я буду обязана придерживаться комендантского часа, — говорит Гермиона.       — Да, — сухо соглашается Малфой.       И Гермиона даже не злится. Это и так очевидно, она своими глазами видела, как быстро переменилось мнение Совета.       — Я, естественно, проголосую против. Как и ты, — добавляет Малфой, и её взгляд снова встречается с его. — Мой личный интерес будет понятен советникам. Но остальные наши восемь мантий проголосуют «за», если увидят, что большинство — «за».       Гермиона молча кивает. Логика безупречна. Было бы опрометчиво демонстрировать министру, кто именно поддерживает их союз. Тем более так рано, когда их всё ещё меньшинство.       — Как скоро после этого он предложит проверять палочки магглорождённых? — тихо произносит Гермиона. Вопрос скорее риторический, чем к Малфою. Гермиона слишком хорошо понимает, куда ведёт Баурс, ведь она уже видела это раньше — шаг за шагом, под видом заботы, под предлогом безопасности. Ей непонятно только одно: откуда в нём такая ненависть к магглорождённым, ведь Баурс хоть и чистокровный, но не имеет отношения к Священным Двадцати Восьми. Ни титулов, ни древней фамилии. И если дело в обычной одержимости чистотой крови, то Совет явно был слеп, когда голосовал за него.       — Как только у Р.О.М. появится спонсирование для более серьёзных заявлений, — отвечает Малфой и делает паузу в тот самый момент, когда к их столику подходит официант.       Гермиона наблюдает, как точно и тихо тот раскладывает тарелки, ставит бокалы и кивает, явно стремясь побыстрее исчезнуть. Малфой благодарит коротким движением головы и, когда юноша скрывается за поворотом, продолжает:       — Пока они скорее эмоциональные анархисты, проявляющие негодование из-за того, что чистокровные остались у власти, несмотря на прямые и косвенные связи с Пожирателями, — Малфой делает глоток. — Но если у них появится спонсор, готовый превратить протест в структуру, то Совет получит повод действовать жёстче. И Баурс это знает.       Гермиона задерживает взгляд на Малфое дольше, чем нужно. Не потому, что его слова были неожиданными, а потому, что они были точными. Он видит общую картину, и ей не нужно ничего ему объяснять, поправлять или говорить между строк. Он уже всё понимает.       И как бы странно ни было это признавать — это приятно.       Приятно говорить с тем, кто не закрывает глаза на очевидное. И Гермиона соглашается, пусть даже про себя, что ей интересно. Да, это Малфой, но именно он — тот, кто не только называет вещи своими именами, но даже не морщится, когда делает это.       Она подносит бокал к губам, продолжая наблюдать за ним, хотя Малфой уже не смотрит. Он сосредоточенно нарезает стейк. А Гермиона делает глоток воды и неосознанно выпрямляет спину, задерживая взгляд на его пальцах, сжимающих приборы.

