Удушение и иные проявления привязанности

      — Ты не стараешься! — фыркает Пэнси и не слишком деликатно тянет Тео за кудри вверх, заставляя его вскинуть голову. Тот, конечно же, ухмыляется, облизывая губы, ведь его любимое хобби — получать от неё подзатыльники и при этом выглядеть довольным.       — Любовь моя, — мурлычет Нотт, прижимаясь щекой к её голому бедру, — это не я не стараюсь. Это ты много думаешь.       Пэнси закатывает глаза и ослабляет хватку, перебирая пальцами гладкие тёмные локоны. В его словах есть правда, и это раздражает. Она может позволить себе всё — наглость, роскошь, бестактность, даже откровенную жестокость, но не слабину. И всё же, Пэнси прекрасно знает, что внутри неё осталась капля той школьной неуверенности в том, что её не примут. Не все, разумеется. Дафна со своей идеальной безликой компанией бесполезны, как салфетки после траура. Пэнси не нуждается ни в их дружбе, ни в их одобрении. Но люди вроде Гермионы Грейнджер вызывают любопытство. Это не просто интрига, это жажда контакта. Не в телесном смысле, а в том, который требует равного ума, язвительности и чуть-чуть мании величия.       Она перебрасывает ногу через голову Тео и резко встаёт с кровати, ловким движением накидывая халат на плечи.       Он вытягивается на простынях, опирается на локоть и лениво наблюдает за ней.       — Хочешь, пойдём к Снежинке вместе? — спокойно предлагает он.       Пэнси оборачивается и смотрит на него не как на мужчину, который только что находился между её бёдер, а как на слугу, который чересчур уверовал в своё значение.       — У тебя нет дел? — уточняет она, оглядывая его обнажённое тело. Шрамы, следы проклятий, татуировки в виде рун и знаков, сделанных ещё в Азкабане. Тео — как старое холодное оружие: поцарапанное, но всё ещё режущее. И в этом его притягательность — он не пытается казаться нормальным.       — Нет, — отвечает Тео, закидывая руки за голову. — Так же, как и у двух уважаемых членов Совета Визенгамота. По крайней мере, в первой половине дня до заседания.       Пэнси задерживает на нём взгляд, потом деловито кивает. Уголки его губ чуть приподнимаются. Он всё понял, как всегда.       Из всех ровесниц и девиц на выданье повезло именно ей. Иронично, учитывая, как часто Констанс повторяла про биологические часы и про то, что «старые девы никому не нужны». Особенно те, у которых острый язык.       Ради этого действительно стоило подождать, отказывая кандидатам и их маменькам с фамилиями, гербами и банковскими счетами. Она по-настоящему любит своего мужчину. Поддерживающего, никогда не просящего ничего взамен, видящего её насквозь и, что самое редкое — позволяющего ей быть собой. Громкой и неудобной.       Пэнси чувствует, как её губы невольно растягиваются в искренней улыбке. Достаточно редкое явление, которое видит всего один конкретный человек, как раз сейчас раскинувшийся на кровати перед ней.       — Я тебя люблю.       — Я тоже тебя люблю, Пэнси, — отвечает Тео, перекатываясь на спину и хлопая ладонью по матрасу. — Придушишь меня, как тогда? — он резко втягивает воздух, глаза блестят, а губы приоткрываются в явном предвкушении. — Но в этот раз без стоп-слова.       Она скидывает халат на пол.

