Глава 4

Сгорбившись за обеденным столом, мужчина напоминал не главу семейства, а путника, что нёс непомерный груз и наконец рухнул под его тяжестью. Локти утопали в грубой столешнице, ладони сжимали виски, словно пытаясь удержать голову от падения. Каждая линия его тела — ссутуленные плечи, склонённый затылок, неподвижность — кричала о неверии, вселенской усталости и липкой, как тина, безнадёжности.       — Я не смогу спасти свою девочку, — прошептал он в пустоту, и слова эти были тяжелее камня.       — Мой супруг. — женщина с широкими бёдрами, выносившая не одну беременность, и грудью, давно утратившей былую упругость, подошла к нему. Её голос звучал мягко, но в нём сквозила та усталая покорность, что приходит с годами. — Мы что-нибудь придумаем.       — Что мы придумаем? — мужчина вскинул голову, и его взгляд, полный отчаяния, обжёг жену. — Старец хочет мою дочь взять в жены! — голос его сорвался на крик, эхом заметавшийся под низкими балками дома. — Ему скоро на покой! Ты знаешь, что бывает с жёнами, когда Старец умирает? Она знала. И девочка, притаившаяся в тени приоткрытой двери в детскую, тоже знала. Жён Старцев отправляли вслед за мужьями в последний путь. Не просто хоронили — отправляли к нему, чтобы тот не горевал на небесах в одиночестве.       — Ну, у неё ещё не пошла кровь, — залепетала мать, хватаясь за соломинку. — Может, к тому времени… Резкий, тяжёлый удар ладонью по столу заставил её умолкнуть на полуслове.       — Не смей даже думать об этом! — прорычал он. — Я выкуплю свою Миранду у этого мерзавца!       — Мой супруг, — женщина опустилась на колени перед ним, её ладони легли на его сжатые кулаки. — Ты же сам знаешь: чтобы выкупить своё же дитя у жениха, нужно иметь денег больше, чем у него. А у нас и не…       — Заработаю! — перебил он, и в голосе его зазвенела сталь отчаяния. — Буду выматываться до последней капли, но не отдам её ему! Не такая ей судьба нужна! Кучерявая голубоглазая девочка, затаив дыхание, наблюдала за родителями. Отец рвал и метал, готовый ради неё на всё. Мать, хоть и предлагала ужасные варианты, тоже пыталась найти выход. Но Миранда знала: их спорам не хватит денег, чтобы победить. Миранда была шестой дочерью в семье мясников. Но внешность обделила её сходством с родичами — тёмные кудри и глаза, напоминающие утреннее небо, сильно выделялись на фоне каштановых волос и карих глаз родственников. Деревенские сплетницы не упускали случая уколоть мать: «Нагуляла девку-то!» Но отец, вопреки всему, любил её как родную. Этого не могли простить ни старшие братья и сёстры, ни младшие, науськанные слухами. Миранда усердно трудилась по дому, стараясь не привлекать к себе внимания, но при этом оставаться на виду у всех. Отец ценил её труды, хвалил при всех и ставил в пример, за что Миранда потом расплачивалась синяками. Били её умело — не по лицу, только по телу, выдирая клочья волос, когда отца не было рядом. Мать в эти разборки не лезла, делая вид, что ничего не замечает. И сейчас, видя, как мать пытается отстоять её перед отцом, Миранда впервые за долгое время подумала: «А ведь она меня всё-таки любит». Но мать никогда не выделяла любовь к кому-то. «Не хватит на вас любви», — говорила она, вечно хмурая и всем недовольная. Миранда тихонько вернулась в детскую, забитую спящими телами братьев и сестёр. Легла на жёсткую кровать и уставилась в потолок. Старец… Его фраза, брошенная в её сторону — «Интересное создание», — теперь обрела зловещий смысл. Почему именно сейчас? Почему она? Тошнота подкатила к горлу. Сон ушёл без следа. Она села на кровати, обхватив колени руками. Пока кровь не пошла, у неё есть время. Отец будет убиваться, но денег у Старца всегда больше. Сколько ни работай, стены из золота не пробьёшь. — Что же делать… — прошептала она, уткнувшись лбом в колени. И тут вспомнила. Пещера. Та самая, где, по слухам, спрятаны несметные сокровища древних. Но там живёт он — Игдраил, Пожиратель Драконов, последний из ужасных. Мысль угасла так же быстро, как и вспыхнула. Самоубийство, а не план.       — Может, отцу с продажами помочь? Но он меня в город не возьмёт… — она закусила губу. — Что-то смастерить и продать? — она оглядела свои пустые руки. — Кому? В деревне все всё делают сами. Идеи таяли одна за другой. Кроме одной. Самой страшной. — Нет. Это… — Да заткнись ты! — зашипел из темноты старший брат. — Мыши и то тише тебя! От сравнения с мышью стало обидно до слёз. Но сейчас было не до обид. Решение уже созревало. Миранда бесшумно выскользнула из детской. Родители ушли к себе. Проверив не потухла ли печь, она села на отцовское место и уставилась на тёмное окно, за которым стояла глубокая, беспросветная ночь.       — Может, и дракон спит… Прихватив масляный светильник, старый плащ и тощий мешок для монет, Миранда выскользнула за дверь, стараясь не скрипнуть петлями. Ночь встретила её холодом, не свойственным началу лета. Озноб пробирал до костей, но возвращаться за теплом было глупее глупого. Она быстро миновала спящие улицы и оказалась у частокола, окружавшего деревню. Вспомнив, что один из кольев давно шатается, а под ним есть подкоп, прорытый то ли собакой, то ли лисой, Миранда нашла это место. Пришлось расширить проход руками, обдирая ладони в кровь, но она проползла и оказалась по ту сторону. Оставалось только дойти до проклятой пещеры… или быть съеденной волками. Она шла вперёд, держа в голове направление, о котором столько раз слышала от пьяных охотников. Каждый из них мечтал убить дракона или украсть золото, но каждый раз заканчивали они одинаково плохо. Одни находили израненные тела со следами когтей, других — обгоревшие до углей, третьих — раздавленных, словно букашек. Некоторых людей так и не нашли. Обнаружили лишь их вещи, разбросанные в лесах, деревнях и городах. Воспоминания о чужих смертях леденили кровь, заставляя сердце колотиться где-то в горле. Но умирать от лап дракона казалось ей менее страшным, чем медленно умирать от рук Старца и быть погребённой заживо после его кончины. Наконец впереди вырос знакомый по рассказам холм — чёрная глыба на фоне звёздного неба. Подойдя ближе, Миранда заметила зияющий вход в пещеру, уходящий в непроглядную тьму. Она не встретила волков — редкая удача, за которую она мысленно поблагодарила всех духов леса. Проверив, сколько воска осталось в светильнике (на обратную дорогу должно было хватить), Миранда сделала глубокий вдох, словно перед прыжком в ледяную воду, и шагнула во тьму. Чем глубже она уходила, тем теплее становился воздух. Сырой холод пещеры отступал, сменяясь сухим, обжигающим жаром, будто она приближалась к огромной топке. Ориентируясь на это тепло, Миранда петляла по каменным коридорам, пока не вышла в огромный грот. Свет её светильника выхватил из темноты нечто невообразимое: золотой пруд. Монеты — разных эпох, размеров и чеканки — громоздились друг на друге, образуя настоящие холмы, искрящиеся в дрожащем свете пламени. Драконье золото. Среди россыпи она узнала монеты, что ходили в их деревне, и, стараясь не шуметь, подошла к краю сокровищницы. Дракона видно не было. Может, улетел? Сердце радостно ёкнуло. И в тот же миг монеты у её ног зашевелились. С тихим звоном они покатились вниз по склону золотого кургана. Миранда медленно, с ужасом, подняла глаза. Из груды золота, как из тяжёлого сна, проступило огромное крыло, с которого водопадом сыпались монеты. Он здесь! Он всегда был здесь! Миранда действовала на одних инстинктах. Схватила мешок, в который уже успела накидать горсть монет, и метнулась за огромный сталагмит. Задула светильник, прижала ладони к лицу, пытаясь заглушить рвущиеся наружу всхлипы. Во мраке пещеры над грудой золота возвышался он — чёрный дракон. Воплощение древней, безжалостной силы. Его тело, покрытое тяжёлой, как сама ночь, чешуёй, казалось частью скалы — чёрной, иссечённой шрамами веков. Из-под навеса изогнутых рогов, подобных короне, за которой бушевала тьма, на мир смотрели глаза, полные не просто хищной мудрости, а вселенской, выжженной злости и страдания. Меж клыков, острых как клинки лучшей стали, пульсировал жар — дыхание дракона, готовое в любой миг вырваться наружу испепеляющим ураганом. Его когти — чёрный обсидиан, длинные и хищно изогнутые — нетерпеливо барабанили по золотому ложу, словно выбивая дробь смерти. Ни один вор не мог ускользнуть от внимания этого стража. Он чувствовал всё: биение сердец, дрожь в коленях, липкий пот страха на расстоянии. Для Миранды, вжавшейся в холодный камень, дракон был самой смертью. Олицетворением кошмара, способным испепелить одним взглядом. От его присутствия сам воздух в пещере стал густым и вязким, как смола.       — Так, так, так. — голос дракона прокатился по пещере, многократно усиленный эхом, пробирая до мозга костей. В нём слышалось шипение, как у разъярённой змеи, и подземный гул. — Кто-то пришёл. — он смаковал каждое слово. — Маленькая, напуганная девочка вторглась в моё пристанище. Миранда слушала этот голос, и страх странным образом начал отступать, уступая место чему-то иному. Она медленно убрала ладони от лица, чувствуя, как по щекам текут слёзы — уже не от ужаса, а от нервного перенапряжения. Повернула голову, выглянула из-за укрытия… и увидела его лицо. Мир вокруг сжался до одного этого видения — жуткого и завораживающего. Чёрная, как выжженная пустошь, чешуя, каждая пластина которой мерцала не золотом, а холодной сталью. Из тёмных глубин его глаз на неё смотрела не животная ярость, а осмысленная, чуждая, истерзанная веками мудрость. Взгляд, пронзающий насквозь, словно ледяной ветер. Массивные рога, будто высеченные из обсидиана, венчала корона острых шипов, придавая облику истинно царственное, пугающее величие. Пасть с кривыми клыками растянулась в злой, хищной усмешке, из глубины которой полыхало оранжевое пламя. Даже когда он молчал, дым сочился сквозь щели между челюстями, напоминая, что огонь внутри не угасает никогда. Это было лицо не просто чудовища. Это был лик Ночи, Грозы, Древней Стихии, которую невозможно ни укротить, ни умилостивить. Но что-то в самой глубине сознания, какой-то звериный, необъяснимый инстинкт, шепнул Миранде: за всем этим скрыто нечто иное.       — Почему вы притворяетесь таким грозным? — спросила она, глядя ему прямо в глаза. Пещера онемела. Тишина стала абсолютной, давящей, какой не бывает в природе. Даже капли воды, веками долбившие камень, замерли, испугавшись собственного звука. Дракон смотрел на девчонку, и в его змеиных глазах, полыхающих адским пламенем, впервые за многие десятилетия мелькнуло что-то, похожее на растерянность.       — Девочка решила, что я притворяюсь? — прошипел он, но в шипении этом не было прежней уверенности. Он приподнял голову над золотом, пытаясь казаться ещё огромнее, ещё недосягаемее. Чешуя на горле раздулась, затрепетала. — Ты хоть понимаешь, кто перед тобой? Я — Игдраил! Пожиратель Драконов! Моя тень закрывает солнце, мой рык сотрясает горы! — Он наклонил морду ниже, приближая своё жуткое лицо к камню. От его дыхания воздух задрожал, нагреваясь. — Я сжигал города! Я убивал своих же! Я… Он не договорил. Потому что девочка не отшатнулась. Не зажмурилась. Не закричала. Она просто смотрела на него. Сквозь слёзы, сквозь дрожь во всём теле, сквозь липкий ужас, всё ещё сжимающий сердце. Но в её глазах, голубых, как летнее небо над деревней, не было того, что привык видеть дракон. Не было ужаса перед чудовищем. Там было что-то другое.       — Вы не сожжёте меня, — прошептала она. Тихо, но в гробовой тишине её голос прозвучал отчётливо, как удар колокола. Дракон замер. Языки пламени в его пасти погасли, оставив лишь горький запах серы.       — Что ты сказала? — прошипел он, и теперь в его голосе слышалась не угроза, а… предостережение? — Ты хоть представляешь, что я могу сделать с тобой одним движением когтя?!       — Можете, — кивнула Миранда. Она кивнула, словно соглашаясь с чем-то очевидным. — Но не сделаете. Она медленно поднялась из-за камня. Ноги тряслись, подкашивались, но она заставила себя выпрямиться. Мешок с монетами выскользнул из ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на золото. Она даже не взглянула на него.       — Я слышу, — сказала она, делая шаг вперёд. — За вашим рыком. За шипением. За этими страшными словами… — ещё шаг. — Я слышу другое. Дракон дёрнул головой, словно от пощёчины. Его зрачки расширились, сузились, расширились снова. Он не понимал.       — Что ты слышишь? — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. Это был не рык. Просто вопрос. Сорвавшийся с губ помимо воли. Миранда остановилась в нескольких шагах. Теперь она видела каждую трещину на его чешуе, каждый шрам, каждую вмятину — следы былых битв. И сквозь огонь в его глазах она увидела другое.       — Одиночество, — просто сказала она. — Вы кричите от одиночества. Так громко, что заглушаете сами себя. Но я слышу. Дракон дёрнулся, будто его ударили плетью. Огромная лапа с когтями взметнулась в воздух, готовая смести эту нахалку в пыль. Но замерла на полпути. Когти дрожали. Мышцы ходили ходуном под чёрной чешуёй.       — Молчи! — рявкнул он, и стены пещеры задрожали. — Ты ничего не знаешь!       — Знаю, — упрямо мотнула головой Миранда. Кудряшки взметнулись вокруг бледного лица. — Я знаю, каково это — быть одной среди тех, кто должен быть семьёй. Знаю, каково это — когда тебя не любят просто за то, что ты другая. Знаю, каково это — притворяться сильной, когда внутри всё разрывается. Она шагнула ещё ближе. Теперь она стояла прямо перед его мордой. Один неосторожный выдох — и её сдует. Но она стояла.       — Вы говорите, что сжигали города. Что убивали своих. — голос дрогнул. — А я скажу вам то, чего вы давно не слышали. Вы не чудовище. Вы тот, кому сделали очень больно. И теперь делаете больно другим, чтобы заглушить свою. Пламя в глазах дракона погасло. Совсем. Осталась только тьма — глубокая, бездонная, страшная своей пустотой. И в этой пустоте Миранда увидела то, чего не видел никто и никогда. Он молчал. Долго. А когда заговорил, голос его был тих. Не рычащий. Не шипящий. Просто тихий. Уставший. Человеческий.       — Маленькая девочка пришла в мою пещеру, чтобы украсть золото.       — Не украсть, — покачала головой она. — Занять. Мне очень нужно.       — Ты пришла к дракону, — произнёс он. — К тому, кого называют Пожирателем. К чудовищу, которое убивает всех.       — А вы не убили, — тихо сказала Миранда.       — Я… — он запнулся. — Я пытался тебя напугать.       — Получилось, — призналась она. — Мне очень страшно. До сих пор. — Она обхватила себя руками, и вдруг стало видно, какая она на самом деле маленькая. — Но когда вы кричали, я поняла: вы не причините мне вреда. Не сможете. Дракон отдёрнул голову.       — Не говори того, чего не знаешь, — прошипел он, но в шипении этом не было силы. Только боль.       — Я знаю, — повторила она. — Потому что я такая же. Тишина. Густая, как смола. А потом дракон зарычал. Но это был не тот рык, которым он пугал её вначале. Это был рык отчаяния. Он вскинул голову, ударил хвостом по золоту, взметнув тучу монет, и они закружились в воздухе, осыпая пещеру дождём из богатства.       — Уходи! — закричал он. — Уходи, пока я не передумал! Уходи! Миранда не сдвинулась с места. Монеты сыпались на неё, ударяли по плечам, но она стояла, как скала.       — Я не уйду, — сказала она.       — Уходи! — его голос сорвался на визг. Грудь вздымалась, чешуя на горле раздулась, в пасти снова загорелся огонь. — Я сожгу тебя! Я сделаю это! Убирайся!       — Нет, — просто ответила она.       — ПОЧЕМУ?!! — заорал он так, что своды пещеры содрогнулись, и где-то в глубине с грохотом обрушился камень. — Почему ты не бежишь?! Почему смотришь на меня так, будто… будто… Он не договорил. Не смог. Миранда подошла ещё ближе. Теперь она стояла прямо перед его мордой, почти касаясь рукой холодной чешуи. И посмотрела в его глаза — в самую глубину.       — Потому что я вижу, — прошептала она. — Я вижу вас настоящего. Того, кто прячется за этим рыком и огнём.       — Что? — выдохнул дракон.       — Ему тоже больно. И он тоже хочет, чтобы кто-то это увидел. Она протянула руку и коснулась его морды. Чешуя была холодной, как лёд, но под ней чувствовалось тепло — тепло живого, измученного, потерянного существа. Дракон замер. Весь. Он не смел шевельнуться, боясь, что прикосновение исчезнет. Миранда не отдёрнула руку. Она погладила его морду — нежно, как гладят напуганных животных.       — Я не уйду, — повторила она. — Если вы, конечно, сами не прогоните меня по-настоящему.       — Я не могу… не могу тебя… — прохрипел дракон. Он поднял голову, посмотрел на неё сверху вниз. — Уходи. Тебе здесь не место. — Он отвернулся, вновь ложась в золото. — Забирай монеты. Сколько нужно. Миранда смотрела на него с болью. Он был так давно одинок, что свыкся с этим. Люди приходили к нему только за золотом или славой. Но она была первой, кто остался жив. Первой, кто посмотрела на него иначе. Она подняла мешок. Монет в нём могло бы хватить для выкупа. Но… Золото с тихим звоном посыпалось обратно в общую груду. Дракон, думавший, что девочка уходит, обернулся и замер от удивления. Она высыпала всё до последней монеты.       — Одна монета… за что-то, — с мягкой улыбкой сказала она, глядя на него.       — Ничего мне от тебя не нужно, девчонка, — буркнул дракон, отворачиваясь и делая вид, что собирается спать.       — Тогда я решу сама. — Она спрятала пустой мешок. — Скоро встретимся, лорд Дракон. И она ушла, оставив его одного в темноте, среди золота и векового одиночества. Но впервые за сотни лет в груди Игдраила шевельнулось что-то, похожее на надежду. Собираясь ко сну, Олюква расчесывала расческой Владлины свои волосы после купания. Возвращение в лагерь вышло неожиданным — Каэл'тур переместил её магией, даже не дав попрощаться с морем. Но обида быстро улетучилась, когда Гермес и Арес встретили её у самой границы барьера. Псы носились по лагерю как угорелые, и к моменту встречи их лапы были такими грязными, что новая мантия Олюквы, которую Герда шила всю ночь, покрылась бурыми разводами.       — Я с этих собак шкуры спущу! — прогремело из-за палаток. Герда выскочила словно из ниоткуда, размахивая половником, но на полпути к Олюкве наткнулась на Гермеса. Пес оскалился и зарычал так низко и угрожающе, что боргунха замерла на месте. Арес подхватил, и их дуэт прозвучал как настоящее предупреждение. Герда побледнела, попятилась и… исчезла. Просто испарилась из виду, даже половник выронила. В лагере все боялись вступать с этими псами в перепалку. Знали: если сорвутся — мало не покажется. Порой кто-то всё же рисковал, и тогда получал такой отпор, что заикаться начинал. Только Олюква и Каэл'тур могли их отругать. Хотя слово «отругать» от Олюквы они пока не получали ни разу — она просто смотрела, и псы сами понимали, что перешли границу. Сейчас же она лишь вздохнула, отряхнула мантию и пошла в палатку переодеваться. Теперь, дорасчесывая кончики волос и морщась от боли, когда расчёска цеплялась за узелки, Олюква вдруг замерла. Её уши — сильванские, острые, чуткие — уловили знакомые шаги. Тяжёлые, уверенные, приближающиеся к палатке. Она обернулась на стуле как раз в тот момент, когда полог распахнулся и вошёл Каэл'тур. На руках он нёс… девушку?       — Я сказал — принеси ночнушку! Мне что, её в лохмотьях на кровать класть?! — крикнул он кому-то снаружи, даже не обернувшись. Олюква расширила глаза, не понимая, что происходит. Почему Каэл'тур — её Каэл'тур — принёс в их палатку другую девушку? На руках? В таком виде?       — Мой Каэль… — голос её дрогнул, в нём явственно слышалась обида и растерянность. Каэл'тур наконец обернулся, и его лицо осветилось тёплой улыбкой.       — Олюква! Славно, что ты здесь. — он перехватил ношу поудобнее, кивнул на девушку. — Я вот принёс… морскую деву. Уцелевшую. Олюква расширила глаза ещё сильнее, не веря услышанному. Перевела взгляд туда, где должен быть хвост, но увидела обычные человеческие ноги, прикрытые какой-то рваниной.       — А где хвост?..       — Хвост? — Каэл'тур пожал плечами с таким видом, будто это было само собой разумеющимся. — Она сухая, и хвост исчез. Он снова глянул на выход.       — Да где же ночнушка?! — и тут же обернулся к Олюкве, голос стал мягче: — Олюква, милая, я тебе сейчас всё объясню. Только одеть её надо, а то неприлично даме в этих тряпках. Олюква поджала губы, в глазах мелькнуло что-то очень похожее на холодок.       — Надеюсь, рассказ будет разумным. Каэл'тур замер, глядя на неё с удивлением, а потом расплылся в такой широкой улыбке, что, кажется, палатка стала светлее.       — Ого! Неужели ревнуешь? Она отвернулась, схватила расчёску и принялась яростно расчёсывать уже идеально расчёсанные волосы. Губы надулись, брови сошлись к переносице.       — Олюква-а, — протянул он ласково, подходя ближе. — Ты чего? С чего вдруг? Ну-ка не ревнуй, а то зацелую. Расчёска выпала из рук с тихим стуком. В этот момент в палатку кто-то вошёл.       — Разорался тут, посмотрите на него! — Герда ворвалась как ураган, скидывая мокрый капюшон. — Пришёл за темнотой и с девахой в придачу! — Она сунула ему в руки свёрток с ночнушкой. — Да будь у меня ступа — отметелила бы тебя! Развернулась и вылетела прочь, даже не дав Каэл'туру шанса ответить. Он проводил её взглядом и нахмурился:       — Она всегда ворчит, когда что-то срочно нужно… Стоп. До него дошло.       — А переодевать кто будет?! Но Герда уже растворилась в дожде.       — Положи её на кровать. Я переодену. Голос Олюквы прозвучал тихо, но твёрдо. Каэл'тур обернулся, и улыбка сползла с его лица, сменившись искренним удивлением.       — Ты не обязана этого…       — А ты рассказывай, что случилось. — Она встала со стула и указала на кровать. От этого тона, от этого взгляда, от этой внезапной властности Каэл'тур понял: его нежная, стеснительная Олюква умеет быть разной. Очень разной. Он без промедлений положил деву на кровать, передал Олюкве ночнушку и отвернулся к выходу, заложив руки за спину.       — Так что же… — начала Олюква, но тут же заметила на ногах незнакомки странные шрамы, покрытые чем-то пахучим. — Что с ней случилось?       — Сначала мы с Владымиром спасли её от местных охотников на морских дев. Это было после того, как я тебя в лагерь отправил. Дали пару уроков этим… охотничкам. — Он хмыкнул, вспоминая. — Дева уплыла, но потом вернулась. Пыталась что-то рассказать. А когда закат исчез за горизонтом, из моря появились другие. Мутированные. Олюква, осторожно снимая с девы грязные лохмотья, слушала, затаив дыхание.       — Одна из них пыталась утащить её под воду. Мы успели вытащить, но ранения, которые ты видишь, — уже потом. Для морских дев хвост — это и спасение, и защита. А её хвост пострадал. С такими ранами она не то что уплыть — она защитить себя не сможет, если нападут.       — И вы… принесли её сюда? — Олюква ловко, но бережно управлялась с тряпками. Дева даже не шелохнулась — спала мёртвым сном.       — Сначала в ту лавку, где девушка с весами. Но перед этим пришлось её высушить, чтобы в городе не заметили. Потом… ну, бардак там развели немного, но я восстановил. — Каэл'тур кашлянул. — Дева долго истерила, а потом сама вырубилась. Так и спит до сих пор крепко. Олюква закончила, натянула на деву ночнушку, поправила одеяло.       — Всё. Одела. Каэл'тур развернулся, подошёл к кровати, наклонился и поцеловал Олюкву в лоб.       — Спасибо…       — …Она теперь не сможет вернуться в море, — тихо сказала Олюква, и гнев в её глазах угас, сменившись искренним состраданием.       — Она потеряла часть чешуи. Для них это сравнимо с глубиной или шириной ран. — Каэл'тур указал на стопу девы, где багровел особенно глубокий разрез. — Вот смотри. Здесь соединение хвоста с плавником. Если бы разрез ушёл ещё глубже — у неё не было бы ни стопы, ни плавника. Олюква с ужасом посмотрела на него, потом на мирно спящую девушку.       — А она… сможет ходить? — голос дрогнул.       — Ей придётся учиться. Она и сама не знала, что после сушки появятся ноги. — Каэл'тур замолчал, давая тишине заполнить пространство. А потом, с лукавой искоркой в глазах, спросил: — Так ты с ней спать будешь в обнимку? Или я между вами лягу? Олюква резко подняла голову, глаза расширились до невозможного. Каэл'тур засмеялся, довольно и открыто, и тут же получил подушкой по лицу.       — Ай! Ха-ха-ха! — Он закрывался ладонями, но подушка находила цели снова и снова. — Олюква, пощади! Она замахнулась в очередной раз, но вдруг подушка встретила пустоту. Каэл'тур исчез. А в следующее мгновение сильные руки подхватили её, и Олюква взвизгнула, оказавшись на весу. Теперь она висела у него на руках точно так же, как минуту назад висела дева.       — А теперь давай ложиться спать. — Он тёрся носом о её ушко, вдыхал запах волос. — Я устал.       — Каэл'тур! Щекотно! — хихикала она, пытаясь увернуться, но куда там. Для любой сильванки уши были самым слабым и интимным местом. А Каэл'тур, прекрасно это зная, продолжал свою игру.       — Каэл'тур! Прекрати! — взмолилась она сквозь смех, безуспешно пытаясь прикрыть уши ладонями.       — Не-а, — протянул он довольно, перехватывая её запястья одной рукой. — Ты же ревновала меня. Значит, заслужила наказание.       — Я не ревновала! — возмутилась Олюква, но щёки её пылали алым.       — Конечно-конечно, — чмокнул он её в кончик носа и, сжалившись, опустил на край кровати. — Ладно, прощаю. Но только потому, что день был долгий. Он стянул верхнюю одежду, оставшись в лёгкой рубахе, с удовольствием потянулся, хрустнув суставами.       — Ох… Ну и денёк. Спасение дев, разгром лавки, прогулка по городу и прекрасный вечер. — он загнул пальцы. — Надо будет завтра проведать ту девушку из лавки. Интересно, как она очухается.       — Я думаю, теперь она вряд ли согласится перейти к тебе. — Олюква улеглась поудобнее, подоткнула одеяло спящей деве. — А кстати, где она?       — Владымиру сказал отнести её домой. Восстановил лавку, чтобы шума не было в городе. — Каэл'тур плюхнулся рядом, едва не придавив Олюкву, и обнял её одной рукой, притягивая к себе. — Ты же у меня главная по девушкам в лагере. Вон с Владлиной уже подружилась, может, и с ней, и с той договоришься. Олюква фыркнула, но прижалась к нему спиной, чувствуя, как тепло разливается по телу.       — А как её зовут? — тихо спросила она, кивая на спящую. Каэл'тур задумался.       — А ведь не спросил. — Он хмыкнул. — Некогда было. Она пыталась что-то рассказать на своём, но я ни слова не понял. Надо будет с утра придумать, как с ней общаться.       — Может, она знает язык животных? Как я? — предположила Олюква. Каэл'тур оживился:       — О! Точно! Ты же у меня Звероуст! Завтра и попробуешь. Если получится — узнаем, что там в море творится и почему эти мутированные на них охотятся.       — А если нет?       — Тогда наложу заклинание, чтобы на человеческом заговорила. — Он зевнул. — Владлина вон с Мороком без слов общается, и ничего. А мы с тобой как-нибудь справимся. Олюква повернулась к нему лицом. В тусклом свете магического светильника его глаза блестели устало, но довольно.       — Ты правда думаешь, что мы сможем им помочь? — спросила она шёпотом. — Всем им? И девам, и той девушке, и Владлине? Каэл'тур провёл ладонью по её щеке, убирая выбившуюся прядь.       — Мы уже помогаем. Та из лавки сейчас дома, в безопасности. Владлина учится контролировать силу. Дева… — он посмотрел на спящую незнакомку, — дева жива. Это уже больше, чем было бы, если б мы не вмешались. Олюква улыбнулась и уткнулась носом ему в плечо.       — А теперь спи. Завтра будет новый день. И новые проблемы.       — Оптимистично, — пробормотала она, уже проваливаясь в сон.       — Реалистично, — поправил он, закрывая глаза. — Но с тобой — оптимистично. Утро в лагере началось рано — как всегда. Первыми проснулись собаки. Гермес просунул нос в щель полога, принюхался, довольно фыркнул и скрылся — видимо, уловив запах утренней каши. Арес последовал за братом, но перед этим лизнул руку Олюквы, свисавшую с кровати, и получил в ответ сонное бормотание. Каэл'тур открыл глаза первым. Несколько мгновений он лежал неподвижно, привыкая к свету, сочащемуся сквозь ткань, и оценивая обстановку. Олюква посапывала у него под боком, уткнувшись носом в его плечо. С другой стороны кровати, свернувшись калачиком и натянув одеяло до самого подбородка, спала дева. Даже во сне лицо её оставалось напряжённым, брови чуть сведены — видимо, кошмары ещё не отпустили. Каэл'тур осторожно высвободил руку, стараясь не разбудить Олюкву, и сел. Осмотрел спящую незнакомку внимательнее. При дневном свете она казалась ещё более… нечеловеческой. Тонкие черты лица, бледная кожа с лёгким голубоватым отливом, длинные чёрные волосы разметались по подушке. И эта странная грация даже во сне — словно она и лёжа продолжала плыть.       — Красивая, — раздался сонный голос Олюквы. Каэл'тур обернулся. Она смотрела на него сквозь полуприкрытые веки.       — Ты красивее, — автоматически ответил он, чем вызвал её улыбку.       — Льстец.       — Правдолюбец. — Он наклонился и чмокнул её в нос. — Я пойду, разбужу наших стратегов. А ты пока… ну, присмотри за ней. Если проснётся — постарайся не напугать.       — Я пугаю? — Олюква изобразила обиду.       — Ты прекрасна. Но незнакомые лица могут её испугать. Просто будь рядом. И, если получится, поговори с ней. По-своему. Он оделся и вышел, оставив Олюкву наедине со спящей девой. Олюква села, поправила сбившуюся ночнушку и некоторое время просто смотрела на незнакомку. Та дышала ровно, но иногда вздрагивала, и на лбу выступала испарина.       — Почему они на тебя напали? — прошептала Олюква, протягивая руку. Она осторожно коснулась виска девы, закрыв глаза. Звероусты чувствуют не только животных. Иногда — тех, кто близок к природе. А морские девы были ближе к природе, чем кто-либо. В её сознание хлынули образы. Море. Глубина. Холод. Страх. И — голоса. Много голосов, зовущих, поющих, но в этой песне слышалась боль. А потом — тьма. Чёрная, липкая, с острыми зубами и пустыми глазами. Олюква отдёрнула руку, тяжело дыша. Было ли это видением или просто её собственным воображением — она не знала. Резкий вздох — и в палатку ворвалась боргунха с тележкой и большим чаном, накрытым крышкой. На ней промокший плащ, с капюшона капает вода. Не снимая его, она деловито открыла чан, достала половник.       — Доброе утро, Леди Олюква. — Боргунха расставила тарелки. — Сегодня дождь сильнее вчерашнего. Мориэнта решила впустить его в лагерь, чтобы наша территория на фоне не отличалась от остальной. Она наполнила первую тарелку.       — Так что пришлось завтрак разносить по палаткам. — Вторая тарелка отправилась следом. — Скоро чай привезут, чтобы отогрелись. Боргунха вдруг замерла, заметив деву на кровати.       — Ой! А это кто? Олюква на мгновение замялась.       — Это… гостья.       — Гостья, значит, — хмыкнула боргунха, но расспрашивать не стала. — А вы как в городе прошлись?       — Зачем покупать вещь, если мы скоро будем завоёвывать? — Олюква улыбнулась, оценив иронию ситуации. Боргунха фыркнула, одобрительно.       — И то верно. Да и обсуждения вчера между Мориэнтой и Морнэмиром такие буйные стояли, что весь лагерь на ушах.       — Они друг друга недолюбливают? — Олюква встала с кровати и скрылась за ширмой, натягивая новое платье.       — Многие из нас друг друга не любят, — отозвалась боргунха, накладывая третью миску, заметно отличающуюся от первых двух. — Изначально эльдары существовали в мире как первый свой вид. Потом среди них стали появляться те, кто интересовался другим. Как, например, сильванцы. Вы к лесу привязаны. Кхазадцы — к горам. Мориэнта — кхазадка, Морнэмир — эльдар. У каждого свой взгляд, свой подход, вот и цапаются.       — А между своими и эльдарами я вражды не заметила, — задумчиво ответила Олюква, выходя из-за ширмы.       — Так эльдары с нами тоже не общались, и столько от нас подзатыльников получили от наших дубин, что язык общий нашли. Она закончила расставлять тарелки, чашки, ложки.       — Мы нашли общий язык, — Олюква кивнула на девушку, всё ещё спавшую на кровати. — И вы найдёте. Ведь раньше мы все были едины. Боргунха бросила горсть ягод в каждую тарелку и задумчиво посмотрела на Олюкву.       — И до сих пор едины, — добавила Олюква тихо. — Только забыли это. Боргунха хмыкнула, но ничего не ответила. Кивнула на прощание и выкатила тележку из палатки, оставив Олюкву наедине с девой, тихим шумом дождя и мыслями о том, что этот день принесёт что-то новое. Каэл'тур вернулся в палатку не один. Следом за ним, буквально наступая на пятки, влетела Владлина. Её глаза метали молнии — в прямом смысле: редкие синие искры срывались с ресниц и гасли в воздухе, не долетая до пола. Волосы растрепались, щёки горели румянцем гнева.       — Да ты издеваешься! — закричала она, едва переступив порог. Голос сорвался на визг, от которого Олюква вздрогнула и прижала руки к груди. Каэл'тур, приложил палец к губам и кивнул в сторону кровати, где всё ещё спала дева.       — Тише, — прошептал он. — Разбудишь гостью.       — Мне плевать на то, что у тебя тут гостья! — Владлина топнула ногой, и Олюква заметила, как под её ступнёй на миг проступил иней. — Я с братом согласилась завоёвывать, а не заниматься благими делами! И я тебе не почтовый голубь! Олюква переводила взгляд с разъярённой Владлины на невозмутимого Каэл'тура и обратно, совершенно не понимая, что происходит. Сердце её колотилось где-то у горла — таким она Владлину ещё не видела. Обычно сдержанная, колючая, но не взрывная. А сейчас девушка буквально вибрировала от ярости. Каэл'тур совершенно спокойно подошёл к столу, налил себе чай из закопчённого чайника, сделал глоток и только потом ответил:       — Полностью с тобой согласен. — Он отпил ещё немного, с наслаждением причмокнул. — Но не забывай, я изначально собирался забрать из этого города тех, у кого есть взгляды на развитие. И я тебя прошу всего лишь проследить за тем, — он махнул рукой в сторону выхода, — как ворон Морока доставит письмо. Олюква округлила глаза. Ворон Морока? Тот самый, что каркал осмысленные фразы? Она представила, как чёрная птица с письмом в клюве летит над городом, и почему-то поёжилась. Владлина же, казалось, сейчас взорвётся.       — Я и так смирилась с тем, что ты приставил ко мне Морока! — выкрикнула она, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — Но чтобы быть твоей верной…       — Владлина… Голос Каэл'тура прозвучал так, что Олюква дёрнулась всем телом. В нём не было угрозы — нет. В нём была та самая сила, которую она чувствовала в нём всегда, но которая редко прорывалась наружу. Глубинная, древняя, подавляющая. Но Владлина не остановилась. Она подскочила к Каэл'туру, схватила его за ворот рубахи и рванула на себя так, что чай расплескался по столу.       — Что?.. — прошипела она, глядя ему прямо в глаза. Глаза её горели бешеным синим пламенем, на скулах проступила чешуя — мелкая, едва заметная, но Олюква увидела.       — Я знаю, как усмирить дракона, — тихо, почти ласково сказал Каэл'тур. Владлина замерла. Чешуя исчезла так же быстро, как появилась. Она отпустила его ворот и отшатнулась, словно обожглась.       — Но я данные способы не использую на тебе, — продолжил Каэл'тур, ставя чашку на стол. Он медленно, очень медленно, шагнул к ней. С каждым шагом он менялся. Олюква видела это своими глазами, но отказывалась верить. Сначала ей показалось, что в палатке просто стало темнее. Свечи, горевшие ровным, спокойным пламенем всего мгновение назад, вдруг дрогнули. Огонь заметался, словно от невидимого сквозняка, хотя полог был плотно задернут, а воздух в палатке стоял неподвижно. Пламя вытягивалось, сплющивалось, прижималось к фитилям, будто пыталось спрятаться. От каждого огонька потянулись длинные, дрожащие тени — неестественно длинные, ломающие привычные очертания предметов. Олюква моргнула, решив, что ей показалось. Но когда открыла глаза, тьма уже не пряталась по углам — она выползала оттуда. Густая, тягучая, живая. Она стекала со стен, поднималась от пола, заволакивая пространство, съедая свет. Свечи ещё горели, но их свет больше не мог пробиться сквозь эту надвигающуюся мглу. А потом Олюква увидела тень. Тень Каэл'тура на стене палатки — она менялась. Росла, ширилась, расправлялась, как крылья чудовищной птицы. Из её очертаний проступили рога — кривые, узловатые, уходящие вверх, за пределы видимости. Силуэт, который она знала как свои пять пальцев — его широкая спина, его уверенная осанка — теперь был другим. Чужим. Тень вытягивала руки, и на их концах проступали когти — длинные, загнутые, смертоносные. Голова наклонилась, и в профиле проступила хищная, звериная линия морды. Олюква перевела взгляд с тени на самого Каэл'тура. Олюква смотрела на него и не могла пошевелиться. Пальцы вцепились в край стула так, что побелели костяшки. Дыхание остановилось где-то в горле, застряло ледяным комом. Ей было страшно? Она попыталась понять, что чувствует. Страх был — да, животный, первобытный, тот, что заставляет бежать или прятаться. Но он тонул в чём-то другом. В благоговении. В трепете. В осознании, что перед ней не просто мужчина, не просто Каэль, не просто тот, кто целовал её в лоб и шутил про ревность. Перед ней стоял Абиссар. Истинный. Древний. Тот, кто помнил времена, когда люди стали жить и бродить по земле. Тот, кто сражался в Т'Ушу. Тот, кто выжил, когда другие погибли. Абиссар смотрел на Владлину с выражением, в котором смешались сочувствие и гнев. Олюква не могла поверить своим глазам. В этом чудовищном облике, с этими горящими глазами и когтями, способными разорвать сталь, в нём всё ещё жил её Каэль. Владлина пятилась, пока не упёрлась спиной в центральный столб палатки. Столб жалобно скрипнул под её весом, но она этого не заметила. Её лицо стало белым, как первый снег в горах. Глаза расширились до невозможного, зрачки сузились в две крошечные точки. Чешуя на скулах проступила снова, но теперь это не было признаком гнева — это был страх. Чистый, неприкрытый страх. Но она не кричала. Стояла, прижавшись спиной к столбу, и смотрела на него снизу вверх. И в этом взгляде смешалось всё: животный ужас перед хищником, перед тем, кто сильнее, древнее, опаснее; вызов — потому что она была драконьей крови и не умела отступать; и вдруг, внезапно, как вспышка — понимание. Он не враг. Он мог бы убить её одним движением — раздавить, как букашку, сжечь одним взглядом. Но он стоял в полушаге, не приближаясь, и смотрел на неё с той же странной смесью силы и… заботы? Олюква видела это. Владлина, кажется, тоже начинала видеть. Воздух в палатке дрожал. Свечи почти погасли, лишь тонкие струйки дыма поднимались от фитилей. Тьма заполнила всё вокруг, сгустилась до осязаемой плотности, и только двое в центре этого мрака — чудовищный Абиссар и маленькая, дрожащая, но не сломленная полукровка — стояли друг напротив друга. Олюква вдруг поняла, что плачет. Слёзы текли по щекам, и она даже не пыталась их вытирать. Она не знала, откуда они — от страха, от восхищения, от любви к этому существу, которое могло быть одновременно самым страшным и самым нежным в её жизни. Каэл'тур медленно, очень медленно, поднял руку. Огромную, тёмную, с когтями, способными вспороть брюхо киту виднелось в тени, а в реальности была человеческой. И осторожно, с нечеловеческой нежностью, коснулся плеча Владлины.       — Мне нужен полудракон, — голос Каэл'тура изменился. Он стал ниже, объёмнее, грубым, бросал в дрожь. — Не на поводке. Свободный. Мыслящий. Чтобы обладал эмоциями и понимал, кто он и что он. А Морока я поставил перед тобой не просто так. Он развернулся к столу, и Оля ахнула. Его лицо стало острее, а глаза, пылающие золотым огнем, вызывали страх. Когда он подошел ближе, его тень начала меняться. Рост уменьшился, фигура стала стройнее, а рога вернулись на лоб. Тень приобрела очертания человека. Каэл'тур сел на стул. Тот жалобно скрипнул под его весом, но выдержал. Он взял ложку, кинул в кашу кусок сахара и заговорил, не глядя на Владлину:       — Он не успел тебе рассказать, но мне успел. Перед тем как прийти к тебе. — Он помешал кашу. — Ты знала, что тебе заблокировали драконьи потоки? Владлина молчала. Только дышала часто-часто, прижимая руки к груди.       — Кто-то заблокировал их очень давно. Из-за этого твоя магия не может перейти грань Закона Порядка в твою истинную сущность — в Законы Хаоса. Олюква не понимала и половины из этих слов, но видела, как меняется лицо Владлины. Ярость уходила, сменяясь чем-то другим. Страхом? Отчаянием? Пониманием?       — Считай, что Морок не только учит тебя магии, — продолжил Каэл'тур, всё ещё глядя в кашу, — но и помогает спасти твою жизнь. Я, как абиссар, использую Законы Хаосс, для меня это природа вещей, но и с этим я использую жалкую магию Закона Порядка. Он поднял на неё глаза. Взгляд был тяжёлым, но не давящим. Скорее — призывающим к ответу.       — Теперь скажи мне: кто я по-твоему? Абиссар, который командует тобой без понимания, кто ты и что ты? — Он ткнул пальцем в сторону Владлины. — Или тот, — палец переместился на Олюкву, на спящую деву, на выход из палатки, за которым шумел дождь и жил лагерь, — кто создаёт нам будущее, пытаясь помочь вам раскрыться для него? Олюква опустила глаза. Слова Каэл'тура пронзили её насквозь. Она думала о своём племени, о том, как её отвергли, о том, как он — этот невероятный, странный, пугающий и нежный одновременно мужчина — принял её. Спас. Дал дом. Владлина тоже молчала. Стояла, прижавшись спиной к столбу, и молчала. Только дыхание её становилось всё тише, а плечи вздрагивали.       — Ты можешь мне дерзить, упираться, злиться, Владлина, — голос Каэл'тура вновь стал обычным, человеческим, усталым. Он отвернулся к столу, взял ложку, помешал кашу с ягодами и сахаром, отправил первую ложку в рот. — Не смей только сомневаться в моих делах. А теперь иди и подумай. Нам завтракать пора. Владлина выскочила из палатки так резко, что полог взметнулся, впуская внутрь порыв холодного дождливого воздуха. Но Олюква успела заметить. Владлина плакала. Слёзы текли по её щекам, смешиваясь с дождевыми каплями, и она даже не пыталась их вытереть. Просто бежала куда-то в серую пелену, подальше от палатки, подальше от правды, которая оказалась тяжелее любого оскорбления. Полог опустился, отсекая внешний мир. В палатке воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием спящей девы да стуком дождя по ткани. Олюква подошла к Каэл'туру, села на соседний стул. Молча налила себе чай, взяла ложку. Он сидел, уставившись в одну точку, и даже не жевал — просто держал кашу во рту.       — Ты… — начала она тихо.       — Я знаю, — перебил он, не поднимая глаз. — Знаю, что был жёсток. Но иначе она бы не поняла. Её убьёт эта блокировка, если не снять. А снимать больно. И долго. И она должна доверять Мороку, а не видеть в нём врага. Он наконец прожевал, проглотил и повернулся к Олюкве. Глаза его были усталыми, но чистыми.       — Ты прости, что при ней так… про Законы. Ты не всё поняла, наверное.       — Я поняла главное, — тихо ответила Олюква, накрывая его руку своей ладонью. — Ты заботишься о нас. Обо всех. Каэл'тур усмехнулся уголком губ.       — Заботливый абиссар. Звучит как оскорбление для моих сородичей.       — Твои сородичи не видели того, что видела я, — Олюква посмотрела на него с той особенной теплотой, от которой у него всегда что-то переворачивалось внутри. — Они не знают тебя. Он вздохнул, сжал её пальцы в ответ.       — Ладно. Ешь давай. Скоро она, — он кивнул на деву, — проснётся. И начнутся новые вопросы. А нам с тобой нужно быть готовыми. Олюква послушно взяла ложку, но есть не могла. Смотрела на спящую незнакомку, на Каэл'тура, на свои руки, и думала о том, как странно устроен этот мир. Ещё месяц назад она была изгоем в собственном племени, немой тенью, которой все боялись. А теперь… теперь она сидела в палатке будущего завоевателя, ела кашу с ягодами и ждала, когда проснётся морская дева, чтобы подружиться с ней. — Каэль, — позвала она тихо. — М? — Я люблю тебя. Он поднял на неё глаза, и в них впервые за это утро появилась тёплая улыбка. — Знаю. А теперь ешь. Каша стынет. За стенками палатки шумел дождь, где-то вдали перекликались дозорные, а по мокрой земле, спотыкаясь и размазывая слёзы по лицу, бежала Владлина — туда, где её уже ждал брат. Но это уже совсем другая история. Пробуждение было медленным и тягучим, как подъём со дна на поверхность после слишком долгого погружения. Сознание возвращалось кусочками. Сначала — звуки. Странные, незнакомые, не те, что должны окружать морское создание. Где-то капала вода, но не так, как в море — глухо, размеренно, по твёрдой поверхности. Слышались голоса. Человеческие голоса, говорящие на том самом языке, который она слышала вчера на берегу. Потом — ощущения. Она попыталась шевелить пальцами, как делала всегда, проверяя, свободно ли тело, готова ли она к резкому рывку. Но вместо привычной прохлады воды, ласкающей кожу, пальцы встретили что-то иное. Мягкое, сухое, чуть шершавое. Она не поняла, что это. Простынь — слово, которого она не знала. Страх кольнул где-то в груди, но она заставила себя дышать ровно. Осторожно, миллиметр за миллиметром, она повернула голову. За столом сидели двое. Мужчина и женщина. Они ели что-то из мисок, переговаривались тихо, не глядя в её сторону. Дева узнала его. Тот, кто спас её. Кто разорвал сети. Кто смотрел на неё с берега. Сердце забилось быстрее. Она попыталась шевельнуть хвостом — привычным, надёжным, тем, что всегда слушался её безотказно. И не почувствовала ничего. Паника взметнулась в груди горячей волной. Где хвост? Где её хвост?! Она зашарила рукой по телу, пытаясь нащупать знакомую чешую, и наткнулась на что-то совершенно иное. Мягкое, тёплое, покрытое какой-то странной тканью. Нужно выбираться. Нужно уходить. Сейчас же. Она начала переворачиваться, опираясь на руки, пытаясь сползти с этого странного возвышения, на котором лежала. Край. Она увидела край. Ещё немного — и она сможет... Глухой удар. Бёдра встретились с твёрдой поверхностью пола. Боль пронзила тело, и она зашипела — по-звериному, сдавленно, не в силас сдержаться. Голоса за столом смолкли. Она услышала шаги. Тяжёлые, уверенные, приближающиеся к ней. Вжалась спиной в край кровати, поджала под себя то, что когда-то было хвостом, и уставилась на приближающегося мужчину расширенными от ужаса глазами.       — Тише, тише, тише. Голос был мягким, почти ласковым. Таким не говорят с добычей. Таким успокаивают раненых детёнышей. Но она не верила. Не могла верить. Он приближался медленно, не делая резких движений, и это единственное, что удерживало её от того, чтобы закричать. Она машинально потянулась к хвосту — привычный жест защиты, попытка прикрыть самое уязвимое место. И вместо привычной чешуи пальцы наткнулись на ткань. Она опустила глаза и замерла. Подол чего-то странного, незнакомого, закрывающего тело. Она подняла его дрожащими руками и увидела... ноги. Человеческие ноги. Бледные, с голубоватым отливом, покрытые страшными багровыми шрамами. Там, где должны были быть мощные мышцы хвоста и переливчатая чешуя, теперь были две тонкие, нелепые конечности с какими-то отростками на концах. Воздух застрял в лёгких. Она не могла дышать. Не могла думать. Только смотрела на эти чужие, неправильные ноги и не понимала, что случилось с её телом.       — Всё хорошо. Голос раздался совсем рядом. Она медленно, с нечеловеческим усилием, подняла глаза. Он сидел перед ней на корточках — большой, тёплый, пахнущий дымом и чем-то ещё, чего она не знала.       — Ты в безопасности. Она вжалась в кровать сильнее, пытаясь стать как можно меньше, незаметнее, слиться с темнотой. В голове крутились обрывки вчерашнего дня. Люди с ножами. Сети. Крики. Спасение. А потом — та, другая. Острозубая. Та, что вырвалась из глубин, из тьмы, где её сестры никогда не плавали. Та, что вцепилась в её хвост и тянула вниз, в холод, в смерть... Она посмотрела на свои ноги и увидела шрамы. Те самые. Следы от клыков Острозубой. Воспоминание вспыхнуло ярко: боль, когда эти зубы рвали чешую, когда она билась, пытаясь вырваться, и вдруг — сильные руки, вытаскивающие её на воздух, на свет, к жизни. А потом было что-то ещё. Она вспомнила, как кусала. Чью-то руку. Того, кто пытался помочь, пока она была в беспамятстве от боли и страха. Она поднесла руку к лицу, рассматривая странные красные корочки, покрывающие раны. Что это? Что с ней сделали? И вдруг из её горла вырвался звук. Тонкий, вибрирующий, полный боли и вопросов — звук морского языка, тот, что понимают все девы в глубинах. Человек перед ней не ответил. Он только повернул голову к той, что сидела за столом.       — Что она сказала? Другой голос. Женский, мягкий, но уверенный. Дева перевела взгляд на говорившую. Та сидела всё там же, за столом, и смотрела на неё с выражением, которого дева не могла понять. Не страх. Не отвращение. Что-то тёплое, почти родное.       — Она сказала, что всё было правдой. Дева замерла. Она понимает? Эта женщина понимает её язык?! Мужчина перед ней вдруг коснулся её подбородка. Его пальцы были тёплыми, шершавыми, но прикосновение оказалось на удивление осторожным. Он мягко повернул её лицо к себе, заставляя смотреть в глаза. И кивнул. Просто кивнул, без слов. Но в этом кивке было столько всего — и обещание защиты, и подтверждение, что она не одна, и тихая, спокойная уверенность, что всё будет хорошо. Дева смотрела в его глаза — глубокие, тёмные, с золотыми искорками на дне — и чувствовала, как страх медленно отпускает грудную клетку, позволяя дышать. Она не знала, что будет дальше. Не знала, как жить без хвоста, без моря, без сестёр. Но сейчас, глядя в эти глаза, чувствуя это прикосновение, она вдруг поняла одну простую вещь. Каэл'тур не убирал руку от её подбородка ещё несколько мгновений, давая привыкнуть к прикосновению, давая понять, что он не опасен. Дева смотрела на него во все глаза, всё ещё тяжело дыша, но уже не пытаясь вжаться в кровать. Страх никуда не делся — он просто затаился, уступив место жгучему любопытству.       — Надо попробовать встать, — тихо сказал Каэл'тур, обращаясь то ли к ней, то ли к Олюкве. — Чем раньше начнёт, тем легче будет. Он медленно выпрямился, не делая резких движений, и протянул деве обе руки. Ладони раскрытые, пустые — жест доверия в любом языке, под водой или на суше.       — Давай. Я помогу. Дева смотрела на его руки, потом на свои ноги, потом снова на него. Она не понимала слов, но жест был ясен. Он предлагал помощь. Она колебалась. Всё внутри кричало: «Не доверяй! Люди убили стольких твоих сестёр!» Но другой голос, тихий, на самом дне сознания, напоминал: «Этот человек спас тебя. Дважды». Она протянула свою руку и вцепилась в его ладонь так, словно это был последний оплот в штормовом море. Пальцы её дрожали. Каэл'тур мягко, но уверенно потянул её вверх. Дева попыталась встать — и едва не рухнула обратно. Ноги не слушались. Они были ватными, чужими, непослушными. Она зашипела сквозь зубы, вцепилась в его руку обеими ладонями, пытаясь удержать равновесие.       — Тихо, тихо, — Каэл'тур подхватил её под локоть свободной рукой. — Не спеши. Ты никогда не пользовалась ими раньше. Это нормально. Она сделала ещё одну попытку. Ноги подкосились, и она повисла на нём, тяжело дыша и тряся головой — то ли от боли, то ли от отчаяния. На глазах выступили слёзы, но она не позволяла им упасть. Морские девы не плачут. Они не показывают слабость.       — Ничего, — Каэл'тур придерживал её, давая привыкнуть к новому положению тела. — Это просто первые шаги. Буквально. Она попробовала снова. На этот раз ей удалось простоять целых три удара сердца, прежде чем ноги снова подогнулись. Но на этот раз она хотя бы не повисла на нём мёртвым грузом — она стояла. Пусть криво, пусть всего мгновение, но стояла. И в этот момент раздался звук. Громкий, требовательный, ни с чем не сравнимый — её желудок заявил о себе так, что даже Олюква, сидевшая за столом, вздрогнула и прикрыла рот ладошкой, чтобы не рассмеяться. Дева замерла, прижав свободную руку к животу, и уставилась на Каэл'тура круглыми от ужаса глазами. Что это было? Откуда этот звук? Она никогда не испытывала голода — в море она ела, когда хотела, но никогда её тело не издавало таких требовательных, почти агрессивных сигналов. Каэл'тур улыбнулся — тепло, открыто, без тени насмешки.       — Похоже, кто-то хочет есть, — сказал он и, не спрашивая разрешения, подхватил деву на руки. Она взвизгнула от неожиданности и вцепилась в его плечи, боясь упасть, хотя он держал её крепко и надёжно. От него пахло дымом, травами и ещё чем-то тёплым, уютным, отчего внутри разливалось странное спокойствие. Олюква уже встала со своего стула, уступая место у стола.       — Пусть сюда сядет, — сказала она, отодвигая стул. — Я могу и на кровати поесть, если надо.       — Сиди, — коротко ответил Каэл'тур, проходя мимо неё к столу. — Ты своё место заслужила. Он аккуратно, словно держал величайшее сокровище, усадил деву на свой стул. Тот был чуть выше и шире, с мягкой подушкой на сиденье — Каэл'тур любил удобство даже в походных условиях. Дева оказалась на нём как на троне — непривычно высоко, неуютно, но тёплое дерево под бёдрами было приятным.       — Олюква, сядь, — повторил Каэл'тур, кивая на её место. — Ешь. Я правда сыт.       — Ты и половины тарелки не съел, — возразила Олюква, но послушно села обратно.       — Значит, не голоден. — Он пододвинул к деве третью тарелку — ту самую, которую подготовила повариха. Каша ещё дымилась, ягоды аппетитно блестели, посыпанные сахаром. — Вот. Ешь. Дева смотрела на тарелку, не понимая, что от неё хотят. Она никогда не видела такой еды. В море она ела рыбу, водоросли, мелких рачков — сырыми, живыми, прямо из воды. А это... это пахло так, что у неё снова заурчало в животе, и на этот раз звук был ещё громче. Она подняла глаза на Каэл'тура, потом на Олюкву, потом снова на тарелку. Запах был невероятным. Тёплым, сладким, пряным. Её ноздри раздувались, втягивая этот аромат, и слюна наполняла рот.       — Это еда, — сказал Каэл'тур, беря ложку и показывая, как ей пользоваться. Он зачерпнул немного каши, поднёс ко рту, демонстративно съел и довольно причмокнул. — Вкусно. Ешь. Дева поняла жест. Она взяла ложку — неуклюже, как берут незнакомый инструмент, — и попыталась повторить его движение. Ложка ткнулась ей в щёку, каша шлёпнулась на подол ночнушки. Она зашипела от досады и уставилась на ложку с таким выражением, словно та её предала. Каэл'тур хмыкнул и сел на корточки рядом с ней.       — Не торопись. Вот так, смотри. — Он накрыл её руку своей, помогая правильно захватить ложку. Его пальцы были тёплыми, шершавыми, но такими уверенными. — Медленно. Ко рту. Она послушалась. Ложка, направляемая его рукой, поднесла кашу прямо к губам. Дева открыла рот, попробовала — и замерла. Вкус взорвался на языке. Сладкий, нежный, с лёгкой кислинкой от ягод, тёплый и такой... человеческий. Она никогда не ела ничего подобного. Глаза её расширились, и она, забыв обо всём, отправила в рот следующую ложку. И ещё одну. И ещё. Каэл'тур убрал руку, позволяя ей есть самой. Получалось криво, каша то и дело падала обратно в тарелку, но дева упорно продолжала попытки, и с каждым разом у неё выходило всё лучше. Олюква смотрела на эту сцену с улыбкой. Её собственная каша давно остыла, но она не замечала. Она смотрела, как этот грозный абиссар, будущий завоеватель, сидит на корточках рядом с морской девой и терпеливо учит её держать ложку. И в груди разливалось такое тепло, что никакой дождь за стенами палатки был не страшен.       — Медленнее, — мягко сказал Каэл'тур, когда дева поперхнулась, пытаясь запихнуть в рот слишком много. — Не торопись. Еда никуда не денется. Дева закашлялась, прижала руку к груди, но от тарелки не отодвинулась. Каша — странная, непривычная, пахнущая дымом и чем-то сладким — оказалась на удивление вкусной. Она ела медленно, непривычно орудуя ложкой, то и дело поглядывая на своих спасителей. В её взгляде смешались благодарность, недоверие и что-то ещё — то самое, что заставило её остаться на берегу, когда нужно было уплывать. Тот момент, когда она обернулась и посмотрела на него — на того, кто разорвал сети, — уже тогда что-то дрогнуло в её морском сердце. Закончив с едой, она аккуратно поставила ложку в пустую тарелку. Движение вышло почти церемониальным — так складывают оружие после боя, признавая поражение или заключая перемирие. Она подняла глаза на Каэл'тура. В их глубине плескался океан вопросов. Из её горла полились звуки. Не речь в человеческом понимании — скорее песня, вибрация, язык щелчков и переливов, который рождался не в гортани, а где-то глубже, в самой груди, там, где у морских дев бьётся сердце в унисон с приливами. Олюква слушала, склонив голову. Её сильванские уши, острые и чуткие, ловили каждую модуляцию, каждый оттенок этого древнего языка.       — Она спрашивает, — тихо перевела Олюква, встречаясь взглядом с Каэл'туром, — что случилось с её хвостом? Как она здесь оказалась? И может ли она вернуться в море? Каэл'тур тяжело вздохнул. Он смотрел на деву, на её тонкие пальцы, вцепившиеся в край стола, на ноги, прикрытые подолом ночнушки, на шрамы, проступающие сквозь ткань. Потом перевёл взгляд на Олюкву и едва заметно кивнул — мол, переводи дальше.       — Ты не сможешь вернуться в море, — сказал он медленно, чётко выговаривая каждое слово, чтобы Олюква успела перевести. — С такими ранами ты станешь лёгкой добычей. — Он скривился, словно слова имели горький привкус. — Ты не сможешь больше вернуться к своим. Прости. Олюква перевела. Коротко, ёмко, стараясь смягчить неизбежное, но не солгать. Дева слушала и не понимала слов, но тон — этот тон она поняла слишком хорошо. Так говорят, когда сообщают о смерти. О непоправимом. О конце. Она не сможет вернуться домой. Глаза её расширились, в них плеснулось что-то тёмное, древнее — отчаяние, которое не знает слов. Руки задрожали, а потом она вскочила — точнее, попыталась вскочить. Ноги подломились, не слушаясь, но она рванула в сторону выхода, цепляясь за стол, за стул, сметая всё на своём пути. Ложки, чашки, миска с остатками каши — всё полетело на пол с оглушительным грохотом. Дева рухнула на колени и поползла к выходу, туда, где в щель между пологом пробивался холодный воздух, где шумел дождь, где была свобода.       — Олюква, ей... — начал Каэл'тур, делая шаг вперёд, но Олюква уже бросилась наперерез. Она упала на колени прямо перед девой и схватила её в объятия. Крепко, но не больно — так обнимают испуганных детей, так удерживают от падения в пропасть. Каэл'тур замер, глядя на них. Олюква подняла на него глаза — и в этом взгляде было столько всего, что слова стали лишними. Он понял. Кивнул.       — Я вас оставлю. — Он посмотрел на разбросанные по полу приборы, на опрокинутую миску. — И скажу, чтобы здесь прибрались. Он вышел, бесшумно отодвинув полог, и палатка погрузилась в полумрак, освещаемая лишь тусклым светом магического светильника да серым отсветом дождливого утра, пробивающимся сквозь ткань. Дева плакала. Слёзы текли по её бледным щекам, капали на пол, смешиваясь с пылью и разлитой кашей. Она не сдерживалась — не могла, не умела. Всё, что составляло её жизнь — море, сёстры, глубина, свобода — всё осталось там, за невидимой чертой, куда ей больше никогда не вернуться. Она больше никогда не почувствует, как вода ласкает её тело. Не услышит песен китов на рассвете. Не увидит, как её сёстры танцуют в лунном свете у поверхности. Никогда.       — Ты больше не одна. Голос прозвучал тихо, но отчётливо. И — о чудо — она поняла каждое слово. Морские звуки. Настоящие, правильные, те, что слышала с рождения. Дева подняла заплаканное лицо и уставилась на сильванку. Та смотрела на неё с такой теплотой, с таким пониманием, что на миг боль отступила. Но слёзы не прекращались. Они текли сами собой, и вместе с ними уходило что-то важное — надежда? Вера в будущее?       — Ты была рядом со своими и могла быть собой... — продолжала Олюква, и голос её звучал как тихая колыбельная, как шёпот волн, накатывающих на песок. — А я была изгоем для своих. Дева замерла. Прислушалась.       — Моя способность стала для племени клеймом. Меня могли убить в детстве. Но они... Олюква чуть повернула голову к выходу и издала тихий звук — нежный, высокий, похожий на птичий щебет, смешанный с шелестом листвы. И в палатку начали заходить. Первым появился кролик. Маленький, пушистый, с длинными ушами, которые смешно дёргались при каждом шаге. Он подскакал к Олюкве, ткнулся мокрым носиком в её ладонь и замер, косясь на деву блестящим глазом. За ним, цепляясь за ткань палатки ловкими лапками, вползла белка. Пушистый хвост взметнулся, когда она спрыгнула на пол и деловито уселась рядом с кроликом, принюхиваясь. А потом из-за ворота рубахи Олюквы показалась змейка, которую дева увидела впервые — тонкая, изумрудная, с умными глазами-бусинками. Она скользнула по плечу сильванки и замерла, обвив её шею, но глядя при этом прямо на деву.       — Я скрыла от Каэл'тура, что кроме его собак у меня ещё есть и они, — улыбнулась Олюква, поглаживая кролика по спинке. Тот довольно зажмурился и ткнулся головой в её ладонь. — Кролика зовут Фрукт. Видишь, какой он круглый? Я его подкармливаю, вот и... — она смущённо улыбнулась. — Бельчонка — Смоки. Он любит сидеть на деревьях и наблюдать за лагерем, но ко мне приходит греться. Белка, словно понимая, что говорят о ней, цокнула и перебралась поближе к деве, усевшись на корточках в каком-то полуметре и склонив голову набок.       — А змею ты уже знаешь. Щива. Она давно со мной, ещё с племени. — Олюква погладила змейку по голове, и та довольно прикрыла глаза. — Она помогала мне выжить. Приносила вести, предупреждала об опасности. Без неё меня бы убили в первый же год, когда я притворилась немой. Дева смотрела на этих существ — таких разных, таких живых, таких доверчивых — и не могла отвести взгляд. Кролик, набравшись смелости, сделал скачок в её сторону. Потом ещё один. И ещё. Она замерла, боясь пошевелиться, когда маленький пушистый комочек ткнулся носом в её руку, лежащую на полу. Тёплый. Живой. Не боится. Она медленно, очень медленно, пошевелила пальцами, касаясь мягкой шёрстки. Кролик довольно фыркнул и уткнулся мордочкой в её ладонь, требуя ласки. Дева всхлипнула — но теперь это были другие слёзы. Не отчаяния. Удивления.       — Видишь? — тихо сказала Олюква, подползая ближе и садясь рядом с ней на пол. Она протянула руку и накрыла ладонь девы своей, прямо поверх головы кролика. — Они принимают тебя. Так же, как приняли меня. Потому что ты — своя. Ты часть природы, часть этого мира. И ты не одна. Змейка Щива скользнула с плеча Олюквы и тихо, почти незаметно, переползла на колени деве. Та вздрогнула, но не отшатнулась — только смотрела, как гибкое тело обвивает её руку, как раздвоенный язычок касается её кожи, изучая, знакомясь.       — Она говорит, что ты пахнешь морем, — улыбнулась Олюква. — И что это хороший запах. Белка Смоки, не желая оставаться в стороне, ловко вспрыгнула на плечо деве и уселась там, словно всю жизнь только это и делала. Пушистый хвост свесился вниз, щекоча шею. Дева замерла, боясь спугнуть это мгновение. Она смотрела на свои руки — одну сжимает ладонь Олюквы, другую обвивает змея, на коленях устроился кролик, на плече сидит белка. И вдруг — впервые за всё это утро, за всю эту бесконечную ночь кошмаров — она улыбнулась. Робко, неуверенно, уголками губ. Но улыбнулась. Олюква просияла в ответ.       — Мы научим тебя ходить, — сказала она тихо. — И говорить на нашем языке. И жить здесь, на суше. Будет трудно, я знаю. Я сама через это проходила. Но ты справишься. Потому что ты не одна. Помни это. Кролик Фрукт, словно в подтверждение её слов, ткнулся носом в колено девы и замер, довольно жмурясь. Белка цокнула что-то одобрительное. Змея тихо зашипела — на своём, змеином, но в этом шипении явно слышалось что-то тёплое. Дева посмотрела на Олюкву. На её зелёную кожу, на острые уши, на добрые глаза. Потом на зверей, окруживших её живым, тёплым кольцом. И заплакала снова. Но теперь — от облегчения.       — Спасибо, — прошептала она на своём языке, зная, что Олюква поймёт. — Спасибо тебе. Олюква притянула её к себе, обнимая вместе со всеми зверями, и они сидели так на холодном полу палатки, среди разбросанной посуды и остывшей каши, пока за стенками шумел дождь, а где-то там, в море, их сёстры продолжали петь свои вечные песни. Искра проснулась от частых, нудных звуков падающих капель. Тук-тук-тук — дождь барабанил по стеклу с настойчивостью разозлённого дятла, и этот звук ввинчивался в сознание, вытягивая её из глубокого, чёрного провала сна. Она открыла глаза. Знакомый потолок с тёмным пятном в углу, где протекала крыша прошлой осенью. Старый шкаф у стены, видавший виды, с чуть покосившейся дверцей. Тумбочка с тазиком для умывания и кувшином, покрытым тонкой паутиной трещин на эмали. Всё на месте. Всё как всегда. Она дома. Искра приподнялась на локтях и посмотрела на окно. Стекла заливал дождь — не просто дождь, а настоящий ливень, какой бывает только глубокой осенью, когда небо превращается в сплошную серую стену и кажется, что вода льётся отовсюду сразу. Капли стекали по стеклу частыми дорожками, и сквозь эту водяную завесу едва угадывались очертания соседних домов. Дверь скрипнула. В комнату вошёл отец — грузный, с мозолистыми руками кузнеца, в неизменном засаленном фартуке поверх рубахи. В руках он держал кружку, от