***

      Это неприятно признавать, но Альтаир Блэк был очень талантливым зельеваром. И неважно, что он применял свой дар для создания ядов. Гермиону интересовало другое — не последствия, а процесс. Формулы, подход, неизвестные ей комбинации. После такого разочаровывающего первого дня в Совете вечер, проведённый с чем-то новым, кажется ей… продуктивным. Она даже выписывает пару идей. Не ядов, разумеется.       Звук шагов заставляет её поднять голову, и именно в этот момент в библиотеке появляется Малфой. Гермиона еле успевает прикрыть рот, чтобы машинально не спросить, где он был, и сама поражается тому, что этот вопрос вообще всплывает в её голове. Это кажется полнейшим абсурдом, потому что они не обязаны отчитываться друг перед другом. Так же, как и проводить вместе вечера, и ужинать.       — Яды Альтаира? — негромко спрашивает Малфой, проходя вдоль ряда полок и бросая короткий взгляд на обложку книги, лежащей перед ней.       — Да, нашла несколько интересных формул.       — Дошла до главы с его личными дневниками? — уточняет он, приближаясь к ней, и останавливается, всё же сохранив некую дистанцию.       — Ещё нет, — отвечает Гермиона и захлопывает книгу.       Между ними повисает тишина, и Гермиона не может назвать эту паузу неловкой, скорее… странной. Как между двумя людьми, которые формально действуют заодно, но ещё не до конца доверяют друг другу. При этом один из них до сих пор не понимает, как реагировать на некоторые действия другого и какие из них считать нормой, а какие — отклонением. Например, его жест с туфлями всё ещё для неё неясен.       Однако, они оба делают вид, что ничего не произошло, и Гермиону это более чем устраивает.       Конечно, за те несколько дней, что они живут под одной крышей, она успевает ответить на один вопрос, который задала себе ещё в день приезда:       Противно ли ему?       Ответ оказывается неожиданно простым — нет, не противно. Малфой не отстраняется от её прикосновений ни на публике, ни наедине. Он не раздражается, когда она оказывается в комнате, где он, предположительно, хотел бы побыть один. А иногда, как сейчас, будто сам ищет её компании. Это всё непонятно и в то же время элементарно объяснимо. Они просто выросли.       Возможно, в другой жизни они бы всё это проговорили. Но в этой у них есть только общие цели, взаимные обязанности и комнаты, где они встречаются чаще случайно, чем намеренно.       — Официанта уволят, — сообщает Малфой, присаживаясь в кресло напротив.       — Думаю, он заслужил, — сухо отвечает Гермиона. Ей даже не жаль. Ответственность никто не отменял.       Она пристально смотрит на Малфоя, задерживая взгляд на татуировке на его шее, а затем опуская вниз, к вороту рубашки без привычного галстука, расстёгнутым верхним пуговицам и открывшемуся участку груди. На бледной коже отчётливо видны те шрамы, которые она заметила ещё в ванной. Тогда её внимание отвлекла… пена. Но сейчас Гермиона впервые задумывается об их происхождении. Азкабан и Теневой Аврорат. Два места, в которые ни один адекватный человек не захочет попасть по собственному желанию. Но если о том, что происходит в стенах тюрьмы, Гермионе известно из историй, книг и рассказов, то происходящее в спецотделе Аврората остаётся загадкой почти для всех. Она может сделать свои выводы, опираясь лишь на название и слухи. И хотя тот, кто мог ответить на её вопросы, сидит сейчас перед ней, Гермиона уверена, что Малфой едва ли когда-нибудь решит поделиться, а уж тем более — снять рубашку и в подробностях рассказать ей о своих шрамах.       — Смотри, Грейнджер, это в меня воткнули проклятый кинжал.       — Да это я просто упал с метлы в детстве.       — А вот этот мой любимый.       Гермиона моргает, мысленно прогоняя иллюзию этой экскурсии, и чуть наклоняет голову, возвращаясь в реальность. Хотя, если быть честной, любопытство остаётся. Не к шрамам, а к их причинам, ведь они изменили Малфоя необратимо. Он стал собранным, поразительно спокойным и слишком расчётливым, хотя, возможно, задатки этого были ещё в школе.       Почему-то именно последняя мысль приводит Гермиону к тому самому вопросу, который они с Малфоем до сих пор не подняли. И данный момент кажется как раз подходящим для обсуждения этой темы.       — Я хотела поговорить.       — Да?       — Мы не обсудили это перед росписью, — продолжает она, сохраняя ровный тон. — Но я считаю, что это важная тема. — Гермиона замечает, как он тут же слегка подаётся вперёд и сплетает пальцы рук между собой. — У тебя кто-то есть?       