***

      — Снежинка, лови! — восклицает Тео, распахивая двери кабинета Драко. Он небрежно кидает кожаный мешочек вперёд. Драко реагирует на летящие в него предметы как обычно — ловит вслепую, не отрываясь от пергамента. — И почему ты всё время проигрывал Поттеру? — драматично выдыхает Тео, опускаясь в кресло напротив и поправляя пальцами лацкан. — Ты прирождённый ловец.       — Ему подсуживали, — фыркает Драко, скользя пальцами по коже. — Что это?       — То, что осталось от Мэтти, — ухмыляется Тео, разглядывая узор на ковре.       Малфой поднимает глаза и выгибает бровь.       — Кто такой Мэтти?       Тео шумно выдыхает. Он не удивлён и даже почти не раздражён. Это ведь классика. Драко никогда не акцентирует внимание на мелочах: на названиях, деталях, а уж тем более на именах людей, которых он фактически заказал. Высокомерие и Малфой — понятия неразделимые. Одно не существует без другого, как данность, которую замечаешь, если ввязываешься в дружбу с ним.       — Тот самый официант, — поясняет Тео. — Короткостриженный, серьга в ухе. Подлил Веритасерум Гермионе. Прямо в твоём доме. На приёме. А это мешок, в котором были галлеоны, которые Мэтти получил за свою работу, — добавляет Тео, кивая на кожаный мешочек. — Он не вспомнил заказчика. Правда не вспомнил, Драко. Хотя я помогал ему вспомнить всеми способами, но нет.       — Точно, — медленно произносит Драко, продолжая рассматривать мешочек. — Тут нет символов. — Он проводит пальцами по коже и вдруг замирает, слегка щурясь. — И кожа… — он задумывается, и Тео уже улыбается, откинувшись на спинку кресла. Он обожает наблюдать за такими моментами. За спокойным, собранным, чопорным Малфоем, обложившимся министерскими бумагами. Потому что Тео знает его другую сторону. Ту, которая вырывается наружу слишком неожиданно. Ни он, ни Грегори так и не поняли, когда происходит этот безумно красивый момент — переход из «я абсолютно уравновешен» в «я абсолютно невменяем, спрячьте камни».       — Дешёвая, — наконец бросает Драко, поднимая глаза. — Ты уверен, что Микки получил плату в этом?       — Мэтти, — машинально поправляет Тео. — Мерлин, Драко, прояви хоть немного уважения!       Но Драко, естественно, никакого уважения проявлять не планирует. Он что-то неразборчиво бормочет в ответ и с лёгким раздражением кидает мешочек обратно. Тео ловит его в воздухе и прячет во внутренний карман пиджака.       — Я поспрашиваю в Косом. Может, кто-то узнает свой товар, — добавляет он и оглядывает стол. Его внимание привлекает слишком выбивающийся из общей выдержанной тёмной палитры розовый конверт. — Что это у тебя тут? — Тео вытягивает руку и подхватывает письмо двумя пальцами. — Драко, это что, кричалка? Я открою?       — Не трогай чужие вещи, Тео, — лениво произносит Драко, перегибаясь через стол и выхватывая письмо из его пальцев. — Да, кричалка для моей жены. Мы откроем её вместе.       — Для моей жены, — передразнивает Тео, качая головой. — Скажи честно, ты женился на Гермионе, чтобы когда она станет министром, можно было говорить: «моя жена узнает об этом»?       — Это приятный бо…       Дверь врезается в стену с таким звуком, что всё остальное становится фоном. Тео даже не вздрагивает и не оборачивается. Он знает, кто именно появляется настолько эффектно.       — Драко, где Грейнджер? — спрашивает Пэнси, проходя вперёд и поправляя папки в руке.       — Я не слежу за ней, Пэнси.       Тео фыркает ровно в тот момент, когда замечает, что у Пэнси на лице появляется до боли знакомый скепсис. Он переводит взгляд на Драко следом за ней не потому, что сомневается, а потому что знает его слишком хорошо.       Тот смотрит на них обоих в ответ, а затем выдыхает:       — В комнате для гостей в её крыле.       Пэнси кидает на него осуждающий взгляд с явным намёком на то, что Малфой — разочарование дня. Она больше не говорит ни слова и, развернувшись, уходит из кабинета, хлопая дверью. Тео молча провожает её взглядом, отслеживая каждое движение бёдер. Тех самых, которым он ещё пару часов назад искренне ритуально поклонялся.       — Утром она придушила меня так сильно, что я потерял сознание. Это была лучшая минута в моей жизни.       — Это прекрасно, Тео.       

