Глава 3

      — Давай, братишка! Зимдир, давай! Авродар, сверкая белыми волосами в лучах утреннего солнца, скакала вокруг своего младшего брата, который только недавно вылупился из яйца. Зимдир, как и положено юному горакону, пока мало походил на грозного дракона. Мощные лапы, предназначенные для дробления скал и прокладывания глубоких туннелей, были ещё по-детски неуклюжими. Крылья, которым только предстояло раскрыться, прятались под бугорками на спине, а чешуя напоминала скорее мягкий бархатистый панцирь, чем прочную каменную броню. Игдраил, терпеливо объяснял Миранде особенности взросления гораконов. Чтобы обрести свою легендарную силу, им нужно впитывать минералы прямо из почвы, грызть определенные породы деревьев и подолгу жить в глубоких пещерах, где давление и темнота делают их тела невероятно крепкими. Миранда, хоть и не до конца осознавала всю сложность взросления драконов, твёрдо решила, что Зимдир будет получать всё необходимое. Каждый день Игдраил отправлялся добывая для сына блестящие кусочки кварца и известняка. И вот теперь Авродар, как самая заботливая старшая сестра, наблюдала за братом. Тот, повинуясь инстинктам, с упоением ползал под верхним слоем почвы, оставляя за собой неровный след — земля то вздымалась холмиком, то проваливалась, отмечая его подземный путь.       — Найдамир, помоги маме полить помидоры, — раздался голос Миранды с огорода.       — Хорошо, матушка, — спокойно ответил мальчик. Найдамир вылупился прошлой зимой, как раз когда Авродар впервые превратилась в человека. Самым чудесным было то, что Авродар быстро освоилась: сначала ползала, потом научилась сидеть и ходить. Поначалу ей было трудно говорить, слова давались с трудом, но теперь она не замолкает ни на минуту и щебечет без умолку. Найдамир же был полной её противоположностью — спокойным, созерцательным ребёнком. Он мог молчать о чём-то до последнего, пока не становилось очевидно, что он поранился или случайно что-то натворил. Миранда никогда его не ругала, а лишь терпеливо объясняла, что и как нужно было сделать и почему так вышло. А он каждый раз, виновато опуская глаза, отвечал одно и то же: «Я не хотел, чтобы мама переживала». А после появления Зимдира Найдамир и вовсе взял на себя множество домашних обязанностей, стараясь облегчить труд матери. Найдамир принадлежал к виду водяных драконов — Водонов, и его тело разительно отличалось от тел сестры и брата. Оно было гибким, змеевидным, с переливающейся чешуей, но главным его отличием были нежные жабры на шее и раздвоенный, как у рыбы, хвост. С самого вылупления он обожал воду — мог часами плавать в пруду, в реке, в любой луже, и температура для него не имела значения. А вот печь и открытый огонь он обходил стороной, жмурясь и отползая подальше. С рождением Зимдира их связь стала особенно заметной: стоило братьям оказаться рядом, как они тут же начинали возиться, превращаясь в двух чумазых сорванцов, за которыми только успевай следить. Авродар с Зимдиром тоже в конце концов нашли общий язык, хотя в первые дни после его вылупления дом сотрясался от их яростного шипения. Игдраил тогда успокаивал Миранду, объясняя, что это древний инстинкт, природное соперничество между разными видами драконов. Но посмотрите на них сейчас! Веселились так, что земля дрожала. Пока Зимдир увлечённо прокладывал подземные ходы, Авродар, сосредоточенно высунув язык, собирала сочную траву и складывала её в корзину. Так они и жили. До того самого дня, когда у Авродар в человеческом облике проснулась магия, а у Найдамира — после купания в пруду. Тогда он, играя, создал вокруг себя настоящий водоворот и чуть не захлебнулся. В человеческом теле у него не было жабр, и если бы не подоспевший Игдраил, мальчик наглотался бы воды. С тех пор Найдамир боялся собственной силы. Авродар же, когда поняла, на что способна её магия в человеческом обличье, перепугалась до дрожи и старалась её не использовать. Тот случай в пруду оставил в памяти обоих болезненный след.       — Мама, я по... — начал Найдамир, но его перебили.       — Зимдир! Зимди-и-ир! Куда ты подевался?! Зимдир! Отчаянные крики Авродар разорвали тишину летнего дня, эхом разлетевшись по дому и окрестностям. Миранда, собиравшая огурцы в фартук, выронила их и, не разгибаясь, побежала на крик, на ходу вытирая руки о подол.       — Аврора! Что случилось? — Миранда подбежала к дочери, которая, стоя на коленях, лихорадочно шарила руками по земле, пытаясь найти хоть какую-нибудь норку.       — Мамочка, я правда за ним следила! Я отвернулась всего на секунду, чтобы сорвать травинку, а он... он просто перестал копать! Его нет! — Авродар захлёбывалась слезами, её плечи мелко дрожали. Миранда схватила её, развернула к себе и крепко прижала, гладя по растрёпанным светлым волосам.       — Тише, тише, моя хорошая. Всё будет хорошо, мы обязательно его найдём, — шептала она, чувствуя, как колотится сердце дочери у неё на груди. — Он просто маленький, увлёкся и зарылся чуть глубже. Сейчас мы его позовём. — Она отстранилась, заглянула в заплаканные глаза Авродар и, убедившись, что та немного успокоилась, крикнула в сторону огорода: — Зимдир! Радость моя, ау! Мама зовёт тебя!       — Зимдир! — вторила ей Авродар дрожащим голосом.       — Мама, он здесь! — крик Найдамира с картофельного поля прозвучал как гром среди ясного неба. Мать и дочь, не сговариваясь, бросились туда. Найдамир стоял над свежей, только что образовавшейся ямкой. Земля вокруг неё проседала, осыпаясь внутрь. Авродар, всё ещё всхлипывая, вцепилась в мамин подол. Миранда и Найдамир замерли, глядя, как из норы, отфыркиваясь и перебирая лапками, показался... нос. Маленький, чёрный, с длинными усами. А потом и вся мордочка — крот! Он недоуменно замер, глядя на застывших людей.       — А-а-а! — взвизгнула Авродар, прячась за матерью.       — Мама, кто это?! — Найдамир и Авродар, повинуясь внезапному порыву, прижались к Миранде с двух сторон и вцепились в её руки. Крот, не ожидавший такой шумной встречи, рванул обратно в нору, чтобы спастись бегством, но внезапно замер на месте, смешно дёрнул передними лапками и... попятился, словно что-то выталкивало его из туннеля.       — Ах ты! Зимдир, быстро отпусти кротика! Зимдир, я кому сказала! Миранда мгновенно присела на корточки и со всей силы хлопнула ладонью по земле — точно так же она стучала по столу, когда злилась на Игдраила за то, что он притаскивал в дом грязь на сапогах. Крот отчаянно пытался вырваться, но из норы показалась голова Зимдира. Маленький дракончик, повинуясь охотничьему инстинкту, крепко сжимал добычу своими ещё слабыми, но цепкими челюстями.       — Зимдир, сейчас же отпусти! — Миранда шлёпнулась рядом с норой, стараясь не задеть крота. — Быстро отпусти! Зимдир! Ай! Она снова ударила по земле, и в этот момент крот, отчаянно защищаясь, полоснул её по ладони острыми когтями. Царапина, мгновенно наполнившаяся кровью, пересекла руку от основания пальцев до запястья. Земля смешалась с алой кровью, и рана стала ещё страшнее.       — Мама! — в один голос закричали дети, увидев, как мать отдёрнула руку и зашипела от боли.       — Мамочка! Как нам тебе помочь?! — Авродар заметалась, не зная, за что хвататься. — Найдамир, что нам делать?! В глазах Найдамира вспыхнул холодный, опасный огонь. Он не смотрел на маму. Его взгляд был прикован к кроту, к этому источнику боли. И к Зимдиру, который, сам того не желая, стал причиной этого. Мальчик резко взмахнул рукой в сторону бочки с водой, стоявшей у забора. Вода в бочке всколыхнулась и послушно взметнулась в воздух тугим прозрачным жгутом. Она ударила точно в цель, залив нору. Крот, освободившись от захвата, мгновенно нырнул на дно, а Зимдир вынырнул, но его голова оказалась зажата в идеально круглом водяном шаре. Он бил лапками, пытался вдохнуть, но вода не пропускала воздух, заливая глаза и ноздри.       — Нет, Найдамир! — Миранда бросилась к сыну и схватила его за плечи, пытаясь разорвать зрительный контакт с водой. Но мальчик был непреклонен, его лицо окаменело от гнева и страха за мать. Тогда она, не раздумывая, размахнулась и ударила его по щеке. Звонкий шлепок разнёсся по двору. Водяная тюрьма на морде Зимдира мгновенно превратилась в бесформенную лужу, и дракончик, хрипло закашлявшись, завалился на бок. Авродар с криком бросилась к брату, подхватила его на руки и попыталась привести в чувство. А Миранда так и стояла, замерев с занесённой рукой, не веря в то, что только что сделала.       — Ма... мама... — Найдамир смотрел на неё широко раскрытыми, полными неверия и боли глазами. Щека горела.       — Он твой брат, Найдамир, — голос Миранды дрогнул, она медленно опустила руку. — Зимдир — твой брат. — Она перевела дыхание, в глазах стояли слёзы. — Он брат Авродар. Он мой сын и сын твоего отца. Он — член нашей семьи. И никто, — её голос зазвучал громче, впервые в жизни она повысила голос на ребёнка, — никто не смеет причинять вред члену семьи! Никогда! Зимдир, наконец откашлявшись, жалобно заскулил, прижимаясь к сестре. Даже он, маленький и ещё многого не понимающий, испугался маминого гнева.       — Если кто-то из вас... — Миранда запнулась, комок в горле не дал ей договорить. Сдерживаемые слёзы потекли по щекам. Она развернулась и, зажав раненую руку, быстро пошла к дому и скрылась за дверью. Зимдир скулил на руках у Авродар, которая сама едва сдерживала рыдания. Найдамир стоял, низко опустив голову, и крупные солёные слезы капали на картофельную ботву. Он не хотел причинять брату боль. Он просто хотел, чтобы исчез тот, кто посмел ранить его маму. Вечер опустился на дом тяжёлым, давящим покрывалом. Миранда так и не вышла готовить ужин, лишь изредка подавала Авродар короткие команды из кухни. Девочка изо всех сил старалась помешать что-то в кастрюльке, шмыгая носом. Найдамир не заходил в дом. Он сидел на завалинке, обхватив колени руками, и боялся даже поднять глаза. Зимдир, всё ещё всхлипывая, свернулся клубочком на руках у матери, которая молча укачивала его, невидящим взглядом уставившись в одну точку.       — А ты чего тут сидишь? — раздался из темноты низкий спокойный голос. Игдраил вышел из леса, плавно ступая огромными лапами. На его широкой спине покоилась корзина, полная добытых в глубине гор камней, которые переливались всеми цветами радуги в последних лучах заката: кроваво-красная яшма, молочно-белый кварц, зеленоватый малахит.       — Просто... — Найдамир дёрнул плечом, пытаясь скрыть от отца покрасневшие глаза и виноватое выражение мордочки. Игдраил поставил тяжёлую корзину на землю и, тяжело вздохнув, опустился рядом с сыном, обдав его запахом лесной хвои и прохладного камня.       — Рассказывай, — сказал он, не повышая голоса, но так, что ослушаться было невозможно. — А то будешь корить себя до самой старости. Я знаю, ты до сих пор вспоминаешь тот случай на пруду.       — Я не из-за этого... — пробормотал Найдамир.       — А из-за чего тогда? Мальчик молчал, подтянув колени к самому подбородку. Его плечи мелко дрожали.       — Зимдир поймал крота под землёй... — наконец выдавил он, и слова полились бурным потоком, перемежаясь всхлипами. — Мама хотела его спасти... а тот её... поцарапал... Сильно. Кровь была... — он разрыдался, закрыв лицо руками. Игдраил осторожно прижал сына к себе, его огромная, покрытая корой ладонь легла на спину мальчика, успокаивающе поглаживая.       — Я хотел... я хотел, чтобы Зимдир отпустил крота ... но я... я хотел, чтобы они оба исчезли! И крот, и Зимдир! Я разозлился на него! А мама... мама меня ударила. И накричала. Сильно. — слова Найдамира заглушались рыданиями. Игдраил молча выслушал его, продолжая гладить сына. Когда мальчик затих, он поднял голову и негромко, но властно позвал:       — Миранда! Найдамир испуганно дёрнулся:       — Нет, папа, не надо!       — Да, Игдраил? — Миранда вышла на порог, её фигура чётко вырисовывалась в свете, льющемся из дома. Лицо было бледным, но спокойным.       — Не надо, мама! — снова вскрикнул Найдамир.       — Чего не надо? Надо. Миранда, скажи нам, всем нам, что ты почувствовала сегодня? Когда увидела, что твои дети в опасности? — голос Игдраила был спокоен, как гладь горного озера. Из-за маминой спины несмело выглянула Авродар. Миранда перевела взгляд на Игдраила, потом на детей, и её глаза наполнились той самой теплотой, которую они так боялись потерять.       — Страх, Игдраил. Простой животный страх. — Голос её дрогнул, но она продолжила: — Я всегда боюсь. Неважно, в облике дракона или человека. Я боюсь за вас всех. За вас и за вашего отца тоже. Каждую секунду.       — Правда?.. — пискнула Авродар, не веря своим ушам.       — Конечно, глупенькая. — Миранда слабо улыбнулась. — Аврора, я до сих пор вздрагиваю, когда ты, такая маленькая, но такая умелая, берёшь в руки нож, чтобы помочь мне на кухне. Я боюсь за Найдамира каждый раз, когда он ныряет в пруд, — вдруг он устанет или его зацепит коряга на дне? И за Зимдира. Он ещё совсем кроха, живёт инстинктами и не понимает, где добро, а где зло. Я боялась, когда вы были маленькими дракончиками: Авродар ползала повсюду, особенно по потолку, а Найдамир вообще умудрялся плавать почти в кипятке... — она перевела дыхание, и её голос стал тише, но твёрже: — Но больше всего на свете я боюсь, что ваша связь, которая только-только начала формироваться, однажды разорвётся. Что вы станете чужими друг другу. При упоминании о своих прошлых шалостях Авродар и Найдамир стыдливо опустили головы. Они вдруг остро осознали, что мама всегда была рядом. Всегда волновалась. Всегда любила.       — Я люблю вас всех одинаково, — зазвенел голос Миранды. — У меня нет и не может быть любимчиков. И я оторву голову каждому, кто посмеет вас обидеть! Но когда один член семьи причиняет вред другому... это неправильно. Это хуже всего на свете. Найдамир поднял глаза на брата. Зимдир больше не скулил, но всё ещё вздрагивал и тихо постанывал на руках у матери. Мальчик встал и медленно подошёл к ним. Он заглянул дракончику в глаза, но тот всё ещё обиженно прятал мордочку.       — Прости меня, Зимдир, — голос Найдамира дрожал. — Я очень испугался за маму. Я хотел, чтобы крот исчез... Я не хотел сделать тебе больно, правда! — по его щекам снова потекли слёзы. — Я испугался и разозлился. Прости меня, пожалуйста. Зимдир поднял голову, посмотрел на брата своими огромными, ещё влажными глазами и, жалобно заскулив, протянул к нему передние лапки. Миранда осторожно опустила его на руки Найдамиру. Братья прижались друг к другу: один тихо поскуливал, второй вздрагивал от беззвучных рыданий. Авродар, наблюдавшая за ними, не выдержала. Она подбежала и обняла их обоих, прижав к себе так крепко, как только могла.       — И меня простите... — прошептала она, уткнувшись носом в макушку Найдамира. — Я старшая, я должна была лучше за вами присматривать... Простите меня... Игдраил смотрел на эту картину: трое его детей, обнявшись, плачут и мирятся. В их маленьком мире снова воцарился хрупкий, но такой важный мир. Он перевёл взгляд на Миранду. Она стояла на пороге, прижимая к груди перевязанную тряпкой ладонь, и на её лице, освещённом тёплым светом из дома, сияла улыбка — усталая, но бесконечно счастливая и любящая. Игдраил шагнул к ней, чтобы обнять и разделить с ней эту минуту тихой семейной радости, но вдруг её улыбка померкла. Глаза широко распахнулись, закатились, и она, обмякнув, начала медленно оседать на землю.       — Миранда!       — О-ре-хи. — Олюква рассматривала орешек округлой формы, проводя ножом по тонкой выемке. Она положила нож и ладошками разломила скорлупу на две половинки, увидев внутри всё то же самое, что и во всех предыдущих: гладкое ядрышко, уютно устроившееся в деревянной колыбели. Вынув орешки, она отправила их в баночку, уже наполовину заполненную, а скорлупу ссыпала в другую. — На человеческом языке они звучат куда проще и... Короче, что ли. Правда, ребята? Олюква посмотрела на собак, развалившихся на коврике, но те отозвались дружным разноголосым поскуливанием. Гермес — с протяжным зевком, будто сама мысль об ответе его утомляла, Арес — утробным, сонным звуком, даже головы не поднимая. Олюква рассовала по баночкам отдельно орешки и скорлупу.       — Вы побегать хотите? — спросила она с жалостью в голосе. Собаки мгновенно подобрались, сели ровно, как по команде, и сделали морды до того невинными, будто ничего, кроме как мирно дремать на коврике, им и не нужно было вовсе. Гермес даже улыбнулся, высунув язык.       — Хорошо, — усмехнулась Олюква. Она протянула руку к двери повозки и стала выстукивать ритм. Тук-тук-тук, тук. Пауза. Тук. Тук. За дверью повисла тишина, а затем раздался ответ: тук-тук.       — Ребята хотят прогуляться, — крикнула Олюква, не вставая. Дверь со скрипом отворилась, и внутрь ворвался свежий, влажный воздух, пахнущий мокрой листвой и далёкой грозой. За дверью моросил дождь, рисуя косые линии на сером небе. Знакомая лошадь, терпеливо переминавшаяся с ноги на ногу, тряхнула гривой, а фигура в тёмном плаще, державшая дверь, сидела у неё на спине. Каэл'тур заглянул в проём так, чтобы его было видно, его взгляд из-под капюшона упёрся в двух собак, которые при виде хозяина моментально подобрались ещё сильнее, но сделали при этом такие печальные глаза, словно их только что лишили последней радости в жизни.       — Ребятки, — строго начал Каэл'тур, и в его голосе послышались нотки, не терпящие возражений, — если вы выбежите сейчас под такой дождь и в эту слякоть, я вас больше к Олюкве не пущу. Эффект был мгновенным. Гермес и Арес понурили головы, уши обвисли, и они с таким неподдельным трагизмом воззрились на хозяина, словно только что потерпели не поражение, а самую страшную участь в своей собачьей жизни.       — А сколько нам ещё добираться? — спросила Олюква, сгребая со стола мелкие крошки и ореховую пыль в ладошку и ссыпая в ведёрко.       — Уже скоро прибудем к лагерю, — отозвался Каэл'тур, поворачивая голову и всматриваясь вдаль сквозь пелену дождя. — А сам город большой? Каэл'тур хмыкнул, поправляя капюшон, чтобы дождь не заливал лицо.       — Ну-у-у... Не совсем так, как ты, возможно, думаешь. Но его история и постройка меня до сих пор удивляют. Основатель по имени Аквард обосновал этот город прямо на берегу моря. Сначала он развивался за счёт жемчуга, рыбьей икры, редких пород рыб и морских растений, что растут только в солёной воде. А потом город так разросся, что вплотную приблизился к этому озеру. — указал на озеро, которое шестой день было по правую сторону от них. — И теперь у них двойная прибыль: и море, и пресная вода. — усмехнулся он.       — И-и-и... — Олюква замялась, теребя край туники. — Мы туда отправляемся за рыбой? Каэл'тур от души рассмеялся, запрокинув голову, так что капли застучали по открывшемуся лицу.       — Ха-ха-ха! Нет, моя милая. Вовсе нет. — Он отсмеялся и посерьёзнел. — Этот город известен мне не только рыбными богатствами. Там невероятно развита механика. Хитроумные приспособления для самых разных нужд. Мне нужны свежие идеи для усиления нашего войска. Боргуны, конечно, мастера своего дела, но иногда полезно взглянуть на вещи чужими глазами.       — Вот как... — Олюква поникла, в её голосе послышалась едва уловимая грусть. Она перевела взгляд на собак, которые, казалось, разделяли её состояние, лёжа всё с теми же скорбными мордами. — Ребята, идите побегайте. Мне тут есть чем заняться, а вам движение нужно. Ну же! Собаки переглянулись и жалобно заскулили в два голоса, словно спрашивая: «Ты точно этого хочешь?»       — Идите, разомнитесь, — поддержал Каэл'тур, и в его голосе проскользнули тёплые нотки. — А то Олюква вон как за вас переживает, что я уже ревновать начинаю. Этого оказалось достаточно. Гермес и Арес моментально вскочили, отряхнулись, радостно гавкнули на хозяина — то ли в знак благодарности, то ли подшучивая над его ревностью — и пулей вылетели в распахнутую дверь, через мгновение исчезнув в зарослях мокрого папоротника, поднимая тучи брызг.       — Вот озорники, — покачал головой Каэл'тур, провожая их взглядом. Он обернулся к Олюкве, и его голос стал мягче: — Хочешь со мной прогуляться по городу? Олюква замерла, удивлённо вскинув брови.       — Я же сильванка, — напомнила она тихо, словно это всё объясняло. — Меня там...       — Знаю, — перебил Каэл'тур спокойно. — Я могу наложить иллюзию. Или, что надёжнее, оденешь мантию с платком, чтобы лицо закрыть. Никто и не заметит. И магию не заподозрит. Тут он заметил, как Олюква поёжилась, прижимая локти к телу. Мурашки побежали по её рукам, выдавая, что от прохлады, задувавшей в открытую дверь, её тонкая одежда спасала плохо.       — Лучше мантию, — поправился Каэл'тур, шагнув наружу. — И поскорее одеть тебя потеплее. Удачи. Он закрыл дверь, оставив Олюкву в полумраке повозки. Она стояла и слушала, как дождь барабанит по крыше, как где-то вдалеке перекликаются, лают собаки, и как стучит её собственное сердце — чуть быстрее обычного. Мысли путались. С одной стороны — страх. Она сильванка, а в человеческих городах их не жалуют. С другой — любопытство. Увидеть Акварию своими глазами. Механизмы, о которых говорил Каэл'тур. Может быть, даже море. Она подошла к небольшому сундуку в углу, откинула тяжёлую крышку и принялась перебирать вещи в поисках тёплой мантии. Руки слегка дрожали — то ли от холода, то ли от предвкушения. Вытащив плотную тёмно-синюю ткань, она закуталась в неё и уселась поудобнее. Ноги забралась на сиденье, укрывшись очень плотно.       — Как думаешь, в Акварии продают жемчужины для простых людей? — спросила Владлина, с любопытством поглядывая на брата из-под капюшона. Капли дождя стекали по краю ткани, но она, казалось, не замечала сырости, полностью увлечённая мыслями о предстоящем городе.       — Вряд ли, — отозвался Владымир, не оборачиваясь. Его взгляд был устремлён вперёд, туда, где за пеленой дождя уже угадывались очертания построек. — Жемчужинам нужно много времени, чтобы вырасти до нужного размера. Это тебе не ягоды в лесу собирать. Их годами растят, лелеют, ныряльщики рискуют жизнями, доставая раковины со дна. За просто так такую красоту никто не отдаст. А ты что, хочешь жемчужины приобрести? — Владымир покосился на сестру, в его глазах мелькнула хитринка.       — А кто не захочет? — мечтательно протянула Владлина. — Представляешь, как они переливаются на солнце? Говорят, если жемчужину поднести к свету, внутри можно увидеть радугу. А ещё...       — Я, например, — перебил брат, и на его лице расплылась широкая ухмылка. — Мне и без жемчужин неплохо. Владлина возмущённо фыркнула и, недолго думая, со всей силы заехала брату кулаком по плечу. Удар вышел звонким даже сквозь плотную ткань плаща.       — Ай! — Владымир схватился за плечо, но продолжал улыбаться. — Ха-ха-ха! Ладно, ладно, извини! Я понял, я всё понял! — он поднял руки в примирительном жесте, едва удерживая поводья. — Все девушки хотят жемчужины. Осознал. Принял. Обязательно тебе её достану. Хоть из-под земли, хоть со дна морского. Владлина смягчилась, поправила сползающий капюшон и благодарно улыбнулась:       — Спасибо, братишка. Но ты только покажи, где продают, — она подняла палец, подчёркивая важность момента. — Я сама её куплю. И ещё что-нибудь... — её взгляд затуманился мечтой. — Может, брошку с морским коньком. Или шкатулку, инкрустированную перламутром. Или...       — Любишь ты всякий хлам собирать, — хмыкнул Владымир, пряча усмешку в вороте плаща. Владлина тут же нахмурилась, в глазах сверкнула обида:       — Эй! Это вовсе не хлам.       — Хорошо-хорошо, не хлам, — примирительно кивнул брат, но, помедлив, добавил с невинным видом: — Мусор. Этого Владлина стерпеть уже не могла. Она развернулась на лошади, замахнулась для нового удара, но в этот момент лошадь под ней, словно почувствовав её резкое движение, споткнулась о невидимую кочку. Владлина качнулась в сторону, потеряла равновесие и едва не вылетела из седла, вскрикнув от неожиданности.       — Владли! — Владымир молниеносно протянул руку, перехватив сестру за локоть и удерживая в последний момент, пока она не сползла на мокрую землю. — Держись крепче, — сказал он уже без тени насмешки, с беспокойством заглядывая ей в лицо. — И помедленнее. Я же пошутил. Владлина выдохнула, поправила съехавший набок капюшон и благодарно кивнула:       — Хорошо. И спасибо. Они посмотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё: и братская забота, и привычное подтрунивание, и та особенная теплота, которая бывает только между самыми близкими людьми. Улыбнувшись, они развернули лошадей и продолжили путь, держась теперь чуть ближе друг к другу. Далеко позади, на почтительном расстоянии, чтобы не мешать разговору брата с сестрой, но достаточно близко, чтобы не терять их из виду в дождливой дымке, ехали Каэл'тур и Морок. Дождь барабанил по их плащам, лошади ступали осторожно, выбирая дорогу среди луж и раскисшей грязи.       — Да-а, — протянул Каэл'тур, с шумом втягивая влажный воздух. Он повернул голову назад, туда, где за пеленой дождя ехали остальные, и снова уставился в спины впереди идущих. — Погода на южных территориях — та ещё. Вечно эти дожди. Ни тебе солнца, ни тебе просвета. Морок молчал, глядя прямо перед собой. Капли стекали по его прозрачной маске, но он, казалось, не замечал их.       — Ты что, до сих пор на меня злишься? — Каэл'тур покосился на спутника, и в его голосе проскользнула усмешка. — Или никак не можешь обдумать план обучения драконицы? Всё прокручиваешь в голове, взвешиваешь? Морок продолжал хранить молчание. Каэл'тур вздохнул, поправил поводья и, помолчав, добавил уже без тени насмешки, тише, почти доверительно:       — Ладно. Молчи, если так легче. Но когда решишь, что пора говорить — я рядом. Лошади мерно ступали по размокшей дороге, унося всадников всё дальше, туда, где сквозь дождь уже начинали проступать первые огни Акварии. Дорога, размытая осенними дождями, превратилась в бесконечную ленту из грязи и луж, в которых отражалось свинцовое небо. Обоз растянулся на добрую версту, и каждый его участник по-своему боролся с капризами промозглой погоды. Впереди, задавая неспешный темп, ехали верховые дозорные — Владымир и Владлина, чьи фигуры в капюшонах то появлялись, то исчезали за пеленой дождя, словно призраки. За ними, тяжело увязая колёсами в раскисшей земле, тащились крытые телеги с провизией и снаряжением. Возницы, закутанные в промасленные плащи до самых бровей, то и дело чертыхались, когда очередная лужа оказывалась глубже, чем казалась, или когда колесо находило особо коварный камень. Пар от дыхания людей и лошадей смешивался с холодным воздухом, создавая ощущение, будто весь обоз дышит одним усталым, протяжным выдохом. Особняком держалась повозка, которой управлял старый боргун по имени Бругор. Его телега, крепкая, ладная, сбитая из тёмного, пропитанного смолой дерева, уверенно рассекала грязь, будто насмехаясь над бездорожьем. Колёса, окованные железом, не боялись камней, а сам боргун, укутанный в несколько слоёв шерсти и кожи, чувствовал себя если не уютно, то, по крайней мере, привычно к такой погоде. Из-под низко надвинутого капюшона торчала лишь густая рыжая борода, на кончиках которой поблёскивали капли дождя. Время от времени Бругор оборачивался и заглядывал внутрь повозки, где, закутавшись в тёплый плед, сидела Олюква. Она прижимала к себе баночку с орешками и с любопытством смотрела в маленькое окошко, пытаясь разглядеть хоть что-то в этом сером, мокром мире.       — Ничего, девонька, — прогудел борнуг, заметив её взгляд. — Скоро Аквария. Там и обсохнем, и обогреемся. А пока — терпи. Осень, она такая: и поласкать может, и хлестануть по щекам мокрой веткой. Олюква лишь кивнула, кутаясь плотнее. В фургоне было сухо и даже уютно благодаря маленькой печурке, которую Бругор протопил ещё на привале. Гермес и Арес, казалось, не замечали непогоды вовсе. Для них этот дождь, эти лужи, эта хлюпающая под лапами грязь были не наказанием, а величайшим развлечением. Они носились вдоль обоза, обдавая брызгами зазевавшихся пехотинцев, за что тут же получали порцию добродушных проклятий.       — Ах вы ж, шельмецы! — кричал кто-то из возниц, вытирая лицо рукавом, но в голосе его слышалась улыбка. Вот Гермес, обогнав телегу Бругора, на мгновение прижался носом к щели в дверце, будто проверяя, как там Олюква, и снова умчался вперёд, к голове обоза. Арес же предпочёл отстать, с лаем облаивая колёса, пока не получил от какого-то особо сурового возницы комком мокрой грязи прямо в бок. Отряхнувшись и возмущённо фыркнув, он рванул следом за братом, обгоняя повозку за повозкой, перепрыгивая через лужи, оставляя за собой шлейф из воды и осенних листьев. А листья... Листья были повсюду. Они устилали размокшую дорогу плотным, мокрым ковром, в котором утопали колёса и лапы собак. Золото берёз мешалось с багрянцем клёнов и тёмной бронзой дубовых листьев. Когда порывы ветра, ещё не потерявшие своей силы, налетали на придорожные деревья, те сбрасывали с себя очередную порцию увядшей красоты, и листья кружились в последнем танце, прежде чем опуститься в грязь, чтобы уже никогда не подняться. Они липли к мокрым спинам лошадей, запутывались в гривах, приставали к колёсам и плащам, напоминая всем, что лето кончилось, и впереди — долгая, холодная зима. Дождь, который с утра хлестал с остервенением разозлённой кошки, к полудню начал сдаваться. Сначала он просто стал тише, словно задумался — стоит ли продолжать. Потом крупные, тяжёлые капли сменились мелкой, противной моросью, которая висела в воздухе водяной пылью. А затем и вовсе редкие капли стали падать всё реже и реже, пока не прекратились совсем. Тучи, ещё недавно сплошной серой массой давившие на землю, начали медленно расползаться, обнажая клочки бледно-голубого, вымытого неба. В просветах робко проглянуло солнце — неяркое, осеннее, почти оранжевое. Оно не грело, но хотя бы радовало глаз, заставляя мокрые листья на мгновение вспыхнуть настоящим золотом. Воздух стал чище, прозрачнее. Запахло прелой листвой, мокрой корой и той особенной, ни с чем не сравнимой свежестью, которая бывает только после долгого дождя, когда природа, умывшись, замирает в ожидании первого заморозка.       — О-хо-хо, — крякнул Бругор, высовывая нос из-под капюшона и принюхиваясь. — Миром запахло. Смотри-ка, Олюква, солнышко играет. Олюква привстала, натянула плед до ушей и подставила лицо к маленькому окошку под редкие, но такие ласковые теперь лучи. Вдалеке, за мокрыми полями и перелесками, уже угадывались очертания города. Аквария приближалась — медленно, но неумолимо, как приближается рассвет после долгой ночи. Город проступал из серой дымки постепенно, словно проявление на старом холсте: сначала неясные очертания стен, потом — шпили башен, черепица которых блестела от недавнего дождя, отражая робкие солнечные лучи.       — Ого, — выдохнула Олюква, рассматривая через маленькое окошко, из которого дул холодный ветер. Плед сполз с одного плеча, она быстро поправила его, заворожённо глядя на открывшееся зрелище. — Бругор, смотрите! Это оно? Это Аквария? Боргун прищурился, вглядываясь вдаль из-под густых бровей. На его обветренном лице появилось подобие улыбки.       — Она самая, девонька. Аквария-красавица. Видишь вон те башни? — он махнул рукой в сторону города. — Это маяки. Днём они просто стоят, а ночью зажигают огни, чтобы корабли в порт заходили. А вон там, левее, — это главный вход. От него улица ведёт прямиком к большому базару. Столько всего диковинного можно закупить.       — А жемчуг там продают? — выпалила Олюква и тут же смутилась своей непосредственности. Бругор хрипло рассмеялся, и его смех раскатился над мокрой дорогой, спугнув стайку птиц, копошившихся в придорожных кустах.       — Продают, как не продавать. Только смотри за кошельком — разорят в два счёта. Акварианцы народ хитрый, торговый. Улыбаются тебе, а сами прикидывают, сколько с тебя можно содрать лишнего. В этот момент мимо них, взметая фонтаны грязи из последней, особо глубокой лужи, промчались Гермес и Арес. Они неслись наперегонки, и было непонятно, кто из них сейчас лидирует. Гермес, более длинноногий, вырвался вперёд, но Арес, компенсируя недостаток скорости хитростью, внезапно вильнул в сторону и попытался подсечь брата плечом. Оба пса с громким тявканьем покатились кубарем по мокрым листьям, подняв тучу брызг и прелой листвы.       — Ох, баловники, — покачал головой Бругор. — Всю дорогу мне своими игрищами глаза мозолят. Но молодцы, весело им. А это хорошо, когда кому-то весело в такую хмурь. Олюква улыбнулась, наблюдая за собаками. Те, отряхнувшись (и заодно обрызгав проезжающую мимо телегу), снова пустились вскачь, теперь уже к голове обоза, где маячили фигуры Владымира и Владлины. Всадники к этому времени уже придержали лошадей, ожидая, пока подтянется остальной обоз. Владлина поправила капюшон, вглядываясь в приближающиеся стены.       — Красиво, — тихо сказала она, и в её голосе послышалось что-то похожее на благоговение. — Даже после дождя. А представляешь, как здесь солнечным днём? Владымир, прищурившись, окинул взглядом открывающуюся панораму. Город действительно был прекрасен. Даже издалека было видно, как продуманно он выстроен: мощные стены из светлого камня, уходящие прямо в воду, широкие каналы, врезающиеся в городскую черту, мосты, перекинутые через них, словно каменные кружева. А над всем этим великолепием возвышались те самые башни-маяки, увенчанные огромными чашами, в которых, должно быть, разводили огонь по ночам.       — Красиво, — согласился он, но тут же добавил с привычной усмешкой: — Жаль только, что мы не на экскурсию приехали. А по делу. Владлина толкнула брата локтем, но беззлобно, скорее для порядка.       — Ну и что? Дело делом, а посмотреть на красоту человеческую никому не запрещено. Сзади послышался приближающийся стук копыт и тяжёлое дыхание собак. Гермес и Арес, наконец добежав до головы отряда, с разбегу принялись носиться вокруг лошадей, заставляя их беспокойно перебирать ногами.       — Тихо, тихо, — осадил коня Владымир. — Нашли время для игрищ. Но собаки, казалось, не слушали никаких уговоров. Они чувствовали приближение чего-то нового, неизведанного, и их возбуждение передавалось даже самым хмурым возницам. Колёса телег скрипели, лошади фыркали, собаки лаяли, люди переговаривались — и весь этот шум, вся эта разноголосица жизни врезалась в тишину уходящей осени, разрывая её на тысячи осколков. Обоз, словно огромный, неуклюжий, но живой организм, подползал всё ближе к городу.       — Внимание, — голос Каэл'тура, усиленный магией или просто привычкой командовать, прокатился над обозом. — Заранее приготовленный лагерь должен быть рядом. Слушайте внимательно обстановку. Держимся вместе.       — Скоро будем, — повторил кто-то в обозе, и эти слова понеслись дальше, от телеги к телеге, от всадника к всаднику, как эстафета надежды.       — Ар, а, ар! Звук разорвал лёгкие шорохи и тишину сырого воздуха, резкий, гортанный, похожий на крик хищной птицы, но с непривычными, чужими нотками. Каэл'тур и Владымир, ехавшие в голове обоза, одновременно дёрнулись, насторожившись. Владымир, не оборачиваясь, вскинул сжатый кулак над головой — условный знак, понятный каждому в дружине. Другие кулаки взметнулись вдоль обоза — дозорные передавали команду дальше, каждый отвечал за свой участок. Люди замерли, вглядываясь в мокрые кусты, в перелески, в подёрнутые дымкой поля. Никто не шевелился. Даже собаки, почувствовав напряжение, застыли на месте, лишь уши их настороженно вращались, ловя каждый звук. Владымир и Каэл'тур медленно поворачивали головы, сканируя местность. Дорога здесь делала плавный изгиб, огибая небольшой холм, поросший кустарником. Справа тянулось поле с остатками неубранной капусты, слева — редкий лесок, мокрый и поникший. И вдруг... Тень мелькнула сверху. Стремительная, почти неуловимая. Кто-то, скрывавшийся в ветвях старого дуба, нависавшего над дорогой, бесшумно сорвался вниз и приземлился ровно перед всадниками. Тяжёлый шлепок — и фигура в тёмном, мокром плаще замерла на миг, присев на одно колено, утопая в грязи и листве. Лошади всхрапнули, попятились, но Владымир и Каэл'тур удержали их, не сводя глаз с незнакомки. А в том, что это женщина, сомнений не осталось, когда она медленно, с изяществом дикой кошки, поднялась с колен. Высокая. Очень высокая. Может, выше Эльдаров. Тонкая, гибкая, словно тростинка, но в этой худобе чувствовалась не хрупкость, а стальная, пружинистая сила. Она подняла голову. Лицо скрывала плотная ткань — обтягивающий платок, оставляющий открытыми только глаза. И эти глаза... Острые, раскосые, с приподнятыми к вискам уголками, они смотрели на всадников с холодным спокойствием и в то же время с каким-то внутренним, глубоко запрятанным огнём.       — О, Мориэнта! — голос Каэл'тура прозвучал с такой неподдельной, почти мальчишеской радостью, что Владымир удивлённо покосился на него. Всё напряжение, все ожидание опасности мгновенно схлынули с его лица, уступив место спокойствию. Девушка-эльфийка медленно, с церемонной грацией, опустила платок, открывая лицо. Оно было прекрасным той особенной, острой красотой, которая свойственна Кхазадам: точеные скулы, тонкий нос с горбинкой, чуть заострённые уши, выглядывающие из-под светлых, влажных волос, собранных в сложную косу. Кожа её казалась фарфоровой на фоне серого, унылого пейзажа.       — Мой Лорд, — произнесла она, и голос её оказался низким, грудным, с едва уловимым певучим акцентом. Она склонилась в поклоне — не женском, с приседанием, а в том глубоком, уважительном поклоне, которым мужчины приветствуют старших по званию. — Мы ждали вас все эти дни. Идёмте за мной. К лагерю, мой Лорд. Каэл'тур кивнул, всё ещё улыбаясь, и обернулся к Владымиру:       — Знакомься, Мориэнта. Моя правая рука... ну, или левая, смотря по обстоятельствам. Мы знакомы с давних времён. — Он снова перевёл взгляд на эльфийку. — Мориэнта, как ситуация в городе? Морнэмир отправлял отчёты, но в них много пробелов. Эльфийка сделала несколько шагов вперёд, жестом приглашая следовать за ней.       — Ситуация изменилась, мой Лорд. В городе неспокойно. Акварианцы насторожены с чужеземцами. Мало что говорят. — Она повела рукой в сторону, куда-то в обход основной дороги. — Я проведу. Дорога скрытая, никто не заметит. Каэл'тур на мгновение задумался, поглаживая подбородок, затем решительно кивнул:       — Веди. Мориэнта вновь склонила голову, ловко, без единого всплеска, перешагнула через лужу и направилась в сторону, противоположную главной дороге к городу. Её шаги были бесшумны, плащ почти не шелестел, и казалось, что она не идёт по грязи, а парит над ней. Владымир подал знак обозу. Кулак взметнулся вновь, на этот раз описывая круг — сигнал следовать за ведущим. Обоз, скрипнув, тронулся с места, сворачивая с наезженной дороги на едва заметную тропу, убегающую в мокрый, посеревший лес. Проехав ещё с полчаса по едва заметной тропе, обоз углубился в лес, где сырость и промозглость осени чувствовались иначе — здесь пахло прелой хвоей, мхом и грибами. Деревья смыкали кроны над головой, создавая живой полог, сквозь который редкие капли всё ещё падали на путников, но уже не так настойчиво, как на открытой местности. Мориэнта шла впереди, и её движения завораживали своей текучестью. Она не просто ступала по земле — она читала её, чувствовала каждый камень, каждую корягу, обходя их с безошибочной грацией горной кошки. Для неё, рождённой в высокогорьях, где воздух разрежен, а ветра пронизывают до костей, эта осенняя слякоть была не более чем лёгким неудобством. Холод, от которого кутались люди, для Мориэнты был привычным спутником жизни. Её плащ, хоть и мокрый снаружи, скрывал под собой тёплую, но лёгкую одежду из горного меха, не стесняющую движений, но надёжно хранящую тепло. Каэл'тур ехал сразу за ней, не сводя с кхазадки задумчивого взгляда. Они были знакомы так давно, что он уже и не помнил того дня, когда впервые встретил эту остроглазую женщину с лицом, выточенным из горного хрусталя. Сколько повидали, сколько опасностей они разделили на двоих — и всё же для большинства его людей Мориэнта оставалась загадкой. Никто не знал, кто её род, какие тайны хранит её молчаливая душа. Каэл'тур знал, но молчал. Это было не его тайной, чтобы делить её с другими.       — Последнее время на морских берегах стали происходить нападения, — голос Мориэнты звучал приглушённо, но чётко, разносясь в сыром воздухе. Она говорила, не оборачиваясь, но каждое слово долетало до слушателей, будто ветер специально доносил их до ушей. — От морских тварей. Многие думали, что это акулы или ещё кто-то из крупных хищников. Рыбаки боятся выходить в море, торговые суда нанимали охрану, но нападения продолжались. Владымир с Каэл'туром переглянулись. В их взглядах читалось одинаковое напряжение — морские твари были опасны, но не настолько, чтобы парализовать жизнь целого приморского города. Здесь крылось что-то иное.       — Но недавно, — Мориэнта слегка повернула голову, и её острый глаз блеснул из-под капюшона, — один из рыбаков выжил. Он доплыл до берега, с ранениями, с перепуганными глазами. Он рассказал, что успел увидеть перед тем, как сойти с ума. Она продолжала идти, провожая обоз. Тишина повисла в лесу такая плотная, что было слышно, как падают капли с намокших веток. Мориэнта медленно, с глубокой тревогой сказала:       — Морские девы. — Голос эльфийки упал до шёпота, но этот шёпот услышали все. Владымир нахмурился, переглянувшись с сестрой, которая подъехала ближе, услышав разговор. Каэл'тур сильнее сжал поводья, и его лицо стало жёстче, словно высеченное из камня.       — Морские девы, — повторил он задумчиво. — Не нападают на людей просто так. Они всегда держались подальше от берегов. Мориэнта пожала плечом — изящное, едва уловимое движение.       — Акварианцы в панике. Торговля замерла, рыбаки отказываются выходить в море, порт почти опустел. Городские старейшины собирают совет, но пока без толку. Одни хотят нанять охотников на нечисть, другие — отправить послов к девам с предложением мира. Третьи... — она помедлила, — третьи шепчутся, что это кара Багисерцев за грехи человеческие.       — Чушь, — отрезал Каэл'тур, и в его голосе прозвучала сталь. — Багисерцы давно их покинули, а они как идиоты продолжают веровать в них. Он обернулся к обозу, к своим людям, которые шли за ним.       — Усилить бдительность. Морок, — окликнул он молчаливого спутника, — усиль барьер вокруг лагеря, когда доберёмся. Владымир, проследи, чтобы повозки поставили кругом, как в старой доброй традиции. Женщин — в центр лагеря. Ночью выставляем двойные караулы. Приказ разлетелся по движущемуся обозу. Колёса скрипели по мокрой земле, лошади всхрапывали, чувствуя напряжение седоков. Мориэнта шла впереди широкими шагами, чуть отдалившись, и Каэл'тур, пришпорив коня, поравнялся с ней.       — Ты сама-то что думаешь? — тихо спросил он, чтобы никто не слышал. — Ты знаешь море лучше многих. Мориэнта молчала долго, так долго, что Каэл'тур уже решил, что не дождётся ответа. Но наконец она заговорила, и в её голосе послышались нотки, которых он раньше не слышал — нотки сомнения.       — Я не знаю, Каэл'тур... — она прижала руку к груди, туда, где под одеждой билось её сердце. — Я что-то чувствую... очень опасное. Такое, чего уже тысячу лет не должно быть в этих водах. Каэл'тур нахмурился.       — Древняя магия? Мориэнта покачала головой, и капли с её капюшона брызнули в стороны.       — Пока не уверена, я ничего не скажу. Но будь готов ко всему. Она ускорила шаг, уходя вперёд, оставляя Каэл'тура наедине с его мыслями. Лес расступился внезапно, словно нехотя, открывая взгляду пустошь, изрытую старыми разработками. Старая каменоломня встретила путников тишиной и запахом сырого камня. Серые, поросшие мхом скалы вздымались неровными стенами, а внизу, в естественной котловине, виднелись следы недавнего пребывания — аккуратно сложенные поленницы дров, несколько палаток, затухший костёр. Мориэнта остановилась у невидимой глазу границы, подняв руку. Обоз замер за её спиной.       — Дальше не ходите, — предупредила она. — Здесь поставлен барьер. Сейчас я его открою. Она шагнула вперёд, и воздух перед ней задрожал, словно нагретый летним солнцем, хотя вокруг стояла осенняя стылость. Кхазадка вытянула руку, и на её ладони вспыхнуло бледное свечение. Она что-то прошептала — слова на древнем наречии, которого никто из присутствующих не понял, — и дрожь усилилась, превратившись в едва заметное марево, а затем и вовсе расступилась, открывая проход.       — Заезжайте. Быстро, — скомандовала Мориэнта. — Барьер долго держать открытым нельзя. Первые телеги нырнули в проход, и Олюква, высунувшая нос из повозки, почувствовала странное покалывание на коже, когда пересекала невидимую грань. Мгновение — и воздух стал другим. Теплее. Суше. Исчез пронизывающий ветер, исчезла промозглая сырость, будто их накрыло невидимым тёплым куполом.       — Ого, — выдохнула она, оглядываясь. — А как это работает? Бругор, правивший повозкой, хмыкнул:       — Магия, девонька. Эльфийская работа. Держит тепло, не пропускает лишний шум, а главное — скрывает от чужих глаз. Снаружи эта каменоломня кажется пустой и заброшенной. А внутри — вон оно как. Действительно, внутри барьера кипела жизнь. Когда последняя повозка въехала в котловину, Мориэнта опустила руку, и марево позади сомкнулось, вновь становясь невидимым. Из-под навесов уже выбегали люди — те, кто прибыл раньше и успел обустроиться. Они помогали распрягать лошадей, разгружать телеги, указывали места для палаток и повозок. Каэл'тур спрыгнул с коня и подошёл к Морнэмиру, который стоял чуть поодаль, наблюдая за прибывшими.       — Хорошее место, — одобрительно кивнул он. — Давно его обустроили?       — Три дня назад, — ответил эльф с поклоном, встречая Каэл'тура. — Как только получили твою весточку, я выслал вперёд разведчиков. Они нашли эту каменоломню и подготовили всё необходимое. Барьер поставили вчера, когда поняли, что в городе неспокойно.       — Молодцы, — Каэл'тур положил руку ему на плечо, и в этом жесте чувствовалась давняя привычка. — Распорядись, чтобы всех накормили горячим. Люди промёрзли за дорогу вместе с сильванцами. Морнэмир кивнул и бесшумно скользнул к походной кухне, где уже разводили огонь под большим котлом. Владымир и Владлина спешились, разминая затёкшие ноги. Владлина с любопытством оглядывалась по сторонам, отмечая продуманность лагеря: повозки уже ставили в круг, как приказал Каэл'тур, в центре горело несколько костров, давая тепло и свет, а по периметру, у самого барьера, стояли часовые, всматривающиеся в мутную пелену за границей купола.       — Хорошо тут, — заметила Владлина. — Тепло, сухо. Даже не верится, что снаружи дождь и слякоть. Олюкву тем временем Бругор аккуратно снял с повозки и поставил на утрамбованную землю. Она поёжилась — не от холода, а от непривычки к твёрдой почве после долгой тряски в фургоне. Гермес и Арес, вбежавшие в лагерь следом, тут же принялись обнюхивать каждый угол, знакомиться с новыми запахами.       — Олюква, иди к костру, — позвала Владлина, заметив растерянность сильванки. — Согреешься, поешь горячего. Мы тут все свои, не бойся. Олюква благодарно кивнула и направилась к ближайшему костру, где уже хлопотали двое мужчин, помешивая в котле что-то ароматное. Пахло так вкусно, что у неё свело скулы. Каэл'тур, убедившись, что размещение идёт по плану, собрал вокруг себя командиров: Владымира, Морнэмира и подошедшего Морока, который наконец вышел из своего оцепенения и теперь внимательно слушал.       — Итак, — начал Каэл'тур, понизив голос. — Мориэнта уже рассказала о нападениях в городе. Для нас это не входило в план. Надо сначала разобраться с девами, а потом действовать. Что нам известно о городе? Морнэмир принес карту плана города, обвёл взглядом собравшихся, задержался на Мороке, словно оценивая его готовность, и заговорил:       — Начну с главного. — Он положил карту на импровизированный стол из ящиков и развернул её. — Аквария обнесена очень широкими и плотными каменными стенами. Пробиться сквозь них будет непросто. Взобраться есть возможность, но проблема будет с часовыми, которые носят луки и стрелы. Между башнями расположены корзины с запасами стрел, словно они всегда готовы к осаде. Кроме этого, все городские улицы вымощены камнем, а на некоторых из них для посторонних глаз скрыты руны-взрыватели. — Он указал на данные руны на карте. — Кроме этого, в некоторых улицах и центре города есть решётки, под ними — канализация. — Он показал на кружки. — Это их входы. Чтобы войти, надо сверху схватить за кольца и потянуть. Они очень тяжёлые, мы проверили. Кроме этого, есть проход в Лазурный лес, постоянно открытый. В основном через него проходит поставка из леса. Переплыть через озеро опасно. На этих и этих башнях, — он показал на ближайшие башни к озеру, — есть маяки и постоянные часовые. Перебираться на лодках — идея отпадает, добираться вплавь очень долго. Если как-то вести войско, то надо часть наших оставить в городе к данному дню или воспользоваться канализацией. Все слушали доклад, внимательно рассматривая каждую чёрточку и значок как следует. Владымир положил палец в сторону моря:       — А если спрятаться у берегов?       — Есть такая возможность, но по ночам бродят сторожевые, если с моря кто-то нападёт, и так же маяки светят. — ответил Морнэмир. — Я послал одного из своих разведчиков к побережью. Он видел несколько дорожек по этому берегу, сделанных из камня. Когда вода опускалась, проглядывали решётки, возможно связанные с канализацией. Тишина повисла над картой, нарушаемая лишь потрескиванием дров от ближайшего костра.       — Значит, — медленно проговорил Каэл'тур, — город оснащён от нападений. Словно готовились для нас столько лет. — Он сложил руки на груди, рассматривая карту. — Надо будет отправить в город других разведчиков из прибывшей группы, чтобы они рассмотрели данные люки в канализацию. Может, успеем по берегу прогуляться, чтобы узнать, на какой высоте решётки. Может, получится проплыть.       — Нет шансов, — поднял взгляд Морнэмир. — Чтобы доплыть до данного берега, надо быть очень глубоко под водой и придётся долго добираться вплавь. Волны бьют очень сильно. Владымир тоже сложил руки на груди.       — Должна быть лазейка, чтобы попасть туда. — Он внимательно рассматривал карту.       — Сначала — разведка. Утром каждый из нас и других групп пойдёт в город выполнять данные указания. Нужно узнать, из чего и как сделаны люки, сколько их и точное место, где они расположены, чтобы во время осады всё прошло тихо. Рассмотрим данный берег хоть как-нибудь. Всё поняли? Командиры закивали, принимая приказы.       — А что с главной целью города? — спросила Владлина, подошедшая к командирам и услышавшая часть разговора. — Мы же пришли за механизмами, за идеями. Если мы атакуем город, разве не потеряем часть таких потенциальных кадров? Каэл'тур задумчиво посмотрел на мерцающую границу барьера, за которой угадывался серый, мокрый лес.       — Завтра присмотримся к таким, — сказал он твёрдо. — А потом будет нападение. И в придачу золото в дружину. — усмехнулся Каэл'тур, и остальные поддержали его. Олюква, сидевшая у костра и гревшая руки над огнём, слушала этот разговор краем уха. Сердце её колотилось где-то у горла. Завоевание целого города, и такого сложного...       — Не бойся, девонька, — прогудел над ухом Бругор, подсевший рядом с огромной кружкой дымящегося отвара. — Мы тут все бывалые. И Каэл'тур не из тех, кто проигрывает. Прорвёмся. Олюква подняла на боргуна благодарные глаза и кивнула. За спиной, за барьером, оставалась промозглая осень с её дождями и холодом. Впереди — неизвестность, от которой захватывало дух. А здесь, у костра, в кругу этих странных, разных, но таких живых людей, ей вдруг стало тепло и почти спокойно. Пока обоз размещался, а люди разводили костры и ставили палатки, Каэл'тур незаметно отлучился в сторону одного из навесов, где уже который час горел яркий свет магических светильников. Там расположились те, кто прибыл раньше — мастера и ремесленники, которых Морнэмир привёл сюда заранее. Среди них были ткачи, кожевенники и, что важнее всего, портнихи.       — Герда! — окликнул Каэл'тур низкорослую коренастую фигуру, склонившуюся над раскроенной тканью. — Есть разговор. Боргунха подняла голову, и её цепкие, умные глаза уставились на командира. Герда была известна во всём обозе своим мастерством — и своим суровым нравом. Никто не смел перечить ей, когда речь заходила о шитье.       — Чего тебе, Каэл'тур? — проворчала она, но в её голосе слышалось уважение. — Если опять с дырявыми штанами пришёл, так я тебе в прошлый раз говорила — бережнее надо быть, а не по кустам лазить. Каэл'тур усмехнулся, но тут же посерьёзнел:       — Не о моих штанах речь, Герда. О сильванцах. У нас в обозе двадцать четыре мужчины-сильванца и девушка. Моя леди. Им нужна тёплая одежда. Справишься? Герда прищурилась, оценивающе оглядывая командира.       — Сильванцы, говоришь? — она хмыкнула. — Лесной народ. Крепкая кость, длинные руки, кожа нежная. Обычная одежда на них болтаться будет как на огороде пугало. Тут снимать мерки надо, и очень тщательно. А они согласны?       — Согласны, — кивнул Каэл'тур. — Им самим холодно в их тряпках. Герда отложила ткань и решительно направилась к выходу из-под навеса:       — Веди. Посмотрим на твоих лесных гостей. Мужчины-сильванцы, худощавые, с осторожными движениями лесных зверей, уже ждали у костра. Они заметно нервничали, когда Герда бесцеремонно ощупала их плечи, спины, измерила длину рук какими-то лоскутками ткани, прикладывая и помечая угольком. Но спорить не смели — холод давал о себе знать, а доверие к Каэл'туру перевешивало страх перед чужими людьми.       — Ну, эти ладно, — буркнула Герда, закончив с мужчинами. — С ними просто. А где девушка?       — Олюква, подойди, пожалуйста, — позвал Каэл'тур. Олюква, сидевшая у костра и гревшая руки, вздрогнула. Сердце её ухнуло куда-то вниз. Она медленно поднялась и, словно приговорённая, подошла к суровой боргунхе. Герда окинула её острым взглядом с головы до ног. Олюква поёжилась под этим взглядом, чувствуя себя букашкой под увеличительным стеклом.       — Хороша, — неожиданно мягко сказала Герда. — Тонкая работа. Такую фигуру одеть надо с умом, чтобы и тепло, и красиво, и статус виден. Пойдём, девочка, под навес. Там разденемся, мерки снимем как положено.       — Р-разденемся? — голос Олюквы дрогнул.       — А ты как думала? — Герда упёрла руки в боки. — Я тебе одежду на глаз шить буду? Чтобы потом рукава до пола висели или в плечах жали? Не боись, там бабы только наши. Никто не увидит, не засмеёт. Пошли. Олюква бросила отчаянный взгляд на Каэл'тура, но тот лишь ободряюще кивнул. Делать нечего. Она поплелась за Гердой под навес, чувствуя, как щёки заливает краска стыда. Под навесом её уже ждали две женщины — человечка и эльфийка, обе с сантиметровыми лентами на шеях и полными сосредоточенности лицами. В углу стояла ширма, за которой Олюкве предложили раздеться.       — Туда иди, раздевайся, — сказала Герда, указывая на ширму. — Скажи, как готова будешь. Спрятавшись за ширмой, Олюква стала расстёгивать пуговицы на выданной человеческой одежде, казавшейся ей сложной из-за трясущихся пальцев. Она слышала за спиной негромкий разговор женщин, их деловые интонации, и это немного успокаивало — они не смеялись, не перешёптывались, просто работали. Скинув последнюю вещь, Олюква быстро прикрыла грудь ладонями, словно это была её единственная защита.       — Я готова, — сказала она, и голос её прозвучал жалобно даже для неё самой. Женщины вошли за ширму, подошли к ней с двух сторон. Олюква зажмурилась, когда прохладные руки коснулись её плеча.       — Стоять ровно, девочка, — скомандовала Герда. — Дышать ровно. Это не больно и не страшно. Просто работа. И работа началась. Ленты сантиметров обвивали её талию, грудь, бёдра. Женщины переговаривались между собой, записывая цифры на бумажку, советовались, сколько прибавить на швы, какой материал взять для подкладки, каким цветом отделать ворот. Олюква стояла, как статуя, стараясь не дышать и не шевелиться. Ей было холодно, стыдно и неуютно, но где-то глубоко внутри теплилась благодарность к этим женщинам, которые относились к ней не как к диковинке. Наконец, когда ей показалось, что прошла вечность, Герда удовлетворённо крякнула и отошла, разглядывая исписанный листок.       — Готово. Одевайся, девочка. Завтра к вечеру получишь первое платье, а утром — обычную комфортную одежду, сшитую под тебя. Чтоб тепло было, пока ожидаешь. Олюква чуть не расплакалась от облегчения. Она принялась натягивать свою старую одежду с такой скоростью, словно за ней гнались. Пальцы всё ещё дрожали, но теперь уже не от холода, а от пережитого волнения. Когда она вышла из-за ширмы, запыхавшаяся, раскрасневшаяся, но полностью одетая, Герда уже обсуждала с Каэл'туром детали будущих нарядов. Герда размахивала руками, тыкала в свои записи, спорила о качестве ткани и фасоне. Каэл'тур слушал, кивал и согласно мычал, хотя было понятно, что в портняжном деле он понимает не больше Олюквы.       — Завтра к утру будет готово, — подвела итог Герда. — И не забудь про оплату, командир. Мои девки не за спасибо работают.       — Всё будет, — заверил Каэл'тур и, заметив Олюкву, расплылся в тёплой улыбке. Он подошёл к ней, положил руки на плечи и, прежде чем она успела что-то сказать, нежно поцеловал в лоб. Олюква замерла, чувствуя, как тепло разливается от места поцелуя по всему телу. Затем он поцеловал её в щёку — легко, по-отечески, но с такой заботой, что у неё защипало в глазах.       — Умница, — сказал он тихо. — Я знаю, как тебе было непросто. Но ты справилась. Завтра тебе подготовят первую тёплую одежду, и тогда... — он хитро прищурился, — тогда мы можем завтра пойти в город погулять. Хочешь? Она подняла на него глаза, в которых ещё блестели остатки смущения, но уже разгоралось любопытство.       — Правда? — выдохнула она. — Я... я пойду с тобой?       — Конечно, — кивнул Каэл'тур. — Ты теперь под моим покровительством, и одежда у тебя будет соответствующая. Олюква часто-часто закивала, боясь, что если откроет рот, то скажет какую-нибудь глупость или вообще разревётся от счастья.       — Вот и ладно, — Каэл'тур потрепал её по плечу. — А сейчас иди к палатке, грейся. Завтра трудный день. Она послушно побрела к палатке, на которую указал Каэл'тур, но на полпути обернулась. Каэл'тур уже разговаривал с Гердой, но, словно почувствовав её взгляд, поднял голову и подмигнул. Олюква улыбнулась в ответ и побежала к палатке, где её уже ждали Гермес и Арес и кровать. На следующее утро лагерь проснулся рано — с первыми лучами солнца, которое наконец-то выглянуло из-за туч, словно проверяя, как тут поживают путники. Воздух внутри барьера был свежим, но не холодным, магия эльфов делала своё дело, сохраняя тепло и уют даже в промозглую осень. Владлина продрала глаза с явным трудом. Спать хотелось неимоверно — вчерашнее путешествие и разговоры вымотали её сильнее, чем она думала. Но мысль о прогулке по Акварии гнала прочь остатки сна. Она представляла себе городские улочки, лавки с безделушками, может быть, даже тот самый жемчуг, о котором они говорили с братом. Надо только собраться побыстрее, пока Владымир не ушёл без неё. Она быстро натянула коричневые штаны — обтягивающие внизу, но свободные в бёдрах, чтобы не стесняли движений. Сверху — чёрная рубаха из мягкой ткани, которую она любила за удобство. Осталось только жилетку надеть, и можно...       — Твою же ж! Владлина замерла, замерев с жилеткой в руках. У входа в её палатку, заслоняя утренний свет, возвышалась знакомая фигура. Морок. В своей неизменной непроницаемой маске, скрывающей лицо, с чёрным вороном на плече, который буравил её маленькими бусинками глаз.       — Кар. Хорошо, что. Кар. одета. Кар. — прокаркал ворон, и Владлина машинально заткнула одно ухо, спасаясь от этого резкого, режущего слух звука. — Кар. Пора начинать урок. Кар.       — Что?! — выдохнула Владлина, чувствуя, как внутри закипает возмущение. — Ты издеваешься?! У меня пла... Она не договорила. Морок медленно поднял ладони, и этот жест оказался красноречивее любых слов. Владлина отшатнулась, инстинктивно делая шаг назад, но упёрлась спиной в центральный столб палатки. Сердце заколотилось где-то в горле.       — Нет, ты не посмеешь... — голос её дрогнул, выдавая страх. Она следила за его руками, как кролик за удавом, понимая, что это за инструмент, и не желая снова через это проходить.       — Кар. Выдели время. Кар. Чтобы понять. Кар. Потенциал. Кар. — настойчиво повторил ворон, словно переводя мысли хозяина. Морок опустил одну ладонь, а вторую протянул к ней — не угрожающе, а скорее приглашающе. Ладонь была открыта, словно он предлагал ей просто положить свою руку в его. Но этот жест почему-то напугал Владлину ещё сильнее, чем если бы он угрожал. Это было слишком... доверительно. Слишком близко. Она выскочила из палатки, едва не сбив Морока с ног. Ткань захлопнулась за спиной, и Владлина глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь.       — Давай скорее закончим! — выпалила она скороговоркой, не глядя на него. — Быстро. Прямо сейчас. И чтобы без фокусов! Морок опустил руку и молча пошёл за ней, как тень, как приговор, от которого не убежать. Ворон на его плече довольно каркнул и переступил с лапы на лапу. Владлина, стараясь не думать о том, что её ждёт, зашагала к окраине лагеря, подальше от любопытных глаз. Она чувствовала спиной его взгляд — тяжёлый, изучающий. И понимала: этот урок пережить придётся. Ради того, чтобы потом спокойно гулять по городу, рассматривать безделушки и искать жемчуг. Ради этого можно и потерпеть.       — Кар. Ты не туда. Кар. Идёшь. Кар. Ворон каркнул прямо над ухом, и Владлина дёрнулась так, словно её ужалили. Она уже ненавидела эту птицу — и её хозяина заодно. Лицо её скривилось в гримасе отвращения и нежелания, когда она поняла, что они идут совсем не в ту сторону, куда она рассчитывала.       — Кар. Это недалеко. Кар. — успокоил ворон, но его карканье действовало на нервы почище скрежета металла. Владлина резко развернулась, готовая высказать всё, что она думает об этом дурацком уроке, об этом дурацком месте и об этом дурацком вороне. Но слова застряли в горле, когда она увидела Морока. Он стоял неподвижно, как каменное изваяние, и его ладонь была протянута в сторону, указывая направление. Жест был спокойным, даже вежливым, но от этого почему-то становилось только хуже. Владлине захотелось сбежать прямо сейчас, бросить всё и рвануть в город, к брату, без этих жутких уроков с этим Мороком. Но она не сбежала. Потому что догадывалась, что будут применены иные меры. Протяжно вздохнув, она пошла в указанном направлении. Место и правда оказалось недалеко от лагеря — небольшая поляна, окружённая валунами, оставшимися от старых разработок. Здесь барьер был тоньше, чувствовалось лёгкое дуновение осеннего ветра, но магия всё ещё держала тепло. Морок остановился ровно в пяти шагах от неё и развернулся лицом. Даже через маску Владлина чувствовала его взгляд — тяжёлый, пронзительный, словно он видел её насквозь.       — Кар. Сформируем несколько. Кар. Шаров. Кар. — начал ворон, переступая с лапы на лапу. — Один пустой. Кар. Потом. Кар. Кря-кря. Кар. Внутри с магией. Кар. Ворон наклонил голову и издал звук, отдалённо напоминающий покашливание — видимо, прочищал горло перед следующим карканьем. Владлина тяжело вздохнула. Надо просто сделать это и покончить с этим поскорее. Она вытянула руки вперёд, сосредоточилась и начала формировать магический шар. Воздух перед её ладонями задрожал, сгустился, и через несколько секунд в воздухе повисла прозрачная сфера — пустая, как и просили, лишь слегка переливающаяся на утреннем свету. Морок поднял ладонь и направил её в сторону шара. В тот же миг Владлина почувствовала чужую магию — холодную, тягучую, она обволокла её сферу и начала давить, сжимать, пытаясь раздавить, лопнуть, уничтожить. Лицо её оставалось спокойным, даже расслабленным, но пальцы... пальцы зажили своей жизнью. Они шевелились, перебирали, словно плели невидимое кружево, словно играли с тончайшими нитями. Она не думала о том, что делает — тело само знало, как удержать шар, как распределить давление, как не дать чужой магии взять верх. Шар пульсировал, то сжимаясь, то расширяясь, но держался. Не лопался. Морок усилил натиск. Владлина почувствовала, как пот выступает на лбу, как мышцы рук начинают подрагивать от напряжения. Но пальцы продолжали своё таинственное движение, и шар... шар не сдавался. Ворон на плече Морока склонил голову набок, внимательно наблюдая за происходящим, и тихонько каркнул — то ли одобрительно, то ли удивлённо. Сложно было понять эту птицу. Морок опустил ладонь. Давление исчезло. Шар, оставшись без противодействия, ещё мгновение повисел в воздухе, а потом тихо рассеялся, не оставив и следа. Тишина повисла над поляной. Владлина опустила руки, чувствуя, как они дрожат от напряжения. Морок молча смотрел на неё. Даже через маску было понятно — он что-то оценивает, что-то взвешивает в своём безмолвном, непроницаемом сознании. Ворон кашлянул ещё раз и прокаркал:       — Кар. Неплохо. Кар. Для начала. Кар. Продолжим. Кар. Ворон каркнул, и Владлина выдохнула с облегчением. Почти закончили. Ещё чуть-чуть, и она сможет уйти, собраться и наконец-то отправиться в город, о котором мечтала всю дорогу. Но вместо того чтобы опустить руки, она снова подняла их. Без команды, без просьбы. Просто пальцы зачесались, зажили своей жизнью, требуя продолжения. Перед ней снова возник шар. Только теперь внутри него, в самой глубине, зажглось что-то. Крошечная искра, похожая на уголёк, тлеющий в золе костра. Искра росла, разгоралась, превращаясь в маленькую звезду — неровную, пульсирующую бледно-голубым светом. Владлина не думала, что делает. Руки сами водили вокруг шара, пальцы танцевали в воздухе, и шар послушно рос, менялся, подчиняясь этому безмолвному танцу. Звезда внутри него тоже менялась — сначала она была просто точкой, потом расправила лучи, превращаясь в настоящий кристалл с острыми гранями. Свечение от шара было неярким, приглушённым, но завораживающим — казалось, внутри пульсирует живое сердце. И вдруг — резко, без предупреждения — из шара вырвались острые концы. Как у звезды. Как у боевого сюрикена. Шар больше не был просто сферой — он стал чем-то иным, опасным, готовым защищаться или нападать. Владлина скорее ощутила, чем увидела. Чужая магия снова поползла к её творению, пытаясь обвить, изменить, подчинить. Но на этот раз Морок не атаковал — он пытался трансформировать. Превратить её звезду во что-то другое, перекроить, наложить свой отпечаток.       — Нет, — выдохнула Владлина сквозь зубы. Она стиснула челюсти так, что скулы заныли. Пот выступил на лбу новой волной, стекая по вискам. Она боролась. Боролась изо всех сил, чтобы сохранить свой шар, свою звезду, своё творение. Чтобы чужая воля не исказила то, что родилось из её пальцев. Но давление было слишком сильным. Шар дрогнул, сжался, лучи звезды втянулись обратно, и через мгновение на месте прекрасного творения остался лишь сгусток тумана — бесформенный, голубоватый, исчезнувший в воздухе. Морок поднял ладонь — жест, останавливающий всё. Довольно. Владлина сжала губы в тонкую линию. Глаза её сузились, и она подняла голову, вперив взгляд в чёрную бездну его маски. В отражении, в этом тёмном стекле, она увидела себя — раскрасневшуюся, потную, с бешено горящими глазами.       — Что дальше? — спросила она. Голос прозвучал хрипло, но твёрдо. Морок не ответил. Медленно, очень медленно он опустил руку и скрестил их на груди — жест, который мог означать что угодно: от одобрения до разочарования. Тишина затягивалась, становилась невыносимой, звенящей. А потом перед лицом Владлины возник шар. Он появился из ниоткуда — просто материализовался в воздухе, размером с её ладонь. Чёрный. Не просто тёмный, а абсолютно, непроницаемо чёрный, как сама бездна. И вокруг этой черноты пульсировало свечение — зелёное, болезненное, ядовитое, как свет гнилушек в болоте.       — Кар. Сделай теперь то же самое. Кар. — каркнул ворон, и в его голосе послышалось почти злорадство. — С моим. Кар. Владлина смотрела на чёрный шар и чувствовала, как от него веет холодом. Чужеродным. Опасным. Она подняла руки. Пальцы дрогнули, но не от страха — от предвкушения.       — Ладно, — выдохнула она. И её пальцы снова начали свой танец. Она чувствовала, как её магия касалась магии Морока. Это было странное, почти интимное ощущение — словно она прикасалась к чему-то живому, но совершенно иному. Его магия была холодной. Не просто прохладной — ледяной, как вода в горных ручьях, как дыхание зимы, проникающее под кожу. Владлина никогда не чувствовала ничего подобного. Её собственная магия была тоже холодной, но не до такой степени. Но ей нужно было, чтобы его шар лопнул. Разрушился под её натиском. Она давила, вкладывая всё, что у неё было. Но его магия была крепче. Она не поддавалась, не трещала по швам, не желала уступать. Каждая атака Владлины разбивалась о ледяную стену, не причиняя вреда. Она сглатывала снова и снова — рот наполнялся слюной, как всегда бывало от перенапряжения. Пот заливал глаза, ресницы слиплись, и каждый раз, когда она моргала, едкая влага раздражала кожу, заставляя щипать глаза. Но Владлина не останавливалась. Она чувствовала, что на пределе. Что ещё немного — и она упадёт без сил. Но признать поражение? Перед этим молчаливым типом в маске? Ни за что. Она продолжала давить, хотя руки уже дрожали, а в висках стучало так, будто там поселилась целая стая воронов — противных. И вдруг, сквозь пелену усталости и отчаяния, в голове всплыли слова Каэл'тура.       «Ты выплеснула всю силу за раз, не рассчитав удар. Надо было бить точечно, а не площадью». Не площадью. Владлина выдохнула, заставляя себя успокоиться. Она чуть ослабила напор — не прекратила атаку совсем, но уменьшила давление, освобождая часть сознания для другого. Для изучения. Её магия, послушная новой команде, перестала бить в несколько точек и начала обволакивать шар, ощупывать, исследовать. Искать. И она нашла. Сначала Владлина подумала, что ей показалось. Но нет — там, в идеальной на первый взгляд тёмной сфере, прятались трещины. Не физические — магические. Микроскопические разломы в структуре, незаметные для беглого взгляда. Их было несколько, и они расходились тонкой паутиной, словно шар когда-то уже подвергался атаке и восстановился, но не до конца. Владлина улыбнулась уголками губ. Она собрала остатки сил и направила магию не на шар в целом, а в эти трещины. Тонко, точно, как иглу в ткань. Давление пошло по разломам, расширяя их, углубляя. Шар Морока дрогнул. По его поверхности побежала рябь, словно по воде от брошенного камня. Трещины поползли быстрее, расходясь во все стороны, соединяясь друг с другом. И он лопнул. Без звука. Без вспышки. Просто исчез, рассыпался в тумане, который тут же растаял в воздухе, не оставив и следа. Владлина смотрела на пустое место перед собой и не верила своим глазам. Она смогла. Улыбка расползлась по её лицу — широкая, искренняя, счастливая. Усталость отступила на второй план, уступив место чистому, ничем не замутнённому торжеству.       — Кар. Молодец. Кар. — каркнул ворон, и в этот раз его голос не раздражал. Он даже захлопал крыльями, словно аплодируя. Владлина почувствовала, как от этой похвалы внутри разливается приятное тепло. Улыбка стала удовлетворённой, почти самодовольной. Но тут же — вспышка осознания, перед кем она стоит — и радость схлынула, уступив место настороженности. Она снова стала серьёзной, спрятав эмоции под маску спокойствия. Морок, кажется, даже не шелохнулся за всё это время. Стоял, как каменное изваяние, скрестив руки на груди.       — Кар. Надо будет. Кар. Помедитировать. Кар. — снова заговорил ворон. — Проверить твои. Кар. Потоки. Кар.       — Проверить? — нахмурилась Владлина, не понимая, к чему он клонит. — Зачем?       — Кар. Твоя усталость. Кар. Вызвана. Кар. Вмешательством. Кар. — объяснил ворон, склонив голову набок. Владлина открыла рот, чтобы спросить, каким ещё вмешательством, что это значит и почему он не может говорить нормально, как все люди. Но передумала. Спросить — значит задержаться. А ей хотелось только одного: добраться до города. Но если надо медитировать...       — Ладно. Давай, — выдохнула она, собираясь уже плюхнуться прямо на мокрую осеннюю землю. Но не успела. Морок молниеносно, почти незаметно для глаза, схватил её за руку. Его хватка была неожиданно крепкой, но не болезненной — скорее предупреждающей.       — Кар. Вернёмся. Кар. И сядешь. Кар. — каркнул ворон, и в его голосе послышались назидательные нотки.       — Э-э-э... хорошо, — растерянно протянула Владлина, косясь на его руку. — А сколько это времени займёт? — Кар. Зависит от. Кар. Потоков. Кар. Ворон замолчал, и Владлина поняла: значит, долго. Скорее всего, очень долго. Весь день, а то и больше. Она опечалилась. Город отодвигался куда-то далеко-далеко, в туманную дымку несбыточных мечт. Вместо прогулки по Акварии, вместо жемчужин и безделушек, вместо тёплой компании брата — сидеть и медитировать под присмотром этого молчаливого типа. Олюква открыла глаза медленно, с трудом продираясь сквозь пелену сна. Первое, что она смогла разглядеть — это кожа. Тёплая, смуглая, идеально чистая. Она лежала на чьей-то груди. На груди Каэл'тура. Сознание включилось мгновенно, как от удара молнии. Олюква молниеносно села, отпрянув так резко, что едва не свалилась с широкой кровати. Сердце колотилось где-то в горле, щёки залила предательская краска. Воспоминания возвращались обрывками. Вчера он разговаривал с командующими. Она слышала их разговор, потом пришла в палатку, искупалась, переоделась в ночнушку... и уснула. Просто взяла и уснула. А сейчас она здесь. С ним. На одной постели. Обнималась. Олюква прижала ладони к пылающим щекам и зажмурилась. Багисерцы, какой позор. Что он теперь подумает? Что она наглая, бесстыжая девица, которая...       — Ты сегодня сильно мёрзла. Голос раздался так неожиданно, что Олюква дёрнулась всем телом. Она распахнула глаза и повернула голову. Каэл'тур лежал рядом, всё ещё с закрытыми глазами, но на его губах играла лёгкая улыбка. Он потянулся — лениво, по-кошачьи, и Олюква вдруг заметила, какой он... другой без одежды. Широкие плечи, крепкие руки... Она поспешно отвела взгляд, уставившись в стену палатки.       — Олюква, — перестал тянуться и повернулся на бок, положив руку на подушку и оперев голову на ладонь, голос Каэл'тура стал мягче, — ты не стесняйся, говори, что тебе холодно.       — Я мёрзла? — переспросила Олюква, пытаясь собрать мысли в кучу.       — Да, — кивнул Каэл'тур. — И очень сильно. Ты клубочком сжалась и зубами стучала. Я думал, ты разбудишь весь лагерь этим стуком.       — Неправда, — выдохнула Олюква, чувствуя, как щёки заливаются новым румянцем.       — Мурашки видны, — он показал свободной ладонью, проведя по воздуху. — Вот здесь. И здесь. Олюква послушно уставилась на свои руки, потом на плечи. Никаких мурашек она не видела. Кожа как кожа.       — Ничего там нет, — пробормотала она. Каэл'тур усмехнулся и вдруг одним движением сдёрнул с себя одеяло. Олюква замерла, не зная, куда смотреть. Она не видела его раньше без верхней части одежды. Ни разу. А теперь перед ней была грудь — широкая, с тёмными дорожками волос, уходящими вниз, под край штанов. Мускулы перекатывались под кожей при каждом движении, и Олюква поймала себя на том, что не может отвести взгляд.       — Видишь? — Каэл'тур указал куда-то в область плеча. — Следы от твоих рук. Ты вцепилась в меня мёртвой хваткой, когда я пытался укрыть тебя потеплее. Пришлось остаться, чтобы не разбудить. Олюква проследила за его жестом и действительно увидела на его плече слабые красноватые полосы — следы от её пальцев. Она в ужасе подняла глаза на Каэл'тура.       — Я... я тебя поцарапала? — голос её дрогнул. — Прости, я не хотела...       — Глупая, — перебил он, и в его голосе не было ни капли обиды. Только тепло и забота. — Ты замёрзла. Спала. Ты не контролировала себя. Я же говорил — если чувствуешь дискомфорт, говори. А ты молчала и мёрзла. Олюква опустила голову, чувствуя, как к глазам подступают слёзы — то ли от стыда, то ли от нежности, с которой он говорил.       — Я не хотела тебя беспокоить, — прошептала она. — Ты и так столько делаешь для меня. Для всех нас. Каэл'тур вздохнул и сел, оказавшись совсем близко. Он протянул руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулся её подбородка, приподнимая лицо, чтобы заглянуть в глаза.       — Олюква, — сказал он серьёзно, без тени улыбки. — Ты теперь под моей защитой. Это не просто слова. Если тебе холодно — ты должна сказать. Если страшно — сказать. Если больно — сказать. Ты поняла? Она смотрела в его глаза — тёплые, почти золотые в утреннем свете, проникающем сквозь ткань палатки — и не могла вымолвить ни слова. Только кивнула.       — Хорошо, — улыбнулся он и отпустил её подбородок. — А теперь давай вставать. Нас ждёт завтрак, а потом... Аквария, помнишь? Аквария. Город. Прогулка. Олюква шмыгнула носом и улыбнулась сквозь остатки смущения.       — Помню.       — Вот и отлично. — Каэл'тур поднялся, потянувшись так, что хрустнули суставы, и начал искать свою рубашку. — Одевайся. Герда обещала к утру приготовить твою новую одежду. Посмотрим, что там получилось. Он вышел из палатки, оставив Олюкву наедине с её мыслями и бешено колотящимся сердцем. Как резко Герда ворвалась в палатку без стука — впрочем, кто бы посмел требовать от неё соблюдения этикета? В руках она несла ворох ткани, из-под которого виднелись только её цепкие пальцы и край довольной ухмылки.       — Подъём, лесная красавица! — прогремел её голос, заставив Олюкву подпрыгнуть на лежанке. — Ночь уже кончилась, а ты всё дрыхнешь? Давай, давай, примерять будем! Герда сгрузила принесённое на единственный в палатке табурет, и Олюква ахнула. Там было ВСЁ.       — Это... это всё мне? — выдохнула она, не веря своим глазам.       — А кому же ещё? — фыркнула боргунха, уперев руки в боки. — Я, между прочим, всю ночь не спала, дошивала. Но результат, сама видишь, того стоил. Ну-ка, давай рассматривай! Олюква несмело подошла ближе, протянула руку и коснулась верхней вещи. Это был плащ. Тяжёлый, тёплый, из плотной шерсти серого цвета. Воротник был отделан мягким мехом, пряжка оказалась серебряной, с маленьким камешком цвета утренней зари.       — Примерь, — скомандовала Герда, и Олюква послушно накинула плащ на плечи. Тепло разлилось по телу мгновенно, словно плащ не просто согревал, а обнимал. Ткань оказалась удивительно мягкой, не колючей, хотя выглядела добротной и основательной.       — Сидит хорошо, — удовлетворённо кивнула Герда. — Длина в самый раз. Мех не будет мешать, если капюшон накинешь. Теперь дальше. Она вытянула из стопки следующую вещь — рубашку. Тонкого льна, нежного кремового цвета, с длинными рукавами, которые чуть расширялись к запястьям. Ворот был свободным, но не слишком глубоким, с вышивкой по краю — в виде листочков, от больших до мельчайших.       — Это нижнее, — пояснила Герда. — Под платье или под тунику. Ткань мягкая, тело дышит, тепло держит. Лён особый, я его сама у ткачей заказывала. Олюква прижала рубашку к щеке и зажмурилась от удовольствия. Такого мягкого льна она в жизни не трогала.       — А теперь главное, — торжественно провозгласила боргунха и извлекла из вороха платье. Оно было тёмно-синим, глубоким, как ночное небо над лесом. Ткань — плотная, но не тяжёлая, с лёгким блеском, словно в неё вплели звёздную пыль. Лиф платья облегающий, с аккуратной шнуровкой сбоку, чтобы можно было подогнать по фигуре. Юбка — широкая, но не слишком, чтобы не путалась в ногах при ходьбе. Рукава — длинные, чуть расклешённые книзу. А по подолу, по краю рукавов и вокруг выреза шла та самая вышивка золотом — уже не просто листья, а целые ветви с цветами и ягодами.       — Герда... — выдохнула Олюква, чувствуя, как глаза начинает щипать. — Это же... это же настоящее произведение искусства!       — Ну, не без этого, — довольно хмыкнула боргунха, но по её лицу было видно, что похвала пришлась по душе. — Примеряй давай. Времени мало, Каэл'тур уже ждёт. Олюква скинула свою старую одежду и, путаясь в непривычных завязках, начала облачаться в обновки. Сначала рубашка — мягкая, ласковая к телу. Потом штаны — да, Герда сшила и штаны! Тёплые, чуть свободные, из той же плотной ткани, что и плащ, с завязками на щиколотках, чтобы можно было заправить в сапоги. А уж сапоги... Герда извлекла их из-под стопки в последнюю очередь.       — Вот, — сказала она, протягивая Олюкве пару мягких кожаных сапожек на толстой, но гибкой подошве. — Мех внутри, не замёрзнешь. И размер я твой запомнила, когда ты вчера босиком стояла. Олюква и не заметила, что Герда запомнила. Она натянула сапоги и чуть не замурлыкала от удовольствия — ногам было тепло и уютно. Сверху — платье. Оно село идеально, словно шилось именно по ней. Лиф облегал, но не давил, юбка струилась мягкими складками. Олюква покрутилась перед маленьким зеркальцем, которое Герда предусмотрительно прихватила с собой, и не узнала себя. Из отражения на неё смотрела не лесная сильванка в обносках, а настоящая леди. Благородная, красивая, уверенная. Платье подчёркивало её тонкую талию, выгодно оттеняло светлую зеленоватую кожу, а синий цвет делал глаза ещё глубже и ярче.       — А это что? — заметила Олюква ещё одну вещь, оставшуюся на табурете. Небольшой поясной кошель из мягкой кожи, расшитый бисером.       — Для мелочи, — махнула рукой Герда. — В городе пригодится. И вот ещё... Она протянула Олюкве длинный тёплый шарф, связанный из мягкой шерсти, и варежки — тоже тёплые, с вышивкой по краю.       — Чтобы руки не мёрзли, — пояснила боргунха. — Каэл'тур просил утеплить тебя по максимуму. Сказал, что мёрзнешь ты сильно. Олюква прижала шарф к груди и снова едва не расплакалась. Забота, с которой были подобраны все эти вещи, каждая мелочь, каждый стежок — она чувствовала её физически.       — Герда, спасибо тебе огромное, — сказала она, глядя боргунхе прямо в глаза. — Я... я даже не знаю, как благодарить.       — А ничего не надо, — отмахнулась та, но в её глазах мелькнуло что-то тёплое. — Ты девочка хорошая. Не чета некоторым. И Каэл'тур за тебя просил — а я ему отказать не могу. Он для нашего племени столько сделал... Ладно, собирайся давай. Завтрак стынет, город ждёт. Она вышла, оставив Олюкву наедине с отражением. Ещё раз покрутилась, погладила мягкую ткань, поправила вышивку на вороте. Потом накинула плащ, застегнула пряжку, повязала шарф и натянула варежки. В них было тепло и уютно, даже слишком — для осени, но для зимы, которая уже дышала в спину, самое то. Она глубоко вздохнула, набралась смелости и вышла из палатки. Солнце уже поднялось, разгоняя остатки утреннего тумана. Лагерь гудел голосами, пахло кашей и дымом. Люди оборачивались, когда Олюква проходила мимо, смотрели с удивлением и одобрением. Кто-то даже присвистнул, потом получив за это. А у центрального костра, где уже собрались за завтраком Владымир, хмурая Владлина и другие, сидел Каэл'тур. Каэл'тур поднял глаза, когда она подошла, и замер с кружкой в руке. Взгляд его медленно прошёлся по ней — от мехового ворота плаща до кончиков новых сапог — и на лице расцвела широкая, довольная улыбка.       — Ну надо же, — сказал он негромко, но так, что услышали все. — А я и не знал, что под моей опекой такая красавица ходит. Герда, ты волшебница! Герда, сидевшая у соседнего костра с миской каши, довольно крякнула и уткнулась носом в еду, скрывая довольную улыбку.       — Садись, Олюква, — Каэл'тур подвинулся, освобождая место рядом с собой. — Завтракай. У нас сегодня длинный день. После завтрака Олюква сидела у костра, чувствуя, как приятная тяжесть разливается по телу. Две порции каши с лесными ягодами — она и сама не заметила, как съела столько. Пальцы всё ещё хранили тепло от кружки с травяным чаем, а настроение было таким же ясным, как утреннее небо, окончательно очистившееся от туч. Боргуны, сидевшие неподалёку со своими мисками, одобрительно поглядывали на неё. Особенно когда она потянулась за добавкой.       — Правильно, деточка! Правильно! — прогудел один из них, седобородый и круглый, как бочонок. — Кушай родное, а не чужое! Каша — она сила! Она в теле остаётся, а не как эти ваши городские разносолы — пустота одна.       — Ох, — чихнул вдруг другой боргун, сидевший с краю, да так громко, что искры из костра полетели. — И кто это надо мной шутит?       — Тьфу ты, — третий боргун, только что отправивший в рот ложку каши, вдруг поперхнулся, закашлялся, а потом и вовсе выплюнул содержимое обратно в миску. — Не лезет, и всё тут!       — Ах ты, лодырь! — боргунха, сидевшая рядом — та самая, что помогала Герде с шитьём — мигом вскочила и огрела бедолагу половником по голове. Звук вышел звонкий, но, судя по всему, не слишком болезненный. — Продукты переводить! Люди старались, варили, а он — выплюнул! Давай доедай давай! Боргун виновато засопел и принялся быстро загребать ложкой остатки, пока супруга не добавила. Остальные боргуны загоготали так, что, казалось, даже барьер над лагерем дрогнул. Олюква улыбнулась, наблюдая за этой сценой. Рядом с ней сидели Владымир и Владлина. Брат доедал последнюю ложку, задумчиво поглядывая на сестру.       — Владли, — позвал он, убирая ложку в рот и с хлюпаньем вытаскивая её обратно. — Пойдёшь со мной в город? Владлина, которая ковырялась в своей миске без особого энтузиазма, подняла голову. Лицо её выражало такую гамму чувств, что даже боргуны притихли, прислушиваясь.       — Извини, но сегодня планы изменились, — голос её прозвучал глухо, с явным, почти осязаемым разочарованием. Владымир поперхнулся. Он поставил миску на колени и уставился на сестру круглыми глазами. Он помнил, как вчера вечером она, едва добравшись до палатки, рухнула без сил, но при этом умудрилась пробормотать: «Разбуди рано-рано, я в город хочу». Владлина любила поспать — все это знали. И если уж она сама просила разбудить её пораньше, значит, город значил для неё очень много.       — Что случилось? — голос Владымира дрогнул.       — Внеплановое... обучение магии, — Владлина вздохнула так тяжело, что пар изо рта вырвался целым облачком. — Морок сказал, надо медитировать, потоки проверить. Эх. Она отставила миску и обхватила колени руками, глядя куда-то в сторону, где за палатками виднелась фигура Морока, неподвижная, как каменное изваяние, с вороном на плече.       — Ничего, у нас ещё будет возможность, — добавила она чуть бодрее, но оптимизм звучал неубедительно. — Может, к вечеру освобожусь. Если эти потоки не сожрут весь день. Владымир сжал брови, и на его лице отразилось недовольство — не сестрой, конечно, а обстоятельствами, которые ломали её планы. Но уже через мгновение он расслабился, вздохнул и, не спрашивая разрешения, притянул сестру к себе, обнимая за плечи.       — Обещаю, — сказал он твёрдо, — куплю всё, что найду, связанное с жемчужинами. Серьги, бусы, броши — всё, что увижу. Хоть десяток, хоть сотню. Только скажи. Владлина подняла на него глаза, и в них мелькнул огонёк надежды.       — Правда?       — Правда, — Владымир чмокнул её в макушку и легонько взъерошил волосы. — Обещаю. Боргунхи, наблюдавшие за этой сценой из-за соседнего костра, переглянулись. Одна из них — та самая, что орудовала половником — толкнула своего мужа локтем в бок.       — Вон, — заворчала она, кивая в сторону Владымира. — Мужик сестре подарками закидывает, жемчуг обещает. А ты? Ты мне когда последний раз хоть цветочек с поля принёс? Эх, лодырь!       — А я что? — оправдывался боргун, потирая ушибленный бок. — Я ж тебе в прошлом году... ну, эту... как её... ветку с рябины!       — Ветку! — фыркнула боргунха. — Великое дело! А мне тоже жемчуг хочется! Слышишь? Купи, лодырь!       — И мне! — подхватила другая, толкая своего. — Ты смотри, как люди умеют, а ты всё «потом, потом». Вот и до «потом» доживёшь! Боргуны заворчали, зачесали затылки, забормотали что-то про тяжёлую долю и бессовестных жён. Несколько мужчин-людей и эльфов, сидевших поблизости, поспешно отвели глаза и сделали вид, что ужасно заняты своими мисками, чтобы не привлекать внимания собственных спутниц. Олюква, наблюдая за всей этой суетой, улыбнулась и перевела взгляд на Каэл'тура. Тот стоял поодаль, у края лагеря, и о чём-то разговаривал с Мороком. Молчаливый маг в маске слушал, не шевелясь, лишь ворон на его плече изредка поворачивал голову. Олюква задумалась. Жемчуг. Все эти женщины — и боргунхи, и люди, и даже, наверное, эльфийки — так хотят его. Что в нём такого особенного? Красота? Блеск? Или что-то большее? Гермес, дремавший у её ног, поднял голову и ткнулся носом в ладонь, словно спрашивая, о чём это она задумалась. Олюква погладила его по гладкой шерсти и снова посмотрела на Каэл'тура. Интересно, а он бы купил ей жемчуг, если бы попросить? Она тряхнула головой, отгоняя глупые мысли. Не о том она думает. Главное — сегодня они идут в город. Настоящий человеческий город. Она увидит море, услышит шум волн, вдохнёт солёный воздух. Может быть, даже попробует настоящую городскую еду. А жемчуг... жемчуг подождёт. Олюква уже собралась вставать, отряхнуть новое платье и присоединиться к Каэл'туру, готовому к выходу, как вдруг её словно пронзило. Она резко обернулась к Владымиру, который уже допивал чай и проверял свой кошель.       — А в городе могут быть растения? — выпалила она, и в голосе её прозвучала такая надежда, что Владымир даже замер с кружкой у рта. — Ну... может, их продают? Владымир моргнул, переваривая вопрос. Люди и эльфы, сидевшие у соседних костров и уже собиравшиеся по своим делам, тоже замерли, прислушиваясь. Повисла короткая пауза, которую нарушало лишь потрескивание дров.       — Ну... — протянул один из эльфов, задумчиво потирая подбородок. — Вообще да. Аквария славится не только рыбой и механикой. Там есть неплохие травяные лавки.       — Морские водоросли, например, — добавила эльфийка, сидевшая рядом с ним. — В основном травы там сушёные.       — Есть и разные масла из косточек и растений. — подсказал человек.       — Есть несколько ларьков с редкими травами, — раздался спокойный, чуть низковатый голос прямо за спиной. Олюква вздрогнула и обернулась. Позади неё, бесшумно возникнув из утреннего полумрака, стояла Мориэнта. Эльфийка выглядела так, будто не спала всю ночь, но при этом не чувствовала усталости — её осанка оставалась идеальной, а взгляд острым и внимательным.       — В основном обычные находятся в центре города, — продолжила Мориэнта, обходя Олюкву и присаживаясь рядом с ней на свободный чурбак. — Но есть те, что я упомянула, чуть дальше, ближе к порту. Только на цены смотрите перед тем, как купить. И на состояние травы обязательно проверяйте. Боргунха, та самая, что недавно орудовала половником, тут же подскочила к Мориэнте с полной миской каши.       — На, поешь, — сказала она, протягивая миску. — А то всё на ногах да на ногах. Худая как ветка, а туда же — лагерь охранять. Мориэнта приняла миску с лёгким кивком, и на её суровом лице мелькнуло подобие улыбки.       — Спасибо, — сказала она и повернулась обратно к Олюкве. — Так вот, о чём я. В этом городе могут не так обворовать, как боргуны с заключением договоров, — она бросила быстрый взгляд на боргунху, — но вот качеством надурить могут запросто. Подсушат старую траву, смешают с мусором и продадут как свежий сбор. Так что смотри в оба. Олюква расширила глаза и испуганно посмотрела на боргунху. Та, заметив этот взгляд, упёрла руки в боки и возмущённо фыркнула:       — А чего вы на меня так, леди, смотрите? Правду сказала Мориэнта! — Она ткнула пальцем в сторону кхазадки, но без злости, скорее с гордостью. — Мы, боргуны, очень тщательно подходим к делу. У нас каждая сделка — как священный обет. Всё согласовываем, прописываем, печатями заверяем. И качество чтобы стоящее было — это закон! А эти, — она махнула рукой в сторону невидимого города, — могут и на словах продать, а по факту — труха одна. Так что ты, девочка, если пойдёшь травки покупать, сначала понюхай, потом пальцами потри, и только потом кошель доставай.       — И не стесняйся торговаться, — добавила Мориэнта, отправляя в рот ложку каши. — В Акварии любят поторговаться. Если цену не сбиваешь — значит, либо глупая, либо очень богатая. И тех, и других там не жалуют. Олюква слушала и кивала, стараясь запомнить каждое слово. Это был целый новый мир — мир городских правил и уловок, о котором она не имела ни малейшего понятия.       — А ты... — Олюква замялась, но любопытство пересилило. — А ты сама часто в городе бываешь? Ты же кхазадка, а город у моря... Мориэнта посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом, и Олюкве показалось, что эльфийка видит её насквозь — все её страхи, все её надежды.       — Бываю, — коротко ответила Мориэнта и снова уткнулась в миску, давая понять, что разговор окончен. Но Олюква уже поняла главное: в городе есть травы. Много трав. И если повезёт, она сможет купить то, что давно хотела. Волосы у неё после долгой дороги и холодов были не в лучшем состоянии — секлись, тускнели. А в новом платье, с новым статусом... Хотелось выглядеть не только тепло одетой, но и красивой. Она погладила свои косы, заплетённые наспех, и улыбнулась. Подняв взгляд, увидела брата с сестрой. Владлина положила голову на плечо брату, а он — на её голову. От чего Олюкве пришла мысль сделать для них что-то...       — Олюква! Голос Каэл'тура разнёсся над лагерем, тёплый и звонкий, словно утренний колокол. Олюква обернулась и увидела, как он приближается к ней широким уверенным шагом. Руки его были распростёрты так, словно он собирался заключить её в объятия — и действительно, подойдя вплотную, он обнял её одной рукой за талию, прижимая к себе с лёгкостью, от которой у Олюквы перехватило дыхание.       — Многоуважаемые мои! — провозгласил Каэл'тур, обращаясь уже ко всем собравшимся у костров. Голос его гремел так, что даже вороны на ближайших деревьях встрепенулись. — Сегодня можете провести время с семьёй и прогуляться по городу перед тем, как мы начнём завоёвывать! Люди заулыбались, закивали, кто-то даже привстал, предвкушая долгожданный отдых. Но Каэл'тур поднял указательный палец к небу, и все мгновенно замерли, ожидая продолжения.       — Но! — Палец описал в воздухе замысловатую петлю. — Попрошу вас, пока будете гулять, присмотритесь к мастерским и кузнечным местам. Ищите людей с новыми взглядами, с необычными идеями. Нам нужно пополнение, и не абы какое, а лучшее!       — Хорошо, Лорд! — раздалось сразу несколько голосов.       — Сделаем, Лорд! — кивнул Владымир, уже мысленно прикидывающий, с какой лавки начать поиски.       — Будет исполнено, Лорд! — прогудел кто-то из боргунов, довольно потирая руки. Ответы звучали серьёзно, с тем особым уважением, которое питали к Каэл'туру все, кто шёл за ним. Ни тени насмешки, ни капли фальши — только преданность и готовность выполнить любой приказ. Каэл'тур выдержал паузу, окинул взглядом свою разношёрстную армию, и вдруг лицо его расплылось в широкой, мальчишеской улыбке.       — А теперь — ГУЛЯЕМ! — заорал он так, что, кажется, даже барьер над лагерем дрогнул. Толпа взорвалась радостными криками. Боргуны хлопали друг друга по спинам, люди обнимались, эльфы позволили себе лёгкие улыбки. Кто-то уже побежал к палаткам за кошельками, кто-то принялся натягивать праздничную одежду, а самые нетерпеливые уже строились у выхода из лагеря, готовые рвануть в город при первой возможности.       — А тебе, — Каэл'тур повернулся к Олюкве, всё ещё прижимая её к себе, — покажу Акварию. Настоящую, не с парадного входа. Олюква подняла на него глаза, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. От него пахло утренним костром, кожей и ещё чем-то неуловимо мужским, отчего мысли путались.       — Я... я бы хотела посмотреть на травяные лавки, — выдохнула она. — Мориэнта сказала, там есть разные. Мне нужны травы для волос. Каэл'тур удивлённо приподнял бровь, но тут же улыбнулся:       — Для волос? — Он протянул свободную руку и осторожно коснулся её косы, пропуская прядь между пальцами. — А по-моему, у тебя и так прекрасные волосы. Но если хочешь — найдём. Олюква покраснела до корней волос и уткнулась носом в его плечо, пряча смущение. Вокруг всё гудело, смеялось, готовилось к большому выходу в город. А она стояла в кольце его руки и чувствовала себя в полной безопасности.       — Идём. — Он взял её за руку и повёл к выходу из лагеря, туда, где уже собиралась основная группа гуляющих. — Держись рядом. В городе легко потеряться, а я сегодня не намерен тебя терять. Гермес и Арес, увязавшиеся следом, радостно тявкнули и побежали вперёд, разгоняя последние остатки утренней дремоты. Звон колокольчика у входной двери прозвенел резко, почти истерично, но тут же потонул в грохоте — дверь распахнулась с такой силой, что с размаху врезалась в буфет со склянками. Стеклянные баночки жалобно звякнули, зашатались, и вбежавшая девушка, не успев даже перевести дух, бросилась их придерживать, ловя у самых краёв полок. — Посмотрите, кто пришёл, — раздался голос от прилавка, полный такого яда, что им можно было травить крыс. Девушка зажмурилась, надула полные щёки и продолжила поправлять банки, делая вид, что ничего не слышит. Получалось плохо — уши предательски горели.       — А!? — Голос хозяйки лавки взвился на октаву выше. — Я с кем разговариваю?!       — Со мной ты разговариваешь, мама, — процедила девушка сквозь зубы, не оборачиваясь. Она была недовольна не меньше матери. Утром та сама велела убрать со стола, вымыть посуду и отнести отцу с братом обед в кузницу. И вот теперь, когда она, между прочим, всё это сделала и даже вернулась быстрее обычного, её же и обвиняют в опоздании. Справедливость явно решила взять выходной.       — Ах ты! — Мать аж поперхнулась от такой дерзости. — Ты кому огрызаться вздумала?! Быстро иди на своё рабочее место! Нам что, здесь за тебя отдуваться?! Девушка прошла мимо матери, старательно избегая встречаться с ней взглядом. Лицо её выражало такое многострадальное терпение, словно она несла на плечах невидимый, но очень тяжёлый груз. Очередной нагоняй. Ни за что. Просто потому, что маме нужно на ком-то сорваться. Она встала у своего места — небольшого столика у окна, заваленного банками, склянками и сухими веточками. Из комода под столешницей она достала весы и миску. Поставила миску на плоскую деревянную доску, надавила ладонью — стрелка качнулась, показывая на выделанные цифры вес. Новые верные весы работали безотказно. Убрав ладонь, девушка распахнула окно пошире и начала расставлять на подоконнике баночки с надписями. Ромашка. Крапива. Лопух. Календула. Одни растения были сухими, ломкими, другие — свежими, только что с грядки, третьи — покрытыми каким-то маслянистым налётом или обёрнутыми в ткань, пропитанную уксусом.       — Искра! — снова раздался командный голос матери. — Возьми у Бредли стружки и распакуй их по банкам! Быстро! Искра зажмурилась, глубоко вздохнула и сжала губы. Девятнадцать лет она это терпит. Каждый день — одно и то же. Команды, придирки, вечное недовольство.       — Хорошо, — ответила она ровным голосом, в котором не дрогнул ни один мускул. Она достала из комода поднос — большой, деревянный, с бортиками, чтобы ничего не упало. Пригодится, если стружек окажется не так много и их нужно будет сортировать сразу. Пройдя через главный зал, где мать уже обслуживала первых покупателей с неизменной слащавой улыбкой на лице, Искра толкнула дверь в заднюю комнату. Здесь стоял запах масла, дерева и чего-то кисловатого — обычный запах мастерской. Бредли стоял у большого каменного жернова, вцепившись в деревянную рукоять. Он крутил верхний камень, и из-под него тонкой струйкой вытекало масло — тёмное, густое, пахнущее орехами и травами. Из чего именно его выжимали сегодня, Искра определять не стала — не до того. Завидев её, Бредли расплылся в улыбке — открытой, искренней, как у пса, который наконец дождался хозяина.       — Искра! Доброе утро!       — Позднее, Бредли, — буркнула она, не разделяя его энтузиазма. — Мама сказала забрать у тебя стружки.       — Да-да, конечно, — Бредли сделал вид, что не заметил её мрачного настроения. Он вообще всегда делал вид, что всё хорошо, даже когда вокруг рушился мир. — Вон там корзинки со стружками. — Он мотнул головой в угол, где стояли три большие плетёные корзины, доверху наполненные древесными отходами. Искра глянула на них и мысленно взвыла. Корзины были размером чуть ли не с неё саму.       — Давай помогу, — Бредли отпустил рукоять и уже собрался встать, явно намереваясь подхватить тяжёлую ношу. — Они тяжёлые, одна не до...       — Сама сможет! — раздалось из-за двери. Голос матери прозвучал как удар хлыста. — Работай, Бредли! Не отвлекайся! Парень замер на полпути между жерновом и корзинами, виновато посмотрел на Искру. В его глазах читалось искреннее сожаление и... жалость. Эта жалость была хуже всего. Искра только закатила глаза — мол, привычная уже — и подошла к корзинам. Взяла первую. Потяжелела. Подхватила второй рукой вторую. Третью пришлось оставить — и так еле тащила. Хорошо хоть поднос можно было поставить сверху. Она пронесла две корзины через мастерскую, через зал, мимо матери, которая даже не подняла головы от журнала, и вернулась за третьей. Дыхание сбилось, руки гудели, но основная работа только начиналась. Искра поставила перед собой две миски. Одну — чистую, с весами. Другую — старую, засаленную, тёмную от въевшейся грязи и масла, с небольшим носиком, чтобы удобнее было сливать отходы. Она взяла первую корзину, поставила её на столик, надела очки и начала перебирать стружки. Каждую — в руки. Осмотреть. Оценить. Стружка от дуба — твёрдая, с красивым рисунком. Без гнили? Без плесени? Чистая. В хорошую миску. Искра работала быстро, но внимательно. Пальцы сами знали, что искать, глаза сами находили дефекты. Год за годом, день за днём — одно и то же. Перебрать, рассортировать, взвесить, записать, убрать на полки. За окном шумела Аквария — где-то там люди гуляли, смеялись, покупали безделушки и любовались морем. А здесь, в этой лавке, пахло пылью и обречённостью. Искра вздохнула и взяла следующую стружку.       — Извините. Голос раздался так неожиданно, что Искра вздрогнула и едва не выронила очередную стружку. Из-за угла окна, прямо перед ней, возникла фигура в серой мантии. Женская фигура — это было ясно по голосу, мягкому, но отчётливому, несмотря на то, что лицо скрывал плотный платок, надвинутый до самого носа.       — Что находится в каждой из этих баночек? — спросила незнакомка, делая шаг ближе. Теперь их разделяла только стена с распахнутым окном да подоконник, уставленный склянками. Искра отложила стружку, бросила скорлупу в миску и опёрлась ладонями о деревянную поверхность. Она наклонила голову вперёд, разглядывая странную посетительницу. Платок, мантия, только глаза видны — осторожные, любопытные. И явно не местная.       — Это редкие лекарственные растения, — ответила Искра, и в голосе её всё ещё чувствовалось утреннее раздражение. — А вовсе не простые специи. Она сказала это резче, чем следовало, и сразу заметила, как девушка слегка отшатнулась, будто её ударили. А потом Искра увидела его. Мужчина. Чуть выше укутанной незнакомки, стоящий по правую сторону. Одет просто, даже обыденно — куртка, штаны, сапоги — но что-то в нём было... не так. Он смотрел на них с лёгкой, чуть насмешливой улыбкой, переводя взгляд то на девушку, то на Искру. Хмыкнул, словно оценивая ситуацию. Девушка сделала шаг назад, прячась за него, и Искре вдруг стало неловко. Может, не стоило так грубо?       — Многоуважаемые... — раздалось за спиной. Искра закатила глаза и наклонила голову вперёд так, что очки поползли по носу. Бредли. Только его здесь не хватало.       — Спаситель, блин, — пробормотала она себе под нос, поправляя очки.       — Если вы хотите поговорить о товарах, то вон там дверь, — Бредли указал рукой куда-то в сторону входа, явно собираясь подойти поближе и, судя по всему, положить руку на плечо Искры. Но девушка, заметив в отражении на стеклянной банке его движение, резко выставила ладонь — стоп. Бредли замер, так и не коснувшись её.       — А я думаю, правильно пришли, — с озорством в голосе произнёс мужчина у окна. Искра подняла глаза и чуть не рассмеялась. Он стоял с таким видом, будто оценивал антиквариат на ярмарке: лицо сделал задумчивое, уголки губ опустил вниз, глаза сузил, точно опытный эксперт с шестидесятилетним стажем. Хотя на вид ему было от силы лет тридцать, да и щетина на подбородке говорила скорее о молодости, чем о зрелости. Он взял с подоконника первую попавшуюся банку, потряс её, прислушался, прищурился ещё сильнее и многозначительно хмыкнул.       — Моей леди нужны травы, — он поставил банку на место и кивнул в сторону укутанной девушки. — Такие, которые она перечислит. Давай, дорогая, не стесняйся. Искра уставилась на него в лёгком недоумении. Леди? Он сказал «моей леди»? Этот странный тип в простой одежде, с повадками уличного торговца, называет укутанную незнакомку «леди»? И она прижимается к нему, как к защитнику, а не как к слуге. Странно. Очень странно. Девушка снова шагнула к окну, теперь уже смелее.       — Мне нужны крапива, корень лопуха и шишки хмеля. Есть такие? — спросила она, и голос её звучал твёрже, чем в первый раз. Искра открыла рот, чтобы ответить, но сзади раздались тяжёлые шаги и знакомый, до тошноты слащавый голос:       — Что вы оба встали как... Мать появилась в проёме, и голос её оборвался, когда она увидела посетителей. Уже через секунду лицо её переменилось, на нём расцвела профессиональная улыбка, а грубоватые нотки сменились медовыми:       — Ой, многоуважаемые! Вы чего там стали? Проходите, проходите в лавку! — А вот не хотим, хозяйка, — отчеканил мужчина, и мать замерла с открытым ртом. — Нас бы дама обслужила, — он кивнул на Искру, — а то стоит, видно, скучает за своим делом. А мы не кусаемся. Мать подошла ближе, бесцеремонно толкнула Искру плечом, заслоняя её от посетителей, и высунулась в окно:       — Как же, как же! Основная продукция вон там! — она махнула рукой в сторону двери. — Там за дверью, проходите, там и...       — А нам и тут хорошо, — перебил мужчина и, к ужасу Искры, прижал к себе девушку в мантии так, что та чуть не упала. — Да, дорогая?       — Да, — тихо ответила девушка, поправляя платок. — Свежий воздух. Морской. Искра мельком, сквозь рукав мантии и край перчатки, заметила цвет кожи девушки. Зелёная? Нет, показалось. Наверное.       — А, так вы не местные, — мать потёрла ладошки в предвкушении. — Очень хорошо, очень! Наш город прекрасен, много чего на глаза попадётся, много чего!       — Да заметили мы, — кивнул мужчина. — Только вот ларьки с жемчугом что-то мало в торговле. Мы уж думали, тут море, а жемчуга не видать.       — Да есть такое, — мать чуть сбавила обороты, но быстро оправилась. — Но мы не только жемчугом, мы и другим востребованы! Так вы чего-то хотели, господа?       — Да нам нужно крапива, корень лопуха и шишки хмеля, — терпеливо повторил мужчина за девушкой. — Есть такие?       — Да, есть, они как раз... — мать снова попыталась заманить их внутрь, но мужчина снова перебил:       — О, отлично! Принесите, пожалуйста. А нам пока девушка расскажет, что это у неё за кубик такой с миской. — Он указал на весы перед Искрой.       — О, конечно, конечно расскажем! — мать обернулась к Искре, и лицо её мгновенно стало жёстким. — Быстро иди и принеси...       — Это вы принесите. Голос мужчины прозвучал всё так же вежливо, но с такой сталью, что мать замерла, уставившись на него в изумлении.       — Это я вам говорю, да, — улыбнулся он ангельской улыбкой. — Вы принесите. А девушка пускай расскажет.       — Да она не путёвая, ничего не...       — Это взвешиватель, — перебила Искра, и мать злобно зыркнула на неё. — Он отличается от старых весов с двумя чашами, на одну из которых ставили гирьки с выгравированными цифрами веса. Искра, набравшись смелости, слегка толкнула мать плечом, освобождая себе пространство. Она развернула весы так, чтобы посетителям было лучше видно.       — Этот работает иначе. Видите? — она положила ладонь на плоскую поверхность доски. — Под доской расположен грузоприёмный механизм. Сама доска опирается на систему рычагов, скрытых в основании. Когда я кладу груз — или просто давлю рукой — давление передаётся на пружину, а в более точных моделях — на набор призм и гирь. Она надавила сильнее, и стрелка на циферблате, размеченном тонкими чёрточками и цифрами, плавно поползла вправо.       — Видите? Стрелка движется. Чем сильнее давление, тем дальше она уходит. А цифры на циферблате показывают точный вес. — Она ткнула пальцем в шкалу. — Деления до пяти фунтов. А здесь, помельче, — уже унции. Для аптекарских нужд очень удобно — можно взвесить и горсть травы, и несколько листиков, и даже пыльцу, если осторожно. Она убрала руку, и стрелка послушно вернулась на ноль.       — Секрет вот в этом, — Искра постучала ногтем по ободку циферблата. — Внутри корпуса — система грузиков, откалиброванных под определённый вес. Чем точнее они сделаны, тем точнее вес. Досказав, Искра с неожиданным для самой себя воодушевлением подняла глаза на посетителей. Мужчина смотрел на неё в упор. Улыбка всё ещё играла на его губах, но в глазах появилось что-то новое — задумчивость, смешанная с любопытством. Он хмыкнул, словно только что разгадал какую-то загадку, и перевёл взгляд на её руки, потом снова на лицо. Искра не успела ничего сказать — резкий толчок в плечо отбросил её в сторону. Она сделала несколько шагов, споткнувшись о собственные ноги, и едва не врезалась в стеллаж с банками.       — Смотри, что удумала! — завопила мать, вклиниваясь между Искрой и окном. Руки её упёрлись в боки, лицо побагровело. — Выучила братцев пересказ про его инструмент и красуется перед посетителями! Лучше бы так же работала, а не выпендривалась! Искра замерла, прижимая к груди банку, которую успела схватить перед падением. Внутри всё сжалось в тугой узел. Опять. Снова.       — Уважаемая, — голос мужчины прозвучал твёрже, чем до этого. Он подался вперёд, почти касаясь грудью подоконника. — А это правда ваш сын смастерил? Весы эти?       — Естественно! — мать аж топнула от возмущения, что кто-то смеет сомневаться. — Мой сын — гений! У отца в кузнице работает, помогает, воплощает идеи, им же придуманные! — Она ткнула пальцем в сторону Искры, даже не глядя на неё. — А эта только и делает, что врёт, якобы это её! Позор на мою голову! Мужчина перевёл взгляд на девушку в мантии, потом снова на Искру. Та стояла, вцепившись в банку, и смотрела на мать с такой ненавистью, что, казалось, ещё немного — и взгляд прожжёт дыру. Но она молчала. Только зубы сжала так, что скулы побелели.       — А дети на вас похожи или на отца? — спросил мужчина, и в голосе его не было насмешки — только спокойное, почти научное любопытство.       — С чего такой вопрос задавать? — насторожилась мать, но с вызовом не убавила.       — Да так, интересно стало, — пожал плечами мужчина. — Только вот думаю: не может в доме сразу два гения жить. А то, как ваша дочь описала это приспособление, — он кивнул на весы, — может показаться, что это она его создала. И про то, что вы сказали — «пересказ». — Он выделил это слово особо. — Ваш сын что, записывает свои же созданные приспособления, а потом заучивает? Зачем, если он их создал и так знает, что за что отвечает? Тишина повисла в воздухе, густая и липкая, как патока. Мать открыла рот, закрыла, снова открыла. Лицо её пошло красными пятнами.       — А ну убирайтесь! — завопила она так, что прохожие на улице обернулись. Голос её взвился до визга, срываясь на крик. — Никто не смеет моего сына оскорблять! Понаехали тут! А ну вон! Она рванулась вперёд, вылезая из окна чуть ли не наполовину, и замахнулась рукой, сметая всё с подоконника. Банки с травами полетели вниз, разбиваясь о мостовую. Крапива, лопух, хмель — всё смешалось в грязи под ногами прохожих.       — Вон, я сказала! — орала мать, потрясая кулаком. — И чтоб духу вашего тут не было! Мужчина отступил на шаг, прикрывая собой девушку в мантии. Лицо его оставалось спокойным, но в глазах мелькнуло что-то — то ли сожаление, то ли гнев.       — Пойдём, — тихо сказал он девушке. — Здесь нам больше не продадут. Девушка кивнула, бросив последний взгляд на Искру. В этом взгляде было столько всего — и сочувствие, и понимание. Искра стояла, не шевелясь. Банка в её руках дрожала мелкой дрожью. Она смотрела на мать, на разбитые банки под окном, на удаляющиеся фигуры странных посетителей.       — Чего встала? — рявкнула мать, спрыгивая с подоконника и отряхивая платье. — Подбирай давай! Быстро! И чтоб к вечеру всё перебрала и доложила! Искра медленно поставила банку на комод. Пальцы не слушались.       — Мама, — сказала она тихо, почти шёпотом.       — Чего?       — Ты хоть понимаешь, что сейчас сделала? Мать замерла. Обернулась. В глазах её мелькнуло что-то похожее на растерянность — но только на миг. Уже через секунду она снова набычилась:       — Я защищала честь твоего брата! От всяких проходимцев!       — Это были не проходимцы, — Искра покачала головой. — Они хотели купить. А ты их выгнала. И разбила товар. На который мы неделю собирали. Мать открыла рот, но Искра уже отвернулась. Она подошла к окну, глядя на разбросанные по мостовой травы, на осколки стекла, на равнодушных прохожих, перешагивающих через этот погром. Где-то в толпе мелькнула серая мантия и скрылась за углом. Искра вздохнула и взяла веник.       — А почему вы спросили про то, кто на кого похож? — Олюква подняла глаза на Каэл'тура, когда они отошли от лавки на достаточное расстояние. В её голосе звучало искреннее любопытство, смешанное с лёгкой грустью — слишком много всего случилось за последние полчаса. Каэл'тур усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой.       — А чтобы понять. После сегодняшней прогулки мне расскажут, где тут одарённые. И чтобы не попасться на их сына-вруна. Олюква нахмурилась, переваривая услышанное.       — Вы правда думаете, что она изобрела этот... взвешиватель? — Она запнулась, вспоминая слово, которое Искра произносила с такой гордостью.       — Глаза и голос не врут, Олюква, — Каэл'тур покачал головой. — В девушке виден потенциал. А его скрывают и заставляют работать в лавке, как прислугу. И, по всей видимости, она продолжает работать над своими идеями, а брат их тупо ворует. Нагло, без зазрения совести.       — Мне её жалко, — тихо сказала Олюква, кутаясь в плащ. — Жить жизнью, которая не для тебя... Это ужасно. — Она вздохнула. — Жаль только, что мы не узнали цену на травы. Теперь искать другую лавку.       — А чему печалиться? — Каэл'тур вдруг оживился, в глазах мелькнул знакомый озорной огонёк. — Сегодня зайду, как эта мамаша уйдёт, возьму и поговорю с девушкой. Олюква удивлённо распахнула глаза:       — Что? Вы собираетесь следить за лавкой?       — Зачем следить? — фыркнул Каэл'тур. — Я заклинание наложил. Дождусь, когда та уйдёт, и вернусь. Спокойно поговорим. Олюква покачала головой, но спорить не стала. Каэл'тур знал, что делал.       — А мы скоро к морю придём? — решила она сменить тему, чтобы отвлечься от тяжёлых мыслей о девушке в лавке.       — Да, скоро, — Каэл'тур указал рукой вперёд. — Вон, дойдём до того дома, — он показал на высокое здание с черепичной крышей, — и увидишь. Этот город построен так, чтобы он соприкасался и с морем, — он развернул Олюкву за плечи, показывая сверкающую вдалеке водную гладь, — и с озером. — Он повернул её обратно, туда, где за крышами домов угадывалась другая водная поверхность. — Двойная прибыль. Умно, ничего не скажешь. Только вот с жемчугом у них почему-то проблемы. Не нравится мне это.       — А жемчуг настолько ценный? — Олюква посмотрела на него с любопытством.       — Многие из других городов сами приезжают, чтобы купить жемчуг, — объяснил Каэл'тур. — В разных формах. Он ценится почти как золото. Особенно те, что другим цветом окрашены.       — Окрашены? — удивилась Олюква. — А разве жемчуг не белый?       — В основном да, — кивнул Каэл'тур. — Белый с малыми проблесками иного цвета. Но встречается и другой: золотой, розовый, голубой, даже чёрный. Редкость, страшная редкость. Да и фермы по созданию жемчуга здесь огромные. Их обосновали на ближайшем берегу моря и в озере. Аквария должна быть жемчужной столицей.       — Вот как... — Олюква задумалась. — Тогда жемчуга должно быть много. А тут его мало, и цены такие, будто аристократам продают.       — Именно, — Каэл'тур прищурился, глядя куда-то в сторону порта. — Это мне и не нравится. Издалека донёсся тяжёлый, густой звук колокола. Он плыл над крышами, над головами прохожих, над всей этой суетой — величественный и одновременно давящий. Каэл'тур скривился так, будто ему под нос сунули тухлую рыбу.       — Ох, бездна, за что... — простонал он и со всей силы хлопнул себя ладонью по лицу. Звук вышел звонкий. Прохожие обернулись. А проходившая мимо старая женщина, которая как раз выходила из подворотни, брезгливо сплюнула прямо ему на сапог.       — Тьфу, окаянный! — закряхтела она, тыча в него корявой палкой. — А ну брысь отсюда! Не темни перед светом!       — Ваш свет давно покинул вас, — бросил Каэл'тур ей в спину, когда бабка, не оборачиваясь, заковыляла прочь. Он перевёл взгляд на каменное строение, из которого доносился звон. Церковь. Высокая, светлая структура, с острыми шпилями, уходящими к большим серым облакам, проплывающим по небу. Колокол гудел равнодушно и монотонно, будто отсчитывая чьи-то последние минуты.       — Давно их покинули Багисерцы, а они продолжают им молиться, — процедил Каэл'тур сквозь зубы. — Недоумки.       — Покинули? — Олюква перевела взгляд с церкви на него. — Багисерцы покинули людей? — В её голосе звучало искреннее недоумение. В Сильванском лесу чтили многих Багисерцев, но чтобы Багисерцы покинули своих почитателей... такое было трудно представить. — А что это за строение?       — Церковь, — Каэл'тур сплюнул на мостовую, будто само слово было ядом. — Будь она неладна. Здесь молятся Багисерцам, которые покинули своих же детей, когда те просили помощи. — Он посмотрел на Олюкву. — Как в твоём бывшем племени называли те времена? Т'Ушу? Когда напали Кровавые. Олюква вздрогнула. Она помнила. В племени часто вспоминали В'Ушу и Т'Ушу — тёмные времена, о которых старейшины говорили шёпотом и никогда не рассказывали детям подробностей. Только обрывки, только намёки.       — А что было в Т'Ушу? — спросила она тихо, почти боясь ответа. Каэл'тур задумался. Лицо его стало серьёзным, даже суровым. Он явно взвешивал, стоит ли рассказывать.       — Тогда многие не понимали, что произошло, — начал он медленно. — Откуда-то появилось племя, которое могло управлять магией крови. Их назвали Кровавыми. Я впервые видел такую магию — из крови они воплощали разных тварей, из ничего. Похищали мирных жителей и творили с ними... разные деяния. Олюква побледнела, но не отвела взгляда.       — Знаешь, откуда пошли крагги? — спросил Каэл'тур. Олюква помотала головой. — От кхазадцев. Они стали их верным воинством. Громорук — тоже был кхазадцем. Был среди первых, кто перешёл на сторону Кровавых.       — А как он... — Олюква не договорила.       — Не стал слугой? — Каэл'тур понял её с полуслова. — Он был раньше с Кровавыми. Но после того как Кровавых победили, многие крагги вернули своё сознание. Те, кто был верен Кровавым до конца, ими и остались.       — А как их одолели? — в голосе Олюквы звучало нетерпение. Каэл'тур усмехнулся, но усмешка вышла горькой.       — Дети Багисерцев просили помощи у своих родителей. А те им отвечали: «Сами разбирайтесь». — Он сделал паузу, давая словам осесть в сознании Олюквы. — А у Багисерцев было три могущества. Одни могли менять пространство, перекраивать острова по своему подобию. Вторые могли воплощать что-то из ничего. Третьи были благословенцами. Те, кто сейчас ходит в церкви, чтобы получить благословение и благоговение. Он кивнул на каменное строение.       — И те, что были третьими, заявили: «Мы вам поможем». На самом деле хотели покрасоваться и поднять честь. А когда предстали перед Кровавыми — погибли, так ничего и не сделав. А те всесильные, первые и вторые, только и сделали, что сбежали прочь. Олюква расширила глаза. Багисерцы сбежали? Бросили своих детей?       — Остались те, в ком была совесть, — продолжил Каэл'тур, и голос его стал тише, тяжелее. — И те, — он показал пальцем на церковь, — попросили помощи у нас. У Абисаров. Которых они же строго-настрого запретили выпускать за пределы пустыни Хаоса. Он горько усмехнулся.       — А мы не звери, как нас Багисерцы описывали вам. Абисары, Перводраконы, Хаосовы псы, Гарпии, Василиски и много других пошли в бой... Запах крови стоял такой, что не каждый из нас мог противиться, и многие стали драться друг с другом. — Он замолчал на мгновение, вспоминая. — Больше всего я запомнил последнего дракона, который сохранил свой рассудок, несмотря ни на что. Он убил своих же детей, чтобы не дать Кровавым захватить их души. Люди назвали его — Пожиратель Драконов. Игдраил... Когда мы одолели Кровавых, — Каэл'тур снова посмотрел на церковь, и в его взгляде была такая ненависть, что Олюкве стало страшно, — сбежавшие Багисерцы вернулись. И заявили: как дети посмели с тёмными... сговариваться? Обвинили тех, кто осмелился просить помощи у нас. Загнали в пустыню Хаоса. Сбрасывали во тьму... В Бездну... Он поник. Олюква впервые видела его таким — ссутулившимся, усталым, словно вся тяжесть мира легла на его плечи. Не думая, она взяла его за руку. Каэл'тур вздрогнул, но не отдёрнул ладонь. Наоборот — накрыл её руку своей и легонько похлопал, давая знак, что всё хорошо.       — Кто-то смог избежать этого ужасного суда, — продолжил он тише. — Затерялись в пустыне. Но и пустыня Хаоса опасна. Оказавшись во тьме, она пожирает все твои силы... — Он снова посмотрел на церковь. — Багисерцы веровали, что искали способ спасти детей. Но были среди них те, кто не верил в них. Вера поделилась на две части. Здесь, — он кивнул на церковь, — верят всем, кто существует. А другие — только тем, кто действительно что-то сделал. Он повернулся к Олюкве, и в его глазах горел твёрдый, холодный огонь.       — В моём лагере те, кто относится ко вторым. И я не собираюсь, когда создам свой единый город для всех, строить церковь из трусов. Каэл'тур сказал это злобно, почти выплюнул, глянув на каменное строение, продолжавшее свой монотонный звон. Олюква смотрела на него, держа за руку, и чувствовала, как в ней самой поднимается что-то — то ли гнев, то ли обида, то ли сострадание. Она столько узнала за эти несколько минут. Столько боли, столько предательства, столько несправедливости.       — Пойдём, — тихо сказала Олюква, потянув его за руку. — А то могут на нас напасть за этот рассказ. Каэл'тур хмыкнул, но с места не сдвинулся. На его губах заиграла знакомая озорная улыбка — та самая, от которой у Олюквы всякий раз что-то ёкало внутри.       — Они и не услышат, — сказал он заговорщически понизив голос. — Они могли услышать что-то другое... Может, я тебе поэму читал? — Он подмигнул, и в его глазах заплясали чертики. Олюква удивлённо моргнула, не ожидая такого поворота.       — А ты... поэмы читаешь? — вырвалось у неё раньше, чем она успела подумать. И тут же пожалела. Каэл'тур наклонился к ней — медленно, плавно, почти касаясь лбом её лба. Олюква замерла, чувствуя его дыхание на своих губах.       — Читаю, — прошептал он. — И могу прочесть тебе. Лично.       — А... а... — Олюква потеряла дар речи. Слова застревали в горле, путались, разбегались. — А почему не сейчас?       — Поэму, которую я прочту, — голос Каэл'тура стал ниже, бархатистее, — будет не для посторонних ушей. От его тона, от этой многозначительности, от того, как он смотрел на неё — пристально, чуть прищурившись, с лёгкой улыбкой в уголках губ — Олюква вспыхнула так, что, кажется, даже уши загорелись. Она опустила взгляд, не в силах выдержать этого взгляда, и уставилась куда-то в район его сапог.       — Почему вы... всегда так... — пробормотала она, заикаясь на каждом слове. — Ведёте? Каэл'тур выпрямился, и она краем глаза увидела, как он улыбается — довольно, тепло, с какой-то особенной нежностью.       — А мне нравится видеть, как ты смущаешься, — сказал он просто. Олюква спрятала лицо в ладони. Сердце колотилось где-то в горле, щёки горели огнём. Она не знала, куда себя деть — то ли провалиться сквозь землю, то ли засмеяться от счастья. Но Каэл'тур не дал ей долго мучиться. Он взял её за руку — резко, но нежно, переплетая свои пальцы с её, и потянул вперёд.       — Пойдём, — сказал он уже обычным голосом, но в этом голосе всё равно звучало что-то такое, отчего у Олюквы подкашивались колени. — Море ждёт. И они пошли — рука в руке, оставляя за спиной гулкий колокольный звон, любопытные взгляды прохожих и всю эту тяжёлую историю о предательстве Багисерцев. Впереди, за домами и узкими улочками, уже слышался шум прибоя, и пахло солью и свободой. Олюква украдкой взглянула на Каэл'тура. Он смотрел вперёд, но на губах его всё ещё играла та самая улыбка. И, кажется, он чуть сильнее сжал её руку. Она улыбнулась в ответ — и пошла быстрее.       — Вот и оно, — сказал он тихо, почти благоговейно. Олюква подняла глаза — и забыла, как дышать. Море открылось перед ней внезапно, во всей своей необъятной, пугающей и прекрасной красоте. Оно простиралось до самого горизонта, теряясь в лёгкой дымке, где тёмная вода сливалась с серым небом в единую бесконечность. Только узкая полоса света на западе намекала, где кончается одно и начинается другое. Волны накатывали на берег мерно, тяжело, с каким-то древним, утробным вздохом. Они вздымались, закручивались в пенные барашки и с шипением разбивались о крупную гальку, устилавшую берег. Шум прибоя заполнял всё вокруг — он был то громче, то тише, но никогда не прекращался, словно само море дышало. Воздух здесь был совсем другим — не таким, как в городе, не таким, как в лагере. Солёный, свежий, чуть терпкий, он наполнял лёгкие до самого дна, кружил голову, пьянил сильнее любого вина. Ветер трепал полы плаща Олюквы, играл выбившимися прядями волос, бросал в лицо мельчайшие капельки влаги.       — Смотри, — Каэл'тур показал рукой. Там, недалеко от берега, едва заметные глазу, двигались кораблики. Их паруса белели на фоне серой воды, словно крылья огромных птиц. Чайки с криками носились над волнами, то взмывая ввысь, то камнем падая вниз за добычей. Олюква сделала шаг вперёд, к самому краю дорожки, огороженной невысокой стеной. Она посмотрела вниз и увидела, как волны плескались о стену, оставляя тёмный след от набежавшей воды. Вода подбиралась, ударяла об стену, уходила, демонстрируя, что внизу стена покрыта чем-то зелёным, и снова набегала. Несколько брызг попали на край мантии. Посмотрев вперёд, Олюква видела бескрайнее море, летающих птиц, покачивающиеся корабли, и как плескались волны вдалеке.       — Какое оно... — прошептала она, не в силах подобрать слово.       — Большое, — подсказал Каэл'тур, подходя сзади и вставая у неё за спиной. — Бесконечное. Древнее. Оно было здесь задолго до нас и останется после. Море не прощает глупости, но оно же и лечит. Смотришь на него — и все проблемы кажутся мельче. Тяжесть, с которой она жила столько лет — страх, неуверенность, чувство, что она чужая везде — всё это отступало под напором солёного ветра.       — Можно? — вдруг спросила она, не совсем понимая, что именно просит. Но Каэл'тур понял.       — Можно, — ответил он. Олюква присела на корточки, протянула руку, и капли от волн, бьющихся об стену, попали на ладонь в перчатке. Даже сквозь ткань чувствовалось, как вода холодна, обжигающе холодна, но она не отдёрнула ладонь.       — Холодно, — выдохнула она, но на губах её была улыбка. Каэл'тур рассмеялся — легко, открыто, запрокинув голову.       — Мы летом приедем, — сказал он. — Тут вода тёплая, ласковая. Искупаешься, если захочешь. Олюква поднялась, отряхивая мокрые пальцы о плащ, и встала рядом с ним, плечом к плечу.       — Спасибо, — сказала она тихо, глядя на горизонт. — За то, что привёл меня сюда. Каэл'тур ничего не ответил. Только положил руку ей на плечо и чуть сжал. Так они и стояли — двое на пустынном берегу, под бесконечным серым небом, перед лицом вечного моря. Где-то позади остался город с его интригами, церковь с её лживыми богами, лавка с запертой в клетке девушкой. Впереди была только вода, ветер и тишина, наполненная шумом прибоя.       — А этот меч, — кузнец снял с почерневших от времени деревянных крюков длинный клинок, бережно, почти с отеческой гордостью, — сделан из стали, добытой в Лазурной земле. Сама сердцевина — из железа, а остальное из той самой стали. Ковка шла с тщательными проработками, я над ним три недели сидел, ночей не досыпал. Он протянул меч Владымиру рукоятью вперёд.       — Острый, лёгкий, проверял на рубке. Даю слово — меч создан для серьёзных боёв. Можете на манекене проверить, если сомневаетесь. Владымир взял меч, и его пальцы сами скользнули по рукояти, оценивая баланс, удобство хвата, толщину. Дерево было тёплым, отполированным до гладкости, с лёгкой шероховатостью для надёжности. Он покрутил кистью, делая пару пробных взмахов — медленных, плавных, чтобы никого не задеть в тесной кузнице, но достаточно красноречивых для того, кто понимает. Услышав про манекен, он кивнул. Это было то, что нужно. Кузнец вышел из-за прилавка, подошёл к дальней стене, где стоял манекен, одетый в старый, потёртый кожаный доспех. Нажал на какую-то педаль внизу — раздался отчётливый щелчок, и манекен, доселе неподвижный, покатился на колёсиках, встроенных в подставку. Кузнец отодвинул его от стены, развернул, поставил так, чтобы вокруг было достаточно места для безопасных ударов, и снова нажал на педаль. Колёсики заблокировались, врезаясь в пол с тяжёлым стуком.       — Пробуйте, — сказал он, отступая в сторону и скрещивая руки на груди. В глазах его горел неподдельный интерес — не каждый день в его кузницу заходят такие покупатели. Владымир шагнул вперёд. Меч в его руке казался продолжением тела — невесомый, но смертоносный. Он покрутил кистью, делая восьмёрку в воздухе, прислушиваясь к тому, как поёт клинок, рассекая воздух. А потом он начал. Первый удар — молниеносный, хлёсткий, наискось, словно враг только что открылся после неудачного блока. Клинок врезался в левое плечо манекена, разрубая кожу доспеха и входя в дерево на два пальца. Владымир не останавливался — второй удар пошёл сразу следом, снизу вверх, вскрывая воображаемую печень. Ещё один — с другой стороны, перекрёстный, заставляющий воображаемого противника терять равновесие. Тело Владымира двигалось само, повинуясь годам тренировок и десяткам реальных схваток. Ноги пружинили, переступали, разворачивали корпус. Владымир ушёл вниз, уходя от ответного выпада, крутанулся на пятке, поднимая за собой веер искр от кованого пола, и рубанул с другой стороны — в поясницу, туда, где доспех всегда тоньше, где удар страшнее всего. Клинок вошёл глубоко, с противным хрустом рассекаемого дерева. Он не останавливался. Выдох — удар в корпус. Ещё выдох — рубящий по руке, лишающий оружия. Круговое движение — блок воображаемой стрелы, уход, разворот — и мощнейший удар с плеча в шею манекена. Деревянная голова, грубо вытесанная, с намалёванными углём глазами, взлетела в воздух, перевернулась пару раз и с глухим стуком покатилась по полу, остановившись у ног остолбеневшего кузнеца. Владымир замер. Дыхание его было ровным, лишь на лбу выступила лёгкая испарина. Он опустил меч, глядя на обезглавленное туловище, и медленно выдохнул.       — Неплохо, — сказал он сам себе, поворачивая клинок и рассматривая лезвие. Ни зазубрины. Ни царапины. Только тонкая полоска древесной пыли. Кузнец свистнул — протяжно, с уважением.       — Я много повидал за свои годы, — проговорил он, нагибаясь и подбирая отрубленную голову. — Но такое... — он покачал головой, вертя деревянную болванку в руках. — Это впервые. Вы не просто машете мечом, вы... вы с ним живёте.       — Я заплачу за голову, — спокойно сказал Владымир, кивая на обезглавленный манекен. — Испортил имущество, сам виноват.       — Расслабьтесь, — кузнец отмахнулся свободной рукой и поставил голову на ближайший стол, рядом с грудой металлических заготовок. — Такое мастерство денег не стоит. Скажу больше — вам бы в наше войско вступить. Такие бойцы на вес золота. Владымир хмыкнул, вытирая клинок тряпкой, которую ему протянул подмастерье.       — А что, войска мало у вас здесь? — Он внимательно посмотрел на кузнеца. — Я беру меч, это решено. Но мне ещё нужно кое-что — кинжал. На женскую ладонь. Лёгкий, острый, удобный. Для скрытого ношения. Кузнец кивнул, разворачиваясь к другой стене, где на специальных крюках висели кинжалы — от крошечных, почти игрушечных, до серьёзных боевых клинков.       — Не в этом дело, — ответил он, перебирая оружие. — Просто мало таких, как вы. В основном стража следит за морем по ночам, чтобы наши корабли причалили. Ну и берег стерегут, конечно. А для серьёзных дел людей не хватает.       — То есть маяки в таких количествах — это для ваших кораблей? — Владымир подошёл ближе, разглядывая кинжалы.       — Для наших, — подтвердил кузнец, снимая с крюка узкий, изящный клинок с тёмной рукоятью, удобно лежащей в ладони. — Аквария без моря не живёт. А море без маяков — смерть. Вот и жжём каждую ночь, чтобы свои домой вернулись. — Он протянул кинжал Владымиру. — Вот, взгляните. Лёгкий, как просили. Баланс смещён для женской руки — резкий, колющий, но и резать может. Из той же лазурной стали, между прочим. Владымир взял кинжал, взвесил на ладони, прокрутил в пальцах. Удовлетворённо кивнул.       — Беру. И меч, и кинжал. Сколько? Кузнец назвал цену. Владымир достал мешок с монетами, развязал тесёмку и принялся отсчитывать плату, как вдруг пальцы его замерли над горстью золота.       — Извините за странный вопрос, — сказал он, протягивая кузнецу отсчитанные монеты. — Здесь сто пятьдесят золотых и тридцать пять бронзовых. Кузнец принял плату, быстро, но тщательно пересчитал, удовлетворённо хмыкнул и вернул Владымиру часть монет — пятнадцать бронзовых и целых десять золотых.       — Переплатили, — сказал он, качая головой, отодвигая деньги обратно к Владымиру. — И за голову не надо, я же сказал. Такое мастерство не стоит компенсаций. Владымир взял монеты, но не убрал их в мешок. Всё ещё держал в руке, вертел между пальцами, словно они помогали ему собраться с мыслями.       — Вопрос вот в чём: недавно тут были мои знакомые, — начал он осторожно, — и услышали кое-что. Про ваш город. Говорят, на вас нападают морские девы. Это правда? Кузнец, уже собиравшийся ссыпать монеты в свой ящик под прилавком, замер. Рука его остановилась на полпути, пальцы сжались на горсти золота. Он медленно поднял глаза на Владымира, и в этом взгляде читалось сразу столько всего — и усталость, и страх, и какая-то затравленная настороженность.       — Лучше не ввязывайтесь в это, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Девы... на вид они красивы, спору нет. Многие моряки, бывало, рассказывали — заслушаешься. Голоса у них такие, что душу вынимают. Но не успеете оглянуться — и они вас унесут в море. Навсегда. Он сгрёб монеты в ящик, захлопнул крышку и выпрямился, глядя Владымиру прямо в глаза.       — Так что советую держаться от воды подальше. Особенно ночью. Владымир кивнул, принимая информацию к сведению, но не уходил. Стоял, перекатывая в пальцах возвращённые монеты, и смотрел на кузнеца с тем же спокойным, изучающим взглядом.       — Маяки, — сказал он наконец. — Вы жжёте их каждую ночь. Не только чтобы корабли видели берег, но и чтобы заметить дев в воде. Правильно? Кузнец усмехнулся — горько, без тени веселья.       — Верно подмечено. — Он махнул рукой куда-то в сторону порта. — Раньше маяки зажигали, чтобы рыбаки домой возвращались. Теперь... теперь мы смотрим не только на горизонт, но и под ноги. Вода у пирсов ночью светится, если присмотреться. А если там тени мелькают — значит, сегодня без выхода в море. Сидим на берегу и молимся, чтобы до утра дожить. Он помолчал, потом добавил тише:       — Третью лунную фазу продолжаются эти случаи. Торговля встала, рыбаки по домам сидят, жён за порог не выпускают. А эти твари всё ближе подбираются. Вчера парня ночные сторожа нашли — точнее, то, что от него осталось. Одни сапоги да лужа крови. Владымир сжал зубы, но ничего не сказал. Только убрал наконец монеты в мешок и затянул тесёмку.       — Спасибо за меч, — сказал он коротко. — И за кинжал. Если решу остаться в городе на пару дней — зайду ещё.       — Заходите, — кивнул кузнец, но в голосе его не было прежней приветливости. — Только осторожнее там. И передайте своим знакомым — пусть тоже берегутся. Море нынче не любит чужаков. Владымир вышел из кузницы, оставляя за спиной запах раскалённого металла и тяжёлый, предостерегающий взгляд старого мастера. На улице всё так же светило солнце, шумели прохожие, где-то смеялись дети. Но теперь этот смех казался Владымиру странным, почти неуместным — словно город замер на краю пропасти и делал вид, что ничего не происходит. Проходя по узкой улочке, мощённой неровным камнем, Владымир всё ещё прокручивал в голове слова кузнеца. Морские девы, которые нападают на людей, похищают их и... пожирают? Зачем? Почему они выходят на берег? Раньше, во всех легендах, что он слышал, девы были существами скрытными и мирными, но никогда не нападали первыми — разве что защищались или мстили. А тут — целенаправленная охота. Он сжал рукоять нового меча, висящего на поясе. Надо будет обязательно рассказать об этом Каэл'туру. И взять кого-то на разведку к берегу, чтобы самим увидеть, с чем имеем дело. Лучше быть предупреждённым, чем застигнутым врасплох. И тут, словно мысли материализовались в реальность, он заметил Каэл'тура. Владымир прищурился, узнавая своего командира. Тот стоял у самого парапета, глядя на море, и что-то говорил, наклоняясь к Олюкве, одетой в мантию. Та слушала, и на таком расстоянии было видно, как она смущённо улыбается.       — Ого, — усмехнулся Владымир сам себе. — А наш Лорд времени зря не теряет. Он уже собирался подойти, как вдруг Каэл'тур обернулся — словно почувствовал взгляд. Увидел Владымира, и лицо его расплылось в широкой, сияющей улыбке. Он поднял руку и замахал, привлекая внимание.       — Владымир! — крикнул он через всю набережную. — А вот и ты! Как город? Вижу, обновку приобрёл! — Он кивнул на новый меч у пояса. — Недёшево, поди, обошлось? Владымир подошёл ближе, кивая Олюкве, которая при виде него смутилась ещё сильнее и опустила лицо.       — Дорого, — ответил он, похлопывая по рукояти. — Но того стоит. Кстати, есть разговор. Серьёзный. Про морских дев. Улыбка Каэл'тура чуть померкла, сменившись внимательным, сосредоточенным выражением.       — Дев? — переспросил он. — Что разузнал?       — От кузнеца, у которого покупал, — кивнул Владымир. — Говорит, третью лунную фазу уже нападают. Людей похищают прямо с пирсов. Вчера парня ночные сторожа нашли — только сапоги и лужа крови. Олюква вздрогнула и прижалась к Каэл'туру. Тот машинально обнял её за плечи, успокаивая.       — Значит, правда, — тихо сказал он. — Похоже, нам придётся задержаться в этом городе дольше, чем планировалось. И, возможно, не только за механизмами. Владымир кивнул, и они втроём медленно пошли вдоль набережной, оставляя за спиной шум прибоя и крики чаек. Впереди было много вопросов — и, похоже, ещё больше опасностей.       — Мы пока бродили по ларечкам, решил расспросить торговцев про жемчуг, — Каэл'тур говорил задумчиво. — Хотел узнать, почему такой резкий спад спроса на него. И знаешь, что меня самое удивило? Он посмотрел на Владымира с таким удивлённым видом, словно до сих пор не мог поверить в услышанное.       — Что? — подал голос Владымир, нахмурившись.       — Жемчуг стал меньше размером, — развёл руками Каэл'тур, показывая, будто сжимает что-то невидимое. — Потерял свою изысканность, цвет поблёк. И последние несколько лет, как я понял, они стали убывать. Из-за этого спрос упал — сильно. Очень сильно. Сейчас некоторые пытаются восстановить объёмы, понять причину, почему жемчуга стало так мало. И в придачу с этим пытаются восстановить продажи. — Он посмотрел на Олюкву, остановился, чтобы та размяла ноги. — Может, есть хоть кто-то выживший? Чтобы понимать, с какими мы девами имеем дело. Мирными или... какими-то другими?       — Выживших нет, — ответил Владымир мрачно. — Кузнец сказал — находят только... остатки. Ничего больше.       — Но есть кое-что, — добавил Каэл'тур, почёсывая подбородок. — Мориэнта говорила про пляжи. Что там небезопасно бродить... Если они вышли на охоту — значит, им что-то нужно. Жемчуг, возможно, только верхушка. Или следствие.       — Следствие чего? — спросила Олюква тихо, всё ещё стоя под боком у Каэл'тура.       — Не знаю пока, — честно признался тот. — Но если жемчуг мельчает и теряет цвет, если девы озверели и нападают на людей... это неспроста. Что-то происходит в море. Что-то, что гонит их на поверхность. Он повернулся к морю, всматриваясь в тёмную воду у горизонта.       — Надо найти способ поговорить с ними, — сказал он задумчиво. — Или хотя бы понять, чего они хотят. Потому что если это просто голод — мы можем стать их следующим обедом. А если нет... — он не договорил, но все и так поняли.       — Я попробую ещё расспросить торговцев, — вызвался Владымир. — Про жемчуг, про море, про то, что они видели. Может, кто-то знает больше, чем говорит.       — Вряд ли они скажут. Местным проще умолчать про данные случаи. Если бы я знал, что столько всего происходит, то представляешь, что я мог бы себе вообразить... Предположение было верно. Владымир вспомнил реакцию кузнеца: тот мог и умолчать, но сказал правду. Каэл'тур посмотрел на Олюкву и, словно для себя решив что-то, сказал:       — С тобой, Олюква, я не смогу этим заниматься, — сказал он тихо. — Ты должна отправиться обратно в лагерь. Чтобы быть в безопасности. Для моего спокойствия. Олюква замерла, глядя на него широко распахнутыми глазами. За платком, скрывающим нижнюю часть лица, было видно, как дрогнули уголки губ. В её взгляде мелькнуло что-то — шок, смешанный с лёгкой, едва уловимой печалью.       — Но я... я хочу остаться, — выпалила она, и голос её прозвучал почти умоляюще. — Я ещё не так устала. Ноги, конечно, болят, но я могу! Я буду тихо стоять в сторонке, ничего не скажу, только посмотрю... Она торопливо перебирала слова, хваталась за любые оправдания, лишь бы отсрочить этот момент, лишь бы ещё чуть-чуть побыть здесь, рядом с ним, на свободе, у этого бескрайнего моря. Каэл'тур мягко, но решительно поднял палец, прижав к губам, останавливая её словесный поток.       — Нет, милая, — сказал он твёрдо, но в этой твёрдости звучала такая нежность, что у Олюквы перехватило дыхание. — Ты должна вернуться. Чтобы я не беспокоился. Вдруг эти девы тебя заберут? — Он чуть наклонил голову, заглядывая ей в глаза. — А кто тогда будет греть моё сердце? Кто будет ласкать меня и спать со мной в одной кроватке? Олюква дёрнулась так, будто её ударило током. Платок на лице не мог скрыть того, как предательски вспыхнули щёки — жар разлился по ним мгновенно, добравшись до самых кончиков ушей. Она опустила взгляд, не в силах выдержать его улыбки. Владымир, наблюдавший эту сцену со стороны, замер с широко раскрытыми глазами. Он переводил взгляд с Каэл'тура на Олюкву и обратно, и на лице его явственно читалось: «Я тут лишний». Он осторожно, стараясь не привлекать внимания, попятился и скрылся за ближайшим углом, оставив их наедине. Олюква заметила это краем глаза и в отчаянии окликнула:       — Владымир! Подожди...       — Не надо его звать, — мягко остановил её Каэл'тур, беря её ладони в свои. — Я сейчас отправлю тебя в лагерь. Не нужно никуда спешить, не нужно бегать по городу и рисковать. — Он погладил её пальцы большими пальцами. — Милая, посмотри на меня. Олюква подняла глаза — в них стояли слёзы грусти.       — Не беспокойся, — продолжил Каэл'тур. — Я скоро вернусь. А ты лучше будь в лагере, позаботься о себе. С собаками поиграй — думаю, они будут только рады, если ты с ними пообщаешься и нагуляешь их как следует. Гермес и Арес уже заждались, наверное. Олюква шмыгнула носом и кивнула.       — Готовься, — Каэл'тур поднёс её ладони к своим губам и чуть коснулся их поцелуем. — Сейчас я тебя перемещу. Она зажмурилась, чувствуя, как тепло разливается по телу от этого простого жеста. И когда магия подхватила её, на губах её всё ещё оставалась робкая, счастливая улыбка. Но когда она раскрыла глаза, первое, что она увидела — это две фигуры, сидящие на большом плоском камне в нескольких шагах от неё. Морок и Владлина. Они сидели лицом к лицу, так близко, что их колени почти соприкасались. Морок — в своём неизменном чёрном одеянии, с непроницаемой маской, скрывающей лицо. Владлина — с закрытыми глазами, расслабленная, погружённая в какое-то глубокое состояние. Её руки лежали на коленях ладонями вверх. Но не это заставило Олюкву замереть. Между ключиц Владлины Морок расположил ладонь. В этот момент Владлина распахнула глаза. Широкие, испуганные, бешеные — она уставилась на внезапно появившуюся Олюкву так, словно та явилась из самого страшного кошмара.       — А-а-а! — взвизгнула Владлина и резко отшатнулась назад, едва не свалившись с камня. Ладонь Морока осталась на месте, где только что была Владлина, слегка дёрнув пальцами вперёд. Морок медленно, очень медленно повернул голову в маске и уставился на Олюкву — безэмоционально, пугающе, словно оценивая угрозу. Владлина тем временем лихорадочно встала с земли, поправив одежду. Щёки её горели алым.       — Мы просто медитировали! — выкрикнула она срывающимся голосом. — Мы просто медитировали, ничего такого! Это магия, понимаешь? Это не то, что ты подумала! Она говорила слишком быстро, слишком громко, слишком отчаянно. Олюква стояла, не в силах вымолвить ни слова. Она переводила взгляд с раскрасневшейся Владлины на невозмутимого Морока и обратно. И где-то в глубине души зарождалось понимание: она только что прервала что-то очень личное. Что-то, что явно не предназначалось для посторонних глаз.       — Я... я не хотела... — начала Олюква, но голос её предательски дрогнул. — Меня Каэл'тур отправил... Я не знала, что вы тут...       — Мы медитировали! — снова выкрикнула Владлина, но теперь в её голосе послышались слёзы. Она быстро убежала к лагерю. Морок опустил ладонь — раздался громкий шлепок, — медленно поднялся с камня. Его движение было плавным, почти хищным. Он посмотрел на Олюкву, потом на удаляющуюся Владлину. Он не сказал ни слова. Только развернулся и бесшумно скользнул в тень ближайших камней, исчезая так же внезапно. Резкое карканье над головой — Олюква посмотрела на ворона Морока, который на самом деле смеялся по-вороньи. Каэл'тур проводил взглядом место, где только что стояла Олюква, пока магия не рассеялась окончательно, не оставив и следа от её фигуры. Воздух ещё подрагивал там, где сомкнулся пространственный разрыв, а потом всё стихло. Только чайки кричали где-то над водой, да волны мерно накатывали на берег.       — Ну что ж, — сказал Каэл'тур, и в голосе его зазвучала та самая боевая весёлость, которую Владымир знал так хорошо. — Идём охотиться за девами. Он развернулся и широким шагом направился вдоль берега, туда, где каменные плиты набережной уступали место диким скалам. Владымир, наблюдавший за всем этим, пошёл за Каэл'туром. Они шли по краю берега, по узким каменным дорожкам, что вились вдоль обрыва. С одной стороны — море, тёмное, глубокое, с другой — скалы, поросшие жёсткой травой и мхом. Воздух становился прохладнее, приближался вечер. Небо на западе начинало медленно окрашиваться в оранжево-розовые тона, обещая скорый закат. Владымир смотрел по сторонам, впитывая атмосферу этого места. Город отсюда, с края, казался игрушечным — маленькие домики, тонкие шпили церквей, редкие огоньки зажигающихся фонарей. А впереди, за очередным поворотом, их ждала неизвестность. Вода мерно вздыхала у подножия скал, словно огромный зверь, задремавший в сумерках. Тёмная гладь моря переливалась последними отблесками заката — там, где небо ещё горело алым, вода впитывала этот цвет, становясь густой, как кровь. А ближе к берегу, где тени от скал уже сгустились в непроглядную черноту, море казалось бездонным омутом, готовым поглотить любого, кто осмелится приблизиться. Волны с тихим шипением накатывали на камни, разбивались о них тысячами брызг и отступали, чтобы через мгновение повторить этот вечный танец. Скалы, тёмные и мокрые, принимали на себя эти удары — век за веком, год за годом. Их подножия обросли скользкими водорослями, которые колыхались в воде, словно живые. Некоторые из них — длинные, почти как человеческие волосы, — тянулись к поверхности, ловя последние лучи солнца. Другие, похожие на ленты изумрудного шёлка, обвивали камни у самой кромки воды, создавая причудливые узоры. Вода была до того чистой и прозрачной, что даже в сумерках можно было разглядеть дно — песок, усыпанный ракушками, тёмные пятна водорослей, юрких рыбок, снующих между камнями. Каждый, кто хоть раз видел такое море, мечтал бы окунуться в него, ощутить эту прохладу на коже, раствориться в этой прозрачной глубине. Но берег здесь был недоступен — его опутывали сети, расставленные рыбаками, старые и новые, рваные и целые. Они тянулись вдоль всего побережья, предупреждая: здесь не место для купаний. Здесь место для ловли. Ближайший пляж, где горожане могли позволить себе войти в воду, находился далеко отсюда, за мысом. Но после всех этих случаев, после того как девы начали охоту, даже тот пляж опустел. Люди боялись воды. И только море, равнодушное к человеческим страхам, продолжало дышать, перекатывая волны. На одной из скал, далеко выдающейся в море, сидела она. Морская дева. Её чёрные, как смоль, волосы струились по плечам и спине, спускаясь почти до самой воды. Кончики их были мокрыми и отливали удивительным голубым — словно сама морская глубина впиталась в них, окрасив в свой цвет. Глаза её, широко распахнутые, смотрели на берег — большие, голубые, как вода в ясный день, но с какой-то затравленной, тоскливой глубиной. Она была прекрасна. Прекрасна той холодной, нечеловеческой красотой, от которой захватывало дух. Тонкие черты лица, бледная кожа, высокие скулы, губы, тронутые синевой. Её тело — хрупкое, почти прозрачное в сумерках — плавно переходило в хвост, покрытый чешуёй невероятного бирюзового цвета. Каждая чешуйка переливалась, меняя оттенок от зелёного к голубому, создавая впечатление, что хвост соткан из морской волны и солнечных бликов. Она смотрела на город. На огни, что зажигались в домах, на тёмные силуэты людей, спешащих по своим делам, на далёкие маяки, уже начавшие разгораться в сумерках. Люди казались ей муравьями — суетливыми, непонятными, живущими по каким-то своим, чуждым законам. Она не могла разглядеть их лиц, не могла понять, о чём они говорят. Только огни, только движение, только запахи — запахи дыма, еды, страха, которые ветер доносил до скалы. Внизу, у подножия, раздался всплеск. Дева опустила глаза и увидела, как из воды выпрыгнула одна из её сестёр. Чёрно-белый хвост взметнулся, ударил по воде, поднялся и снова рухнул вниз, подняв тучу брызг. Дева высунула верхнюю часть тела на камень, издала серию щелчков и свистов.       — Почему? — спросила дева на их языке, языке щелчков и ультразвука, который люди никогда не смогли бы понять. — Почему ты здесь? Одна? Дева ответила. Она ответила ей такими же звуками. Только лёгкие движения головы, едва уловимые повороты, изменение позы. Девы понимали этот язык так же хорошо, как и любой другой.       — Смотрю, — ответила дева. — Жду. Они близко. Я чувствую. Другая издала новый свист — тревожный, предупреждающий.       — Люди злые. Они убьют, если увидят. Плыви со мной. Стая ждёт. Дева покачала головой, и длинные чёрные волосы скользнули по её плечам.       — Нет. Я должна понять. Почему они здесь? Зачем пришли? Это не рыбаки, не торговцы. Другие. Другая дева фыркнула, выпустив фонтанчик воды, и скрылась под поверхностью. Через мгновение она вынырнула у другой скалы, наблюдая за сестрой со стороны. Дева вздохнула — по-человечески, грудью, хотя под водой это было не нужно — и снова уставилась на город. Сумерки сгущались, огни становились ярче, а где-то там, среди этих огней, ходили те, кто мог изменить всё. Она скользнула со скалы в воду — бесшумно, как тень. Её хвост мощно ударил, унося тело в глубину. Только круги на воде ещё несколько мгновений расходились в разные стороны, пока и они не исчезли, растворившись в вечном движении моря. Дева плыла под водой, и это не было просто движением — это была сама жизнь. Она не плыла вопреки воде, она была водой, её продолжением, её самым естественным воплощением. Каждое движение её тела — плавный изгиб талии, взмах хвоста, поворот головы — заставляло воду подчиняться, обтекать её, ласкать, словно та была создана именно для неё, чтобы ощущать эту невесомую свободу. Она чувствовала, как поток скользит по её коже, обнимает каждый изгиб тела, просачивается между чешуйками хвоста, играет с длинными чёрными волосами, которые тянулись за ней шлейфом, словно водоросли. Вода была то прохладной, то чуть теплее, в зависимости от течений, и эти перепады температуры отзывались мурашками на её теле, заставляя её ещё острее ощущать каждое мгновение. Ей было хорошо. Так хорошо, как может быть только рыбе в воде, только птице в небе, только морской деве в её родной стихии. Но этого было мало. Где-то глубоко внутри, под слоем этого блаженства, жила тоска. Она хотела большего. Хотела хоть раз ступить на сушу, почувствовать под собой что-то твёрдое, ощутить ветер не просто на лице, а всем телом, увидеть мир не сквозь толщу воды, а в его настоящем, неприкрытом виде. Что там, за этой кромкой, где кончается вода и начинается что-то другое? Что это за существа — люди — которые ходят на каких-то странных штуках, называемых ногами? Как можно передвигаться, не чувствуя поддержки воды, не скользить, а стоять вертикально, прямо, почти неестественно для любого морского создания? Она не понимала. И это непонимание жгло её изнутри. Вдруг сквозь толщу воды пробился звук. Тонкий, жалобный, полный боли и страха. Дева замерла, прислушиваясь — под водой звуки распространялись быстро, и она могла уловить даже самые тихие вибрации за многие метры. Это был крик о помощи. Она рванула в ту сторону, мощными ударами хвоста рассекая воду, и через несколько мгновений увидела источник звука. Маленький дельфинчик запутался в рыбацкой сети. Он бился, пытаясь вырваться, но чем сильнее дёргался, тем туже стягивались верёвки вокруг его тела. Одна из них уже впилась в плавник, оставляя кровавый след в воде. Глаза дельфина были полны ужаса и боли. Дева замерла на мгновение, оценивая ситуацию. Дельфины в последнее время редко заплывали в эти воды — она сама заметила это, хотя не понимала причины. Но сейчас был не тот момент, чтобы размышлять. Сейчас нужно было действовать. Она подплыла ближе, и дельфин, заметив её, забился сильнее — то ли от страха, то ли от надежды. Дева издала успокаивающий звук на дельфиньем языке — низкий, вибрирующий, — говорящий: «Тише, я помогу». Её тонкие, но сильные пальцы вцепились в верёвку. Она потянула, пытаясь разорвать, но сеть была крепкой, рассчитанной на крупную добычу. Тогда она наклонилась и впилась зубами в узел — зубы у дев не были острыми, как у хищниц, созданными для разрывания рыбы, но достаточно твёрдыми. Верёвка поддалась. Одна петля ослабла, потом вторая. Дельфин, почувствовав свободу, рванулся, но дева удержала его, показывая, что нужно подождать — оставались ещё узлы. Она работала быстро, но осторожно, стараясь не поранить дельфина ещё сильнее. Наконец последняя верёвка соскользнула с его тела. Дельфин вырвался на свободу, описал круг вокруг девы, издал благодарный щелчок и рванул в открытое море, подальше от этого страшного места. Дева провожала его взглядом, а потом посмотрела на свои руки. На пальцах остались следы от верёвок — красные полосы, ссадины. Из одной ранки сочилась кровь, поднимаясь в воде тонкой струйкой. Она задумчиво засунула палец в рот. Солёная. Как море. И вдруг она почувствовала что-то странное — не боль, нет. Что-то другое. Там, наверху, у поверхности, мелькнула тень. Не дельфин, не рыба. Что-то крупнее. Что-то, чего она не ожидала здесь увидеть. Она подняла голову и сквозь толщу воды увидела силуэт. Человеческий силуэт. На скале прямо над ней стоял человек. И смотрел прямо на неё. Распознав, кто стоит на скале, дева рванула прочь. Сердце её бешено заколотилось, выбрасывая в кровь адреналин, заставляя мышцы работать на пределе. Она уходила в глубину, туда, где темнота могла бы скрыть её от опасности. Но перед ней, словно из ниоткуда, выросла стена. Сеть. Толстая, грубая, с крупными ячеями, она перегородила путь. Дева резко развернулась, рванула в другую сторону — и снова сеть. В третью — та же картина. Четвёртая сторона тоже оказалась перекрыта. Ловушка. Она металась внутри этого водного мешка, как дикий зверь в клетке, и с ужасом осознавала, что стены сжимаются. Кто-то тянул сети, стягивая их вокруг неё, поднимая к поверхности, к берегу. Дельфин. Тот самый дельфин, которого она спасла — он был приманкой. Всё это оказалось ловушкой с самого начала. Дева вцепилась пальцами в верёвки, пытаясь разорвать их, но силы уже были на исходе. Спасая дельфина, она изранила руки, и теперь каждый узел давался с трудом. Зубами? Она попробовала, но верёвка была слишком толстой, а челюсти уже устали. Сеть неумолимо тащила её вверх, к свету, к воздуху, к гибели. Она почувствовала лёгкий толчок — хвост коснулся дна. Песок. Она слишком близко к берегу. Слишком. Вода вокруг стала мельче, прозрачнее. Дева увидела над собой искажённую толщей воды поверхность, а за ней — тени. Много теней. Люди. Они бежали к кромке воды, размахивая руками, и даже сквозь толщу воды до неё доносились их крики.       — Поймали тварь! Поймали! Быстрее, тащите!       — Режьте сети, доставайте её!       — Копья несите! Копья! Она вынырнула — вернее, её выдернули. Сети взмыли вверх, увлекая за собой её тело, и дева оказалась на воздухе, на суше, которую всегда так хотела увидеть. Хвост её бился по мокрому песку, волосы разметались грязными прядями, глаза, полные ужаса, смотрели на существ, которых она видела так близко впервые. Люди. Они были страшными. Грубые лица, перекошенные криками рты, руки, сжимающие копья и ножи. Они окружили её плотным кольцом, и кто-то уже ткнул в неё остриём — просто так, чтобы проверить, чтобы увидеть, как она дёрнется. Дева зашипела — по-змеиному, оскалив острые зубы. Она пыталась казаться страшной, пыталась отогнать их, но внутри неё всё сжималось от животного, первобытного ужаса. Она видела их глаза — жестокие, любопытные, хищные. Они смотрели на неё не как на живое существо, а как на добычу. Как на диковинку, которую можно убить и, может быть, съесть.       — Несите вёдра! — заорал кто-то из толпы. — Пора собирать чешую!       — Живее! Пока она мокрая! Кто-то поднёс нож — лезвие блеснуло на закатном солнце, ослепив деву. Она зажмурилась и вжалась головой в песок, ожидая удара. Слёзы текли по её щекам, смешиваясь с морской водой, застывающей на коже. Она думала о сёстрах, о море, о том, как глупо попалась на эту приманку. О том, что никогда больше не увидит глубины, не почувствует, как вода ласкает её тело, не услышит песен китов и щелчков дельфинов. Она хотела жить. Просто жить — в море, которое было её домом, её матерью, её всем. Но нож уже был близок. И тут она услышала свист. Резкий, пронзительный, он разрезал воздух, словно само небо вскрикнуло. А следом — удар. Невидимая сила обрушилась на толпу, и ветер взвился с такой яростью, что песок взметнулся в воздух, заставляя людей зажмуриться и прикрывать лица. Что-то просвистело над самой головой девы, и человек с ножом, уже готовый ударить, вдруг отлетел в сторону, словно его сбил огромный невидимый кулак. Он кубарем покатился по песку, выпустив нож из рук, и замер, оглушённый. А потом раздался голос. Громовой, властный, он прокатился над берегом, заставляя дрожать даже воздух:       — А ну оставьте её в покое! Люди замерли. Все как один повернули головы туда, откуда шли двое. Первый — мужчина с мечом на поясе. Обычная одежда, но в осанке чувствовалась такая сила, что даже самые смелые попятились. Он не сводил глаз с толпы, готовый в любой момент обнажить клинок. А второй... Второй шёл впереди. Дева видела, как прямо на глазах одежда его менялась — обычная куртка и штаны исчезали, уступая место чему-то иному. Ткань переливалась, проступали яркие узоры, похожие на древние письмена, которые пульсировали слабым светом. Он был похож на воина из легенд, на того, кому подвластны стихии, на кого-то, кто не боится ни людей, ни Багисерцев. Дева смотрела на него с таким же ужасом, как и на толпу. Кто он? Что ему нужно? Он пришёл спасти её или добить? Но когда он приблизился, она увидела его глаза. Они горели гневом — но этот гнев был направлен не на неё. Он смотрел на людей, на эту обезумевшую толпу, и в его взгляде читалось такое презрение, что даже самые горластые рыбаки притихли и попятились. Он подошёл к ней, присел на корточки прямо в мокрый песок, и дева вжалась головой в землю, ожидая нового удара. Но вместо этого она увидела его ладони — открытые, пустые, обращённые к ней в успокаивающем жесте.       — Тише, — сказал он тихо, и голос его, только что гремевший над берегом, теперь звучал почти нежно. — Я не причиню тебе вреда. Он взялся за верёвки. Пальцы его рвали узлы с какой-то нечеловеческой силой, но при этом осторожно, стараясь не поранить её израненные руки. Сеть, которая казалась вечной, распадалась под его пальцами, как гнилая ветошь. Дева смотрела на него во все глаза. Страх всё ещё сжимал её сердце, но где-то в глубине зарождалось другое чувство — надежда? Она не знала. Она не понимала этих людей. Но в его глазах, когда он на мгновение поднял на неё взгляд, она увидела не похоть, не жестокость, не жадность. Она увидела... сострадание?       — Не смейте! — заорал кто-то из толпы. — Не отпускайте её! Это монстр! Она всех нас утопит! Она и её сёстры!       — Монстр, говорите? — мужчина с мечом шагнул вперёд, и голос его прозвучал угрожающе. — А кто из вас сейчас с ножом на беззащитную кидался? Вы здесь монстры. Толпа зароптала, но никто не решился выступить против двоих. Что-то в этих незнакомцах пугало их сильнее, чем деву. Тем временем второй мужчина освободил последние верёвки. Дева почувствовала, как оковы спадают с её хвоста, с рук, с тела. Она была свободна. Почти не веря в происходящее, она приподнялась на локтях, глядя то на своего спасителя, то на море, которое плескалось всего в нескольких метрах.       — Беги, — тихо сказал он ей. — Плыви. И не попадайся больше. Дева замерла на мгновение, вглядываясь в его лицо. Зачем? Зачем он это делает? Люди так не поступают. Люди убивают их. Всегда убивали. Но в его глазах не было лжи. Она рванула к воде. Хвост её, израненный верёвками, с трудом двигался, но страх и надежда придавали сил. Она вползла в прибой, и когда волна накрыла её тело, она чуть не зарыдала от счастья — вода, родная, ласковая, принимала её обратно. У самой кромки она обернулась. Двое мужчин стояли между ней и толпой, заслоняя путь к морю. Тот, что с мечом, положил руку на рукоять. Второй — тот, что спас её — смотрел ей вслед. И в его взгляде не было сожаления. Только лёгкая грусть и, кажется, надежда — что она успеет. Дева нырнула в глубину, уходя от этого страшного берега, от этих жестоких людей. Но образ его лица — такого странного, такого непохожего на других — остался с ней. И где-то в самой глубине её морского сердца зародилось нечто, чему она не могла подобрать названия. Она почему-то остановилась. Глубина манила её, звала домой, обещая безопасность и покой. Ещё несколько мощных ударов хвоста — и она скроется в темноте, где эти страшные люди никогда её не найдут. Так поступила бы любая разумная дева. Так поступили бы её сёстры. Но что-то внутри неё, какое-то странное, необъяснимое чувство, заставило её замереть на границе света и тьмы. Она обернулась и посмотрела на берег, откуда только что сбежала. Она не знала, почему не может уплыть. Не знала, почему сердце её колотится так сильно, словно она всё ещё в опасности. Она просто чувствовала: она должна вернуться. Должна что-то сказать, что-то сделать, чем-то помочь. Он спас её — а в море, среди рыб, это значило больше, чем просто жест. Это значило, что теперь они связаны. Что она перед ним в долгу. Что если когда-нибудь ему понадобится помощь — она придёт. Так было заведено в глубинах. Дева метнулась к скалам, огибающим бухту. Она спряталась за огромным валуном, наполовину скрытым водой, и осторожно высунула голову, наблюдая за происходящим. То, что она увидела, поразило её до глубины души. Её спаситель стоял в центре пляжа, и в руке его — высоко над головой — болтался человек. В прямом смысле болтался. Мужчина держал его за ворот рубахи, подняв над собой так легко, словно тот весил не больше дохлой рыбы. Человек дрыгал ногами в воздухе, хрипел, пытался вырваться, но было ясно — это бесполезно. Вокруг на песке валялись тела. Не мёртвые — дева видела, как некоторые шевелятся, стонут, пытаются подняться. Но все они были раскиданы по берегу, словно их разметала гигантская волна. Кто-то сидел, обхватив голову руками, кто-то полз прочь, подальше от этого страшного человека. Криков больше не было. Только стоны, всхлипы и тяжёлое дыхание.       — Я же сказал, — голос спасителя прозвучал тихо, но в этой тишине он был слышен каждому. — Оставьте её в покое. Он разжал пальцы, и человек рухнул на песок, закашлявшись и судорожно хватая ртом воздух. Мужчина обвёл взглядом оставшихся. Те, кто ещё мог стоять, попятились быстрее. А тот, второй, с мечом, стоял чуть поодаль, вернув меч обратно в ножны.       — Валите отсюда, — сказал он негромко, но так, что каждое слово прозвучало как приговор. — И передайте своим: если ещё раз увидим кого-то с сетями или ножами у воды — разговор будет короче. Толпа, кашляя и матерясь, начала разбегаться. Кто-то бежал, прихрамывая, кого-то тащили под руки. Через минуту на пляже не осталось никого, кроме двоих мужчин, десятка тел, валяющихся без сознания, и тихо стонущего главаря, который так и не смог подняться. Дева смотрела на своего спасителя широко раскрытыми глазами. Кто он такой? Что он сделал с этими людьми? Она отплыла всего на минуту — а здесь произошло что-то невероятное. Мужчина повернулся к морю, и ей показалось, что он смотрит прямо на неё, на её укрытие за скалой. Но нет — он просто смотрел на воду, на горизонт, на закат, догорающий над морем.       — Проверь, живы ли эти, — сказал он своему спутнику. Второй кивнул и направился к телам. А дева всё смотрела и смотрела на него, не в силах отвести взгляд. И чувствовала, как в груди её зарождается что-то, чему она не знала названия. Но знала точно: она не уплывёт. Не сейчас. Пока не поймёт, кто он и почему поступил так, как не поступал ни один человек. Тот, кто был с мечом, резким движением развернул к себе человека, который пытался незаметно отползти в сторону. Схватил его за ворот куртки, рванул вверх, отрывая от песка, и встряхнул с такой силой, что у бедолаги зубы клацнули.       — Зачем вы охотились на неё? — прорычал Владымир, тряся пленника, словно тряпичную куклу. — Что она вам такого сделала, что вы посмели с ней так обращаться?! Человек — коренастый мужик с обветренным лицом, явно рыбак или охотник — смотрел на него выпученными от ужаса глазами. Он не мог поверить, что всего двое незнакомцев за какие-то мгновения раскидали целую толпу. И главное — даже не прикоснулись к большинству. Просто... ветер? Воздух? Он не понимал, что произошло, но понимал одно: эти двое — смерть.       — Но они же убивают нас! — выкрикнул он истерично, брызгая слюной. — Что мы должны делать?! Сидеть и ждать, пока они всех перетопят?! Владымир лишь сильнее сжал пальцы на его вороте. Каэл'тур, стоявший у кромки воды и всматривавшийся в море, медленно повернулся. Его шаги по песку были тяжёлыми, давящими, словно сама земля содрогалась под его ногами. Он приблизился к пленнику, и даже Владымир чуть ослабил хватку, давая командиру пространство.       — Девы не нападают первыми, — голос Каэл'тура звучал низко, угрожающе, как рокот надвигающейся бури. — Никогда не нападают, если не трогать их. — Он наклонился к самому лицу рыбака, и тот вжался головой в плечи, чувствуя исходящую от этого человека силу. — Говори правду. Почему вы на них охотитесь? Дева, спрятавшаяся за скалой, смотрела на эту сцену, затаив дыхание. Она чувствовала то же, что и этот перепуганный человек — от Каэл'тура исходила мощь, древняя, опасная, нечеловеческая. Кто он? Точно не простой житель этого города. Она видела, как он изменился в одежде, как ветер послушался его, как люди падали от одного его взгляда. Он не был человеком. Она чуяла это каждой клеточкой своего тела.       — Из-за них жемчуг пропадает! — выкрикнул охотник в отчаянии. — Раньше его было много, а теперь нет! Они воруют его, поганые твари! Они лишают нас заработка! У меня семья, дети! Я кормилец! Каэл'тур выпрямился, и в глазах его мелькнуло что-то.       — Жемчуг, — повторил он тихо. — Вот оно что. Он посмотрел на море, туда, где за скалой пряталась дева, и ей показалось — нет, она точно знала — что он видит её. Чувствует её присутствие.       — Девы не крадут жемчуг, — сказал он, обращаясь уже не к охотнику, а к ней, к морю, к самой вселенной. Он снова повернулся к пленнику.       — Сколько ещё таких, как ты? Сколько охотников?       — М... много, — заикаясь, ответил тот. — Почти все рыбаки. Мы теряем доход, нам нужно кормить семьи. Городские старейшины закрывают глаза, лишь бы жемчуг снова пошёл в продажу. Мы не знаем, что делать! Каэл'тур закрыл глаза на мгновение, словно собираясь с мыслями, а когда открыл их — в них горела решимость.       — Отпусти его, — приказал он Владымиру. Тот разжал пальцы, и охотник рухнул на песок, хватая ртом воздух.       — Убирайся, — бросил Каэл'тур. — И передай своим: охота прекращается. Если увижу ещё хоть одну сеть, хоть один нож, направленный на них — разговор будет совсем другим. Ты понял? Охотник закивал, вскакивая на ноги и пятясь к городу.       — Бегом! Тот побежал, спотыкаясь и падая, не веря своему счастью, что остался жив. Каэл'тур проводил его взглядом, а потом повернулся к морю — прямо туда, где за скалой пряталась дева.       — Выходи, — сказал он негромко, но так, что она услышала каждое слово сквозь шум волн. — Я знаю, что ты там. Не бойся. Мы не причиним тебе вреда. Дева замерла. Сердце её колотилось где-то в горле. Он видел её? Знал, что она здесь? И если да — зачем зовёт? Что ему нужно? Но что-то в его голосе, в его взгляде, устремлённом прямо на неё, заставило её медленно, очень медленно, высунуться из-за скалы. Они заметили её, как только она показалась из-за скалы. Дева медленно, словно всё ещё сомневаясь, выплыла из своего укрытия. Несколько мощных, но плавных ударов хвоста — и вот она уже на мелководье, там, где вода доходит ей до груди, если бы она могла стоять. Она не могла. Она лишь приподнялась на руках, опираясь о песчаное дно, и замерла, глядя на берег. Волны ласково лизали её тело, скрывая хвост в прозрачной воде, но оставляя на виду тонкий стан, бледные плечи, длинные чёрные волосы, мокрыми прядями облепившие грудь. Глаза её — огромные, синие, как морская глубина — смотрели на Каэл'тура с таким выражением, что невозможно было прочитать: страх? Благодарность? Любопытство? Всё вместе. Каэл'тур сделал шаг вперёд, к самой кромке воды, и присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Владымир остался позади, положив руку на меч — на всякий случай, но не вынимая.       — Не бойся, — тихо сказал Каэл'тур. — Мы не тронем тебя. Дева молчала. Она смотрела на него, и в её взгляде было что-то такое древнее, такое глубокое, что даже Каэл'тур, видавший многое на своём веку, почувствовал себя неуютно под этим взглядом.       — Ты понимаешь меня? — спросил он осторожно. Она медленно кивнула. Потом открыла рот — и издала звук. Не речь, нет, скорее мелодию — низкую, вибрирующую, похожую на песню китов, но тише, мягче. В этом звуке слышалась благодарность. И вопрос.       — Я не понимаю твоего языка, — покачал головой Каэл'тур. — Но вижу, что ты хочешь что-то сказать. Дева на мгновение задумалась, а потом сделала жест — поднесла руку к груди, туда, где билось её сердце, и указала на Каэл'тура. Потом на море. Потом снова на него.       — Ты... благодарна? — догадался он. — И хочешь что-то рассказать? Она кивнула, и на её бледном лице мелькнуло подобие улыбки. Но тут же исчезло, сменившись тревогой. Она оглянулась на море, потом снова на него, и в глазах её плескался страх.       — Что-то случилось? — Каэл'тур подался вперёд. Дева закивала часто-часто и снова указала в глубину. Её пальцы дрожали.       — Люди говорили про жемчуг. Он исчезает. Это из-за вас? Или с вами что-то происходит? Она покачала головой — нет, не из-за них. Потом сложила ладони вместе, изобразила что-то круглое, а потом резко развела руки в стороны, показывая, как это круглое лопается, исчезает.       — Что-то с жемчугом? — уточнил Каэл'тур. Она кивнула, и в глазах её блеснули слёзы. Потом указала в глубину, потом на себя, на своё горло, и сделала жест, будто её душат. Каэл'тур выдохнул, пытаясь осмыслить жесты.       — Кто-то или что-то ворует жемчуг? Она помотала головой в разные стороны, собираясь ладонями показать что-то. Как вдруг она упала на песок, и её что-то стало тянуть в воду. Она задёргалась, сопротивляясь, пытаясь ухватиться за песок. Крик ужаса раздался по пляжу, и она скрылась под водой, провожаемая вереницей выпущенных пузырей. Каэл'тур резко встал, выбросив ладонь в сторону моря. Глаза его вспыхнули — он рассматривал воду, искал, пытался найти ту, что только что говорила с ним. И он нашёл. Он видел её — барахтающуюся в толще воды, отчаянно борющуюся с чем-то, что тащило её вниз, но она успела за что-то зацепиться. Кто-то вцепился в её хвост, не давая выплыть. Она была в ужасе. Каэл'тур поднял глаза к небу. Солнце уже почти скрылось, лишь тонкая полоска света тлела на горизонте. Темнота стремительно накрывала берег, море, скалы.       — Неужели... — выдохнул он, понимая, с чем или с кем имеет дело. Он выставил ногу вперёд, вскинул руки, словно собирался ухватить что-то невидимое. Пальцы его сжались в воздухе, будто нащупали верёвку.       — Владымир! — рявкнул он, не оборачиваясь. — Приготовь меч! Быстро! Владымир выхватил клинок, занимая боевую стойку. И в тот же миг Каэл'тур дёрнул руками назад, вкладывая в движение всю свою силу. Вода взорвалась фонтаном брызг. Два тела вылетели из моря и с глухим стуком рухнули на песок. Первая — та самая дева, с которой они говорили. Она откатилась от воды, задыхаясь, кашляя, и тут же поползла прочь, подальше от кромки прибоя, подальше от того, что вытащило её на берег. Вторая... Каэл'тур и Владымир замерли, глядя на неё. Это была дева. Но только по форме. Всё остальное в ней было чудовищным. Глаза — огромные, выпученные, мутные, словно у глубоководной рыбы, никогда не видевшей света. Тело — иссохшее, серое, покрытое какими-то наростами, словно у мертвеца, пролежавшего в воде слишком долго. Когти — длинные, кривые, больше её собственных пальцев, готовые рвать плоть. Вместо зубов — частокол острых игл, торчащих из дёсен в несколько рядов. Волос почти не осталось — только редкие, сальные пряди на облысевшем черепе. Она зашипела — не так, как первая, мелодично и тревожно, а низко, утробно, с такой злобой, что воздух вокруг, казалось, задрожал. Слюна капала с её челюстей на песок, оставляя тёмные пятна. Она смотрела не на мужчин. Она смотрела на ту, первую, на перепуганную деву, что пыталась уползти подальше. Чудовище двинулось к ней. Медленно, переваливаясь на слабых руках, но неотвратимо. Оно собиралось сожрать свою жертву. Владымир не стал ждать. Один взмах — и меч со свистом рассёк воздух. Голова твари отделилась от тела, откатилась в сторону, и чёрная, густая, как дёготь, кровь хлынула на песок, впитываясь в него с шипением. Каэл'тур смотрел на обезглавленное тело, и в глазах его было потрясение пополам с отвращением. Он перевёл взгляд на спасённую деву — и заметил то, от чего сердце его пропустило удар. Конец её хвоста. Там, где плавник переходил в основную часть, зияла рана. Несколько чешуек были вырваны с мясом, из-под неё сочилась кровь — алая, живая, но такая пугающе яркая на сером песке. Дева закричала. Этот крик был полон такой боли, такого отчаяния, что Каэл'тур почувствовал, как внутри всё сжалось. Она прижала хвост к груди, пытаясь рассмотреть рану, пытаясь зажать её руками, но кровь всё текла и текла, смешиваясь с морской водой. Для морских дев это смерть. С таким хвостом она больше не сможет плавать. Хвост — это всё, что могло спасти её в море от опасностей. Морская дева кричала, плакала, билась в песке, и этот крик разрывал тишину наступающей ночи. Искра перевернула табличку на двери. «Открыто» сменилось на «Закрыто». Мать приказала убраться в лавке тщательно. Не просто подмести, а вымыть всё, протереть каждую полку, каждый угол, каждую баночку. Сама она ушла встречать отца и сына из кузницы — проводить их до дома, накормить ужином, обогреть заботой. После того случая с теми странными посетителями мать была недовольна весь день. Она кидалась на Искру, словно та была во всём виновата. Обвиняла, что из-за её «выпендрёжа» потеряны банки и ингредиенты. Хотя сама же их и сбросила с подоконника в припадке ярости. Искра молча терпела. Как всегда. Закончив с протиранием полок, она услышала шаги из производственной комнаты. Бредли.       — Искра, может, сегодня мы... — начал он, подходя ближе.       — Нет. — Она даже не обернулась, продолжая тереть одно и то же место уже в пятый раз. — Извини. Сегодня много уборки. Парень замер. Поник. Она слышала, как он хлопнул себя по бёдрам — жест разочарования, который она видела уже сотню раз. Он что-то сказал, но она не слушала. Только хмыкнула, изображая, что слышит. Шаги — и дверь за ним закрылась. Теперь она осталась одна. Искра бросила тряпку прямо на пол. С размаху, со всей силы, так, что та шлёпнулась и противно чавкнула. И осела вниз, прямо на этот грязный, только что вымытый пол. Она прижала колени к груди, обхватила их руками и уткнулась лицом в ткань юбки. Из груди вырвался вздох — такой глубокий, такой тяжёлый, что, казалось, он шёл из самой души. Унижения, приказы, вечная вина за то, чего не делала. Работа на износ и благодарность, которую получал кто-то другой. В лавке было тихо. Только часы тикали где-то на стене, отсчитывая минуты её бесконечного плена. За окнами стемнело, и в этом сумраке Искра позволяла себе то, чего не могла позволить при других — быть слабой. Быть уставшей. Быть несчастной. Слёзы текли по щекам, падая на юбку, и она даже не вытирала их. Резкий грохот ворвался в тишину лавки, разрывая её в клочья. Искра подскочила на месте, сердце ухнуло куда-то в пятки. Дверь слетела с петель, с оглушительным треском врезавшись в буфет. Старый шкаф зашатался, жалобно заскрипел, и банки, которые Искра так старательно расставляла, посыпались вниз, разбиваясь о пол с противным звоном. Осколки, травы, пыль — всё смешалось в одну кучу. Перед ней стоял мужчина. Тот самый. Из утренних посетителей. Но теперь он был неузнаваем. Обычная одежда исчезла — на нём была богатая, расшитая узорами туника, золотые узоры переливались в тусклом свете масляных ламп. А в руках он держал девушку. Девушку неописуемой красоты. Даже в полумраке, даже сквозь грязь и кровь, что покрывали её тело, было видно — она прекрасна. Бледная кожа, длинные чёрные волосы, мокрыми прядями облепившие лицо и плечи, огромные глаза, полные боли и страха. Она была обнажена, если не считать каких-то лохмотьев, прикрывающих грудь, и Искра машинально отвела взгляд.       — Извините, но лавка... — начала она, вытирая слёзы рукавом и пытаясь обрести голос.       — Не так я представлял этот разговор, — перебил мужчина, и голос его звучал властно, но в нём слышалась мольба. — Но нужна твоя помощь. Её серьёзно ранили. Голос, который защищал её перед матерью, который задавал неудобные вопросы... Она подняла глаза и встретилась с ним взглядом. Он смотрел на неё с такой надеждой, что у неё перехватило дыхание. За его спиной вошёл второй — тот, что был с мечом. Он захлопнул остатки двери, насколько это было возможно, и оглянулся.       — Ты уверен в том, что делаешь? — спросил он негромко.       — Я изначально планировал к ней прийти, — отрезал первый, проходя вглубь лавки. Искра наконец обрела дар речи:       — Эй! Вам тут не дом лекаря! Выходите вон! — голос её сорвался на визг. — Я стражу вызову!       — Вызывай, — равнодушно бросил первый. — Только помоги ей. Владымир, освободи стол. Владымир одним движением смахнул на пол все бумаги, кассу с монетами, какие-то счета. Всё, что мать копила годами, что было святым, полетело в грязь.       — Вы что во имя света творите?! — заорала Искра, бросаясь к столу. — Это наше имущество!       — Больше не упоминай при мне ваше «светлое творение», — прорычал первый, укладывая девушку на стол. — Иначе заклинание наложу. — Он повернулся к Искре, и в глазах его горела такая решимость, что та замерла на месте. — Лучше помоги, чем столбом стоять! Она смотрела на него, на девушку на столе, на второго мужчину, закрывающего дверь, и не понимала, что происходит. Почему лавка, будь проклята ненавистная, но вдруг стала домом лекаря для каких-то безумцев? Но она знала одно: если откажется — ей же хуже будет. Мать всё равно обвинит её. Всегда обвиняет. А если поможет — может, эти странные люди уйдут быстрее. Она подошла ближе. Девушка на столе дёрнулась, увидев её, и вцепилась в руку мужчины. Тот гладил её ладони, успокаивая:       — Всё хорошо. Она поможет. Искра откинула край ткани, прикрывающий ноги, и замерла. На ноге были несколько разных царапин, разных по размерам и глубине, из ран сочилась кровь. Особенно жутко выглядела тыльная часть — там зияла рваная рана, словно кто-то пытался оторвать ступню.       — Мне надо промыть раны и... — начала Искра, но мужчина поднёс ладонь к ногам девушки, и вся засохшая кровь исчезла, словно её и не было. Искра подняла брови, но спорить не стала. Магия. Конечно, магия. С этими людьми всё было связано с магией.       — Хорошо, — выдохнула она. — Я сделаю заживляющую мазь и нанесу на раны. Она метнулась к полкам, лихорадочно хватая нужные банки. Тысячелистник, подорожник, календула, немного алоэ, масло зверобоя... Пальцы дрожали, но дело своё она знала. Ссыпала травы в ступку, добавила масло, несколько капель какой-то тягучей слизи, которую мать держала для особых случаев, и растёрла всё в однородную массу. Подошла к столу. Девушка смотрела на неё с ужасом, но руки не отпускала. Искра осторожно, стараясь не касаться лишнего, начала наносить мазь на раны. Девушка взвизгнула и дёрнула ногами так, что Искра отшатнулась.       — Тише, тише! — мужчина прижал её к себе. — Успокойся, это мазь. Она поможет. Девушка заплакала и чуть не вцепилась зубами в руку своего защитника. Искра замерла с поднятыми бровями, держась подальше.       — Я не смогу ей помочь, если она не перестанет брыкаться, — сказала она как можно спокойнее, хотя внутри всё кипело.       — Владымир, помоги подержать ноги, — скомандовал мужчина. Владымир отошёл от окна, где стоял на страже, и схватил ноги девушки. Та взвыла и начала выгибаться, пытаясь вырваться.       — Она жутко сильная! — пропыхтел Владымир, изо всех сил удерживая бьющуюся. — Ух!       — Мы помочь пытаемся! Прекрати! — рыкнул мужчина, но девушка не слушала, билась, кричала, царапалась. — О Тьма... Он резко прижал палец к её лбу, между глаз. Она закатила глаза и обмякла, потеряв сознание.       — А раньше нельзя было?! — взорвался Владымир, отпуская хвост.       — Бегом наноси мазь! — рявкнул Каэл'тур на Искру, и та подскочила. — Владымир, держи ноги. Это временно, — он не убирал палец ото лба. Искра быстро, но аккуратно начала покрывать мазью каждую царапину, каждый порез. Руки её дрожали, но она старалась.       — Что с ней случилось? — спросила она, рассматривая раны. — Царапины такие, словно её пытались расцарапать... И все с внешней стороны. Будто её захватили верёвкой и тащили. Но верёвка словно была с острыми выступами...       — Мутированная морская дева напала, — ответил Каэл'тур, не солгав ни на миг. Искра замерла, подняв на него глаза.       — Мутированная...? Взгляд Каэл'тура стал жёстким: не смей прекращать. Она опустила глаза и продолжила работу.       — Сказали бы, что просто... — начала она, поворачиваясь к Владымиру, и вдруг увидела то, что висело у него на поясе. Голова. Голова существа, которое когда-то было морской девой, но теперь... Искра отшатнулась, выставив перед собой палец, испачканный в мази.       — Что это за тварь?!       — Не до этого сейчас! — заорал Каэл'тур. — Быстро наноси мазь! Она скоро очнётся! Представь, что это мяч, а не голова мутированной, что ли!       — Ты серьёзно? — Владымир посмотрел на него с недоумением. — И правда, лучше донеси мазь. Осталось немного. Искра с отвращением подошла обратно, пытаясь не смотреть на голову. Но глаза всё равно находили её, и желудок подкатывал к горлу.       — Меня сейчас вырвет, — прошептала она, нанося последние капли мази дрожащими руками. Ноги дёрнулись. Девушка открыла глаза и снова закричала.       — Всё! Я всё нанесла! — Искра отскочила.       — Тише, тише, — Каэл'тур прижал девушку к себе. — Всё закончилось. Извини, что пришлось тебя усыпить. Девушка открыла рот, что-то пытаясь сказать, но из её горла вырвались только странные, мелодичные звуки, похожие на песню.       — Я не понимаю ваш водный язык, — покачал головой Каэл'тур.       — Водный? — Искра замерла, осознание обрушилось на неё, как ушат ледяной воды. — Она... она морская дева?! Миска с остатками мази выпала из рук и разбилась.       — Нет. Нет. Нет. — Искра попятилась. — Я в этом не участвовала. И не участвую! Она рванула к выходу, но Владымир был быстрее. Сильная рука схватила её за плечо, развернула и прижала к стене. Другую руку он вывернул за спину, заставляя её согнуться от боли.       — Ай! — закричала Искра. — Отпусти! Я не хочу, чтобы меня казнили за помощь деве!       — В смысле казнили? — нажал Владымир сильнее. — Ты что-то знаешь?       — А-а-а! За девами охо-охотятся! — выла Искра, чувствуя, как плечо вот-вот выскочит из сустава. — С них снимают чешую и засовывают в кувшины, чтобы окрашивать жемчуг! Ай, больно, больно!       — Зачем за ними охотиться из-за этого? — вмешался Каэл'тур.       — Ай-ай-ай! Я правда не знаю! Я только видела, как чешуйки засовывают в кувшины! И всё! Что с телами делают — не знаю! Я говорю правду! Каэл'тур и Владымир переглянулись. Дева, приходя в себя, прижималась к Каэл'туру, как к единственному защитнику, и тихо всхлипывала.       — Она не сможет вернуться в море, — тихо сказал Каэл'тур. — Она будет добычей. Владымир кивнул, посмотрел на деву, потом на Искру, всё ещё прижатую к стене.       — Что тогда делать с ней? Искра замерла. Сердце её остановилось, а потом забилось где-то в горле. Они убьют её? Сейчас? Здесь, в лавке, за то, что она просто пыталась выжить?       — Я и так собирался позвать её к нам, — Каэл'тур посмотрел на неё с нечитаемым выражением. — Так что вырубай.       — Вы что... — начала Искра, но не договорила. Удар. Темнота. Тишина.