Уголки его губ тут же поднимаются, тёмные брови выгибаются, а в прищуренных серых глазах появляется явно издевательская искра.       — В смысле, любовница? — он хрипло усмехается. — Дорогая, мы женаты всего неделю.       — Именно, — кивает она. — Что не исключает возможность существования кого-то до, а в нашем случае — и во время.       Малфой выглядит абсолютно непринуждённо, но Гермиона видит по глазам — ему интересно, как далеко она собирается зайти в этом разговоре.       Гермиона тяжело выдыхает и закрывает глаза. Что-то ей подсказывает, что разговора, как у взрослых, у них не получится. Не то чтобы она ожидала, что Малфой достанет пергамент с фамилиями и расставит звёздочки напротив особенно выдающихся, но всё же надеялась хотя бы на подобие конструктивного диалога.       — Я серьёзно, Малфой, — говорит она, глядя ему прямо в глаза. — Очевидно, что нам нужно удовлетворять свои потребности. Но так получилось, что мы в браке, за которым пока следит вся Магическая Британия, поэтому мы должны быть аккуратны.       — Именно поэтому мы не будем изменять друг другу, — вдруг тихо, но очень чётко произносит он.       Гермиона старается не думать о том, что это прозвучало достаточно грубо. Возможно, ей всё же показалось, но в груди что-то неприятно сжимается и она на секунду замирает. Малфой, похоже, замечает её заминку и продолжает:       — Это ненужные риски. Наша общая цель — лояльность красных мантий. Они не будут слушать меня, если не поверят, что я искренен в своих чувствах. Так же, как не поверят тебе, если заподозрят, что всё было сделано ради кресла, — Малфой произносит это спокойно, не меняясь в лице, но Гермиона замечает, как он сжимает подлокотник, потом медленно отпускает его, а затем проводит большим пальцем по обручальному кольцу.       Гермиона хмыкает. Хорошо, что Малфой понимает. Нехорошо, что он преподносит это так, будто не понимает она. А ещё Гермиона знает мужчин и может сделать простой вывод, что Малфой, каким бы он ни был ледяным, вряд ли сможет держаться на одном самообладании или, так сказать, крепком рукопожатии весь их брак. Впрочем, как и она.       Она еле сдерживает смешок, но на всякий случай решает уточнить:       — Ты хочешь, чтобы мы были… целомудренными?       — Я хочу, чтобы мы были умными, — отвечает он. — И не подставились из-за глупой интрижки.       Гермиона скептически оглядывает его, выгибая бровь. Безусловно, в словах Малфоя есть смысл. Но красиво говорить — это одно. На практике всё всегда иначе. Возможно, она могла бы вступить в спор и аргументировать, что потребности не перестают существовать только потому, что у них фиктивный брак. Но Гермиона молчит, потому что воспринимает его заявление не как договор, а почти как испытание, вызов или забавную, но немного неадекватную игру.       Она выдерживает его пристальный взгляд, чуть склоняя голову вбок. Что ж, будет даже интересно понаблюдать, как Малфой сорвётся первым, нарушив собственные правила, несмотря на все свои умные речи и этот холодный тон. Главное, чтобы этот срыв не попал на первую полосу.       — Хорошо, — выдыхает она и сразу замечает, как на мгновение брови Малфоя удивлённо приподнимаются. Возможно, он не ожидал, что она согласится так быстро, или наоборот, что-то заподозрил. Но он больше не возвращается к разговору, вместо этого просто поднимается с кресла и направляется в её сторону.       — Хочешь выпить? — негромко спрашивает он. — Отпразднуем твой первый день… не шампанским, — добавляет он, явно с издевательским намёком.       — Один стакан, — ровно отвечает Гермиона, не раздумывая. После вчерашнего пить не тянет, но немного огневиски для сна — допустимая слабость.       Малфой кивает и исчезает с негромким хлопком.       Гермиона даже не успевает убрать книгу и записи в стол, как он вновь появляется в библиотеке, но уже с огневиски и двумя стаканами. Подходит к столу, открывает бутылку и с какой-то невероятной сосредоточенностью разливает напиток вручную, после чего протягивает ей стакан и поднимает свой.              — За твой первый день, — произносит он и легко ударяет своим бокалом об её.       — И за воздержание, — добавляет Гермиона с невинной улыбкой, наблюдая, как уголки его губ медленно растягиваются в ответ.       Малфой не отвечает. Просто коротко усмехается, не отводя от неё взгляд, и подносит стакан к губам.