***

      Гостевая комната кажется слишком светлой, слишком просторной и слишком раздражающей. Гермиона меряет её шагами, сжимая в руках чашку с кофе, в ожидании адвоката, который, как ей кажется, опаздывает нарочно.       Она уже разворачивается снова, но мимолётное движение за окном перехватывает её внимание.       На фоне зелени сада чётко вырисовываются два силуэта. Малфой и Нотт. Оба в светлых брюках для верховой езды и в расстёгнутых на пару пуговиц рубашках с закатанными рукавами. Малфой ведёт коня, Тео идёт рядом, наклоняется к нему и толкает плечом. Малфой отвечает усмешкой, лениво перехватывает поводья и вдруг начинает смеяться. В этот момент выражение его лица становится каким-то незнакомым, слишком искренним.       Гермиона делает ещё один медленный глоток и наконец честно признаётся себе: привлекает её вовсе не их хорошее настроение. А брюки, сапоги и то, насколько хорошо всё подчеркивает ткань.       Взять себя в руки становится ещё труднее, особенно когда Тео отворачивается, и она видит его татуированные предплечья на фоне белой рубашки. Рукав сползает, кожа натягивается, мышцы двигаются, а Гермиона моргает и склоняет голову вбок.       И всё бы ничего, но она зачем-то подходит к окну ещё ближе, практически уткнувшись лбом в стекло, когда Малфой, ловко оттолкнувшись, закидывает ногу и садится на коня. Рубашка натягивается на спине, брюки плотно облегают бедра, и она наблюдает его…       Задницу. Идеальную, подтянутую задницу в седле.       Она невольно задумывается над тем, не являются ли Нотт и Малфой дальними родственниками. Это объяснило бы многое: слишком похожую комплекцию, манеру держать себя и некую схожесть в острых чертах лица. Учитывая то, как Священные Двадцать Восемь перемешались между собой, это вполне может быть правдой.       Гермиона прикладывает руку к горящей щеке, наблюдая, как лошади уносят их прочь, и уже собирается уйти, когда шёпот у самого уха заставляет её вздрогнуть и едва не разлить кофе:       — Грейнджер.       Она резко разворачивается и видит Паркинсон. Та стоит совсем близко, в её руках кожаные папки, её алые губы растянуты в хитрой улыбке.       — Любуешься чистокровными жеребцами? — уточняет она, с театральным интересом заглядывая через плечо Гермионы в окно. А затем, словно получив визуальное подтверждение, улыбается ещё шире.       — Приятно, что доступ к лучшим скакунам есть только у нас, верно? — невинно интересуется Паркинсон, всё так же глядя в окно.       Гермиона не отвечает, но, кажется, Паркинсон и не нуждается в ответе. Она легко разворачивается и открывает одну из папок прямо на ходу:       — Ладно. Теперь перейдём к твоему наследству, — в одно мгновение её тон из насмешливого меняется на деловитый. Паркинсон уверенно устраивается на диване, раскладывая бумаги на журнальном столике веером, а её алые ногти ловко выдёргивают нужные листы.       — А где адвокат? — уточняет Гермиона, подходя ближе.       — Я его отпустила, — невозмутимо сообщает Паркинсон.       — Отпустила моего адвоката?       — Этот кретин бесполезен, — фыркает Пэнси, небрежно взмахивая рукой. — Я всё объясню сама.       — Прекрасно, — выдыхает Гермиона, присаживаясь рядом. Ей по большому счёту всё равно, кто именно будет объяснять ей тонкости наследственных дел — кретин-адвокат или любительница верховой езды. — С чего начнём?       — С ячейки в Гринготтсе, — спокойно сообщает Паркинсон, цепляя пальцами самую левую папку и плавно передавая её через стол. — Флинты не самые богатые из Священных Двадцати Восьми, но этого вполне хватит, чтобы удачно вложить их состояние.       Гермиона принимает папку и медленно её открывает. Она пробегается по тексту, но замирает, остановившись на последней строчке.       Актив в ячейке №273, третий уровень, Гринготтс: 403 256 галлеонов.       Выдох срывается сам собой. Она даже не уверена, как правильно реагировать на такие суммы.       — Я могу распоряжаться ими уже сейчас? — тихо произносит она, всё ещё не веря в происходящее.       — Да, — кивает Паркинсон. — В случае подобного наследования нет сроков ожидания вступления. Ты можешь выбрать доверенным лицом одного из эльфов Драко и отправить его в банк для оформления переводов.       — Если я, например, захочу перевести их в фунты… — начинает Гермиона, но, сообразив, поворачивается к Паркинсон. — Это маггловская валю…       — Я знаю, что такое фунты, Грейнджер, — перебивает та, сосредоточившись на следующей папке. — Да, ты можешь перевести их в любую валюту и вложить даже в маггловские проекты. Это твои деньги. Я могу подсказать, где сейчас хороший курс для особо крупных сделок.       Гермиона моргает и снова возвращается к цифре. В голове невольно проскакивает мысль: она могла бы отправить часть как анонимное вложение в стоматологическую практику родителей. Родителей, которые не помнят, что у них есть дочь.       — Гермиона, мне жаль. С ними работал лучший легилимент, но даже он не может восстановить то, чего больше нет. Ты стёрла не воспоминания, ты убрала саму связь.       Эти слова Гарри бьют по больному даже сейчас, спустя годы. Но Гермиона отмахивается от них и возвращает внимание к текущему диалогу. Разговоры, бумаги, работа — это то, что всегда её отвлекает.       — Это имущество не становится общим с Малфоем? — спрашивает она, всё ещё не отрывая взгляда от цифры.       — Нет, — отрицательно качает головой Пэнси. — Как я уже говорила, это твои деньги. Закон о разделении активов. Но даже если бы его не было, Драко всё равно бы не претендовал.       — Но я всё равно хочу зачислить часть на его счёт, потому что… — она обрывается на полуслове, замечая взгляд Паркинсон с примесью чего-то, очень похожего на недовольство. — Что?       Пэнси аккуратно откладывает папку, закидывает ногу на ногу, складывает руки на коленях и смотрит прямо на неё.       — Так, Грейнджер, — медленно произносит она. — Давай я сразу проясню. Я уважаю твоё право быть независимой. В любой сфере. Ум, работа, политические взгляды. Кроме того, что ты собираешься сделать.       — Я собираюсь не быть иждивенкой Малфоя, — чуть резче, чем планировала, отвечает она.       — Ты не иждивенка, — фыркает Пэнси. — У тебя есть должность, авторитет, своя голова и имя.       — Да, но пока он стоит с газетой у окна и оплачивает мой кофе, я всё ещё ощущаю это как долг, — возражает Гермиона.       — Он не оплачивает — он вкладывается, — поправляет Паркинсон, продолжая пристально смотреть ей в глаза. — В этом и разница.       Гермиона не отвечает и молча кидает папку на стол. Ей нужно несколько минут, чтобы подумать, и, кажется, Паркинсон это понимает, возвращаясь к документам в полной тишине.       Это не её мир, но она попала в него по собственной воле. Она знала, с кем связывается, и всё равно связалась. Но она не знает, как поступить правильно сейчас: просто принять всё это или продолжать настаивать на своём. Можно бесконечно размышлять, что сделать с этими деньгами, но Гермиона прекрасно понимает, что ещё долго будет просто смотреть на эту папку, не решаясь потратить ни сикля. Из всего наследства единственное, что она приняла без зазрения совести — это кресло, потому что уверена, что такие как Маркус Флинт ничего не изменят.       — Итак, посмотришь колдо твоего поместья? — интересуется Паркинсон, протягивая ей следующую папку. — Оно выглядит… — Пэнси морщит нос. — Я хотела сказать «интересно», но это дерьмо, Грейнджер.       Гермиона поднимает глаза, чуть хмурится и наконец позволяет себе короткий смешок. Она ненадолго задерживает взгляд на напольных часах в углу комнаты, которые увидела в день приезда, и подмечает, что стрелки остановились. Мысль о том, что об этом стоит сообщить Ретчу, ускользает от неё в тот момент, когда она берёт в руки колдографию.

***

      Когда до заседания остаётся полтора часа, его жена отправляется в Министерство без него — приводить в порядок свой бывший кабинет. Или, скорее, забрать собственные вещи, бумаги и, вероятно, распрощаться с должностью заместителя Отдела магического правопорядка окончательно. На его предложение пойти вместе она едва заметно морщится и велит встретить её за пятнадцать минут до начала заседания, а затем шагает в камин, не дожидаясь возражений.       Драко не настаивает.       — На неделе я заберу Грейнджер выбирать платье, — сообщает Пэнси, проходя мимо него к камину. — Малкин закроет магазин для нас. За твой счёт, Драко. Я хочу, чтобы она тратила твои деньги.       — Я тоже этого хочу, Пэнси, — спокойно отвечает он и улыбается, когда Пэнси, явно довольная ответом, тянется к его щеке и оставляет лёгкий поцелуй.       Он следит за тем, как она отходит, наклоняется к Тео, развалившемуся на диване, и целует его в губы. А уже через минуту её силуэт исчезает в зелёном пламени. Точно так же, как Грейнджер десять минут назад. Иногда Драко кажется, что женщины в его жизни решили действовать синхронно.       — Я так рад, что они подружились, — вздыхает Тео, откидывая голову на подлокотник. — Другие леди обычно от неё сбегают. Она слишком… ну, Пэнси. Но, знаешь, мне кажется, Гермиона как раз не из тех, кто сбежит. Возможно, впервые у Пэнси будет подруга, которая её действительно выдержит. Это так трогательно, не находишь?       Драко не отвечает, потому что находит это, скорее, тревожным. Дружба между Грейнджер и Паркинсон — это союз двух слишком разных и непредсказуемых людей. И хотя Драко признаёт, что ему приятно видеть, как Грейнджер с такой лёгкостью входит в его круг, пьёт чай в его гостиной, советуется с Пэнси и называет Тео по имени без намёка на презрение, он всё же испытывает раздражение. Ведь он внезапно осознаёт в себе совсем нецивилизованное желание забрать всё внимание своей жены себе. По крайней мере, вне заседаний и тех часов, когда они эти заседания обсуждают.       Он возвращает взгляд к мечтательному лицу Тео, который всё ещё плавает в какой-то своей идеальной картинке женской дружбы.       — Ты представляешь их вдвоём?       — Нет, — оскорблённым тоном произносит тот. — За кого ты меня принимаешь, Драко? Я представляю нас вчетвером. Очень удачный квартет. Белые простыни. Лунный свет. Четыре красивых тела. Всё гармонично.       Драко, к своему раздражению, на долю секунды видит это слишком ясно.       Грейнджер. Пэнси. Тео. Он сам. Тени, тепло кожи, пальцы, скользящие по чужим ключицам, сбитый ритм дыхания. Слишком много коленей и кудрей.       — Но знаешь, — продолжает Тео, пока Драко смотрит в одну точку чуть выше его головы. — Не для того, чтобы меняться, — он с видом ценителя искусства делает изящный взмах рукой. — А чтобы быть рядом. Как те картины, где фрукты лежат на столе отдельно, но создают единую композицию.       Драко не акцентирует внимание на том, что Нотт только что сравнил оргию с натюрмортом, и возвращается мыслями к другому, куда более волнующему вопросу — почему его жена морщится каждый раз, когда он предлагает пойти с ней куда-то вместе? Но и эти размышления отодвигаются, как только он вспоминает ещё об одном человеке — том самом, который когда-то свидетельствовал против них с Тео, а теперь по какому-то весьма странному стечению обстоятельств стал владельцем одного из самых влиятельных информационных ресурсов в магическом сообществе.       — Ты собираешься сегодня в клуб?       — Что мне передать Забини? — усмехается Тео, прикрывая глаза.       Драко молчит, изучая расслабленное лицо Нотта. Он спокойно воспринимает его предложения о квартетах, тягу к насилию или одержимость Пэнси, но взаимопонимание без объяснений и легилименции почему-то удивляет его каждый раз.

***

      Мысль о том, что ей всё же стоило дождаться Малфоя в своём кабинете, проскакивает слишком поздно — ровно в тот момент, когда рука Маркуса Флинта с глухим шлепком врезается в стену рядом с её головой.       Гермиона не рассчитывала на эту встречу, хотя и ожидала, что рано или поздно она произойдёт. Просто не сегодня. Сегодня у неё был совершенно другой план: забрать оставшиеся вещи из своего старого кабинета, встретить Малфоя в приёмной и отправиться вместе на заседание. Но вместо этого она стоит в самом немноголюдном коридоре слишком близко к Флинту и чувствует на лице его горячее липкое дыхание с терпким привкусом кислого вина и дешёвых сигар.       — Грейнджер, — выдыхает он, ухмыляясь.       — Флинт, — отвечает она, невольно морщась.       — Я хотел переговорить с тобой раньше, — продолжает он, не убирая руки от стены. — Но, представь себе, не получил приглашения на приём от вас с Малфоем.       — Правда? — Гермиона едва склоняет голову. — Уверена, мы его отправляли.       Она тут же замечает, как Флинт поджимает губы, явно подмечая её издевательский тон. Он молчит, но Гермиона видит, как напрягается его челюсть, как ноздри расширяются на вдохе.       — Я буду оспаривать решение своего отца, — цедит он, наклоняясь ближе. — Мой адвокат уже готовит бумаги. А затем я верну своё наследство, — он делает паузу, и Гермиона чувствует, как его дыхание становится резче, и слышит, как голос опускается до шипения:       — Грязнокровка не будет владеть наследием Флинтов.       Гермиона внимательно слушает, размышляя над тем, как долго он искал удобный момент, караулил, чтобы она была одна, без Малфоя за спиной. И сколько раз мысленно прогонял весь этот диалог. Но больше всего её забавляет не агрессия и не фамильная пена на губах. А то, насколько мужчины вроде Флинта упорно продолжают её недооценивать.       Гермиона молча кивает вниз, Флинт отслеживает это движение, опуская взгляд, и рвано выдыхает. Кончик её палочки направлен прямо на его пах.       — Ты имеешь полное право оспорить завещание, Маркус, — тихо произносит она. — Но ты больше никогда не подойдёшь ко мне. Не заговоришь. И даже не посмотришь в мою сторону.       Флинт возвращает тяжёлый взгляд к ней, но Гермиона не отводит глаз, приподнимая подбородок ещё выше.       — Иначе твои…       — О, дорогая, вот ты где! — раздаётся сзади тёплый, почти радостный и, конечно, неискренний голос, а следом слышатся быстрые, слишком неестественные для Малфоя шаги.       Гермиона резко поворачивает голову на звук, пока Флинт отскакивает в сторону.       — Я тебя везде ищу, — улыбается Малфой, останавливаясь рядом с ней. Его рука неспешно ложится на её талию. И её раздражает не столько сам жест, сколько факт его вмешательства и то, как внезапно расслабляется спина. — Маркус, — дружелюбно произносит он. — Добрый день. Что тебе нужно от моей жены?       — Драко, — ухмыляется Флинт, чуть расправляя плечи. — Я как раз говорил о том, что собираюсь оспорить завещание.       — Что ж, — вежливо кивает Малфой. — Ты имеешь на это полное право, Маркус.       — Да, мне уже сказала об этом твоя грязно…       Он не успевает договорить, а Гермиона моргнуть. В ту же секунду Флинт резко хватается за шею, судорожно пытаясь вдохнуть. Его глаза расширяются, а из горла раздаётся сдавленный писк.       — Какого… Малфой! — резко восклицает Гермиона, дёргая его за руку. Она не испытывает ни капли сочувствия к Флинту, но даже простое заклинание с подобным эффектом, использованное в стенах Министерства, может обернуться неприятными последствиями. Особенно если кто-то решит, что это злоупотребление полномочиями. И хотя она сама целилась в Флинта всего пару минут назад, она не собиралась действительно использовать магию на нём здесь.       — Всё в порядке, просто проклятие. Я же не отрезал ему язык, — как ни в чём не бывало замечает Малфой.       Гермиона застывает на месте, но не от ужаса, а от полной неадекватности собственного мужа, который даже не пытается выглядеть обеспокоенным. Она выдыхает и снова переводит взгляд на Флинта. Тот, морщась, тянется за палочкой.       — Проблемы с дикцией, Маркус? — уточняет Малфой, выгибая бровь. — Когда придёшь в себя, можешь подать жалобу в Аврорат. Но учти, я подам встречную.       Её рука немного дрожит, когда она снова поднимает палочку и кидает в Флинта контрзаклятие. Тот закашливается, отползает к стене и опирается на неё плечом.       Не комментируя, Гермиона разворачивается, ощущая, что рука Малфоя всё ещё лежит на её талии. Он идёт рядом, не торопясь, оставляя обмякшего Флинта позади. Только когда они сворачивают за угол, Гермиона рывком скидывает его ладонь с себя.              — Ты не можешь просто проклинать людей в коридорах Министерства, Малфой, — шипит она, остановившись.       Он не отвечает, вместо этого плавно взмахивает палочкой, и пространство вокруг них заглушается заклинанием.       — Могу, Грейнджер, — наконец спокойно говорит он. — Робардс теряет такие заявления. Каждый раз.       — Ты…       — А ещё, — перебивает он, слегка наклоняясь вперёд, — он потерял то самое заявление о том, что в Тайный архив было совершено проникновение. Пару месяцев назад.       Она открывает рот, но тут же закрывает. Что она может сказать? Спросить, откуда он это знает? Следил ли за ней? Поблагодарить? Объяснить, зачем она вообще взломала чёртов архив?       — Я не осуждаю, Грейнджер, — шепчет он, наклоняясь ещё ближе, и она ощущает его тёплое дыхание у мочки уха.       Мысли мечутся, но Гермиона продолжает смотреть ему в глаза. И Малфой не отводит взгляда.       Неожиданное узнавание накрывает её слишком резко и слишком сильно. Перед глазами проносятся сцены, которые она давно не вспоминала: Скитер в своей анимагической форме, запертая в банке на полке в спальне, где никто не слышал её стрёкота. Наказание за системную травлю, о котором Гермиона не жалеет. Конфундус для Кормака и порча для доносчиков на Отряд Дамблдора. Не потому, что хотелось, а потому что так было нужно. И это только школьные годы. После был взлом кабинета с архивами, документы в котором, к её сожалению, уже кто-то подчистил. Проклятие на выпадение волос — за дело, естественно. И ещё пара эпизодов, о которых она не рассказывала даже Гарри.       Всё это заставляет её прийти к одному простому выводу.       Если она просто делает то, что считает правильным…       Если она иногда переступает через инструкции, нарушает процедуры, выбирая результат, то чем она отличается от него?       — Почему Робардс прикрывает тебя? — так же тихо произносит она, поворачивая голову, и её волосы скользят по его щеке, но Малфой не двигается.       — Он привязался ко мне во время моей службы в Теневом Аврорате, — отвечает он. — Старики очень сентиментальны.       — Только из-за этого?       — Конечно нет, — губы Малфоя чуть дёргаются.       Их лица по-прежнему слишком близко, но Гермиону это не смущает.       — Тогда что? Ты шантажируешь его?       Малфой медленно выдыхает и улыбается ещё шире. Смешно, но за это короткое время она, кажется, уже научилась различать его улыбки: ехидные, вежливые, насмешливые. Конкретно эта, возможно, близка к настоящей.       — Поговорим об этом дома?       Гермиона замечает двух стажёрок, поглядывающих в их сторону и нервно хихикающих. Она закатывает глаза и раздражённо шепчет:              — Хорошо. Дома.       Малфой легко отстраняется и подаёт ей локоть. Она кладёт ладонь на его предплечье и удивительно, но это даётся ей также легко, как назвать его поместье домом.

***

      Грейнджер расхаживает по его кабинету и крутит в пальцах розовый конверт. Её губы что-то непрерывно шепчут. Сначала Драко не может разобрать слов, но на втором круге отчётливо слышит:       — Чёртов Вильям Баурс. Чёртов Вильям Баурс. Чёртов…       Он не удивляется. После сегодняшнего заседания она вообще была готова поджечь кабинет министра, а Драко с удовольствием просто молча постоял бы рядом.       Тема комендантского часа ожидаемо всплыла повторно, даже несмотря на затишье со стороны Р.О.М. Голоса не переменились, Перси Уизли снова агитировал за разумную меру, а под конец заседания была определена дата голосования.       Драко отбивает медленный ритм перстнем по поверхности стола. Он размышляет над тем, что политическая проститутка Перси Уизли не то чтобы нарушает его планы, но определённо портит пейзаж. И проблема в том, что у Драко нет ни одного рычага давления. Никаких компроматов, никаких долгов, никаких тайных посещений мужских клубов. Подвал в Нотт-Мэноре — великолепный способ склонить к сотрудничеству особо принципиальных — для Уизли остаётся закрыт. Слишком большой риск. Шантажировать Перси было нечем, а подкупать бесполезно. Рыжий фанатик действительно верит в свои идеи. В моральный долг, верность закону и прочую чушь. Но если нельзя склонить, то можно заме…       — Малфой.       Он поворачивает голову, встречаясь с карими глазами. Грейнджер стоит напротив, постукивая розовым конвертом по ладони.       — Так почему Робардс теряет заявления?       — Деменция?       — Малфой.       Он тяжело вздыхает.       — Я… предложил ему услугу. Он был рад. Я был рад. Это был очень радостный момент.       Она закатывает глаза, подходит ближе, снова оглядывает письмо, с таким же выражением идёт к камину и бросает конверт в огонь. Тот вспыхивает и сгорает за пару секунд.       — Я думал, мы откроем его.       — Я не открываю кричалки, Малфой, — отзывается Грейнджер, не оборачиваясь. — Особенно после обвинения в том, что я разрушаю семьи Гарри и Рона, влезая к ним третьей лишней.       Драко коротко кивает, соглашаясь с её логикой. Он и сам давно уже не открывает свои. В какой-то момент они стали слишком предсказуемыми.       Пожиратель. Преступник. Хуесос.       Последнее, вероятно, появилось из-за того, что их слишком часто видели вместе с Тео.       — Кому ещё ты… оказываешь услуги? — спрашивает Грейнджер, почти падая в кресло напротив.       — Нескольким членам Совета, — честно отвечает он, понимая, что Грейнджер наверняка догадывается об этом сама. Никто не будет отдавать свой голос просто так. — А ты?       — Никому, — слишком быстро отвечает она.       Драко сцепляет пальцы в замок и кладёт на них подбородок. Он любуется её сосредоточенным лицом, подмечая, как появляется складка между напряжёнными бровями, и как подрагивают ресницы от слишком частого моргания.       — Грейнджер.       — Я… — она отводит взгляд в сторону. — Это не шантаж. И не услуги.       — Я помогу тебе, — почти нежно произносит он. — Лонгботтом, Аббот и пара красных мантий всегда голосовали против конкретных мер, которые по совпадению критиковала ты, когда была в Отделе правопорядка, потому что…       — Потому что я умею договариваться, — бросает Грейнджер, склоняя голову набок.       Удовлетворение от её ответа приятным теплом оседает где-то в груди или, что более вероятно, ниже. Ему нравится это идеальное распределение ролей: он оказывает услуги, а Леди Малфой договаривается. Ему кажется, что подобные слова смотрелись бы намного лучше на гербе их дома вместо устаревшего девиза «чистота крови всегда побеждает».       Очевидно, это уже давно не так.       — Они проголосуют против меры о комендантском часе, — внезапно добавляет Грейнджер, устраиваясь в кресле поудобнее. Ворот её рубашки чуть сдвигается, обнажая шею целиком, и Драко замечает тот самый кулон, аккуратно лежащий во впадинке между ключиц. Он почти видит, как его зубы смыкаются на мягкой коже чуть выше цепочки.       — Но, как мы уже говорили, — продолжает она, безжалостно выдёргивая его из фантазий. — Я не думаю, что мы успеем собрать ещё голоса.       — Я сделаю, что смогу, Грейнджер.       — Я даже удивлена, что ты так переживаешь за магглорождённых, — иронично подмечает она.       Драко, разумеется, не переживает. Единственная магглорождённая, на которую ему, безусловно, не плевать, сидит сейчас прямо перед ним. И ему будет искренне жаль, если её посадят на комендантский час, и они не успеют из-за этого поужинать в «Люмосе», где живая музыка начинается только после одиннадцати. К остальным магглорождённым у него больше нет той школьной ненависти, но он им точно не друг. Он просто идёт против Баурса. И Драко уверен, что Грейнджер достаточно умна, чтобы это понимать. Её тон и выражение лица подтверждают его догадку: никаких иллюзий насчёт него она не питает.

***

      Она резко открывает глаза, пытаясь привести в норму сбившееся дыхание, и ощущает, как спутавшиеся волосы прилипли к влажному лбу и шее.       — Я могу предложить только зелье сна без сновидений или успокоительные. Но вы понимаете, мисс Грейнджер, они вызывают привыкание. И путают мысли.       Гермиона выдыхает, садится, отбрасывает одеяло, нащупывает рукой палочку на прикроватной тумбочке. Один резкий взмах, и спальню заливает мягким светом.       Иногда ей кажется, что двенадцать лет — достаточный срок, чтобы забыть. И скорее всего, это действительно так. По крайней мере, днём. Гермиона никогда не возвращается мыслями к войне во время бодрствования, но стоит закрыть глаза, и глубоко спрятанное вырывается наружу.       Гермиона слышит шум дождя за окном, пока идёт по тёмным коридорам поместья. Бесчисленные портреты Малфоев недовольно бормочут из-за внезапного пробуждения, но не позволяют себе грубостей. Вероятно, не хотят повторить судьбу Люциуса. Эта мысль её немного смешит, и ей даже становится интересно, оценил бы Малфой, если бы она сожгла в камине его кабинета всех его предков. Она уверена, что знает ответ, учитывая его отношение ко многим из них. Скорее всего, единственное, что бы он сделал, — это уточнил, не забыла ли она кого-то.       Она накладывает на себя согревающие чары и толкает панорамную дверь столовой, ведущую на широкое крыльцо. Снаружи — настоящий ливень.       Гермиона опирается на дверной косяк и вдыхает влажный, свежий воздух, наблюдая за тем, как фонтан в саду наполняется дождём. Она чувствует, как недавнее напряжение растворяется полностью, и чашка чая кажется ей хорошей идеей. Гермиона не собирается будить для такой прихоти Ретча и уже делает шаг в сторону кухни, примыкающей к столовой, как слышит шорох. Она прекрасно понимает, что едва ли в родовое поместье с его охранными чарами мог пробраться кто-то чужой. Но рефлексы оказываются быстрее здравого смысла.       Гермиона мгновенно разворачивается спиной к окну, вытягивает руку с палочкой, направляя её кончик прямо на силуэт впереди себя, и встречается с серыми глазами.       Малфой стоит в нескольких шагах от неё. Его взгляд безразличный, чёрная шёлковая пижама небрежно расстёгнута на пару пуговиц, волосы чуть взъерошены. Он мог бы показаться совершенно спокойным, если бы Гермиона не умела обращать внимание на мелочи. Например на то, как его правая, слегка подрагивающая у бедра рука сжимает палочку до побелевших костяшек. По неясной причине это приносит ей какое-то ненормальное облегчение.       В этом доме она не одна сумасшедшая.       — Я просто захотела чай, — зачем-то говорит она, опуская палочку.       — В три часа ночи? — спрашивает Малфой, и Гермиона видит, как он ослабляет хватку на своей.       — Да, я люблю пить чай в три часа ночи, Малфой. Как и ты, судя по всему.       Он молча прячет палочку в карман штанов и едва заметно кивает, а потом поднимает руку, явно собираясь щёлкнуть пальцами для того, чтобы позвать кого-то из эльфов. Но Гермиона успевает прервать это движение:       — Нет, не буди их. Я сама сделаю.       Рука Малфоя остаётся в воздухе ещё на мгновение, а потом плавно опускается.       — Как хочешь, — спокойной говорит он и отходит в сторону, освобождая ей проход к кухне.       Гермиона проходит мимо, цепляя взглядом его влажный лоб.       — Ты… пьёшь с сахаром? — спрашивает она, не оборачиваясь, и отчётливо слышит его шаги за спиной.       — Без, — раздаётся в ответ.       Гермиона кивает и останавливается у кухонных шкафов, рассматривая дорогое дерево. Она открывает первую створку — специи. Другую — коллекция хрустальных бокалов. Третий шкафчик и вовсе оказывается пуст.       Она поджимает губы и оборачивается к Малфою, устроившемуся за маленьким круглым столом у стены. Он встречает её взгляд, отодвигая пустую стеклянную вазу в сторону, и выгибает бровь.       — Я без понятия, Грейнджер, — произносит он, чуть откинувшись назад. — Я не делаю себе чай.       — Конечно нет, — тихо выдыхает она, разворачиваясь обратно к шкафам.       Гермиона не злится, но эта ситуация кажется ей идиотской.       — Ладно, — шепчет она и выхватывает палочку. — Акцио чай.       В то же мгновение из самой дальней верхней полки вылетает не коробка, как она ожидала, а фарфоровая старомодная чайница. Гермиона, разумно оценив свои рефлексы, делает шаг в сторону. Чайница проносится мимо по аккуратной траектории и врезается в стену, а следом раздаётся звон.       Малфой медленно опускает голову, разглядывая рассыпанные листья и фарфоровые осколки, и его губы растягиваются в весёлой улыбке.       — О, прекрасно, Грейнджер, — хрипло усмехается он. — Давай теперь так же с чашками.       Она старательно пытается скрыть улыбку, бормоча Репаро, и ставит уже целую чайницу на ближайшую поверхность. Найти чашки оказывается легче, так же как и чайник.       — Тебе нужно зелье сна без сновидений? — вдруг спрашивает Малфой.       Гермиона смотрит на него, замирая c чайником в руке. Она знает, что большая часть их поколения прошла терапию. Например, Гарри нашёл в этом облегчение, а Невилл — свободу. Некоторым она и вовсе не понадобилась. И теперь все они спят спокойно, не подскакивая посреди ночи, и не целятся в собственных супругов. Но есть то самое меньшинство, которое по своим причинам от этой терапии, благородно предоставленной Министерством, отказалось.       — Ты сам его принимаешь?       — Нет. Я предпочитаю пить чай в три часа ночи.       Уголки её губ едва заметно дёргаются вверх.       — Вот и я так же, — тихо отвечает она и снова отворачивается к плите.       Когда она наконец подходит к столу с двумя чашками, её взгляд застывает на ещё пару минут назад пустой вазе. Теперь в ней стоит букет красивых белых нарциссов. Гермиона оценивает идеально применённый закон трансфигурации Гэмпа и присаживается за стол, не комментируя.

***

      Когда стрелка на часах приближается к пяти утра, он останавливается на развилке лестницы, разделяющей крылья поместья. Грейнджер замирает рядом, опираясь рукой на перила. Её лицо освещено лишь тусклым светом настенной лампы, но его достаточно, чтобы заметить тёмные круги под глазами, так хорошо знакомые Драко по собственному отражению.       — Я перечитала закон о передаче наследственных кресел внутри семей.       Драко продолжает смотреть и едва заметно улыбается. Он уже догадывается, к чему она ведёт, хотя и не сдерживает тихий удивлённый выдох.       — Перси Уизли можно заменить, — спокойно добавляет Грейнджер, а Драко чувствует, как знакомое острое напряжение проходит по позвоночнику и, кажется, задевает каждый его нерв и каждую жилу. Дыхание становится глубже и тяжелее, а температура тела, как и пульс, резко подскакивают.       — Можно, — тихо произносит он и сразу же видит, как её губы растягиваются в ухмылке.       И эта ухмылка ему слишком хорошо знакома, потому что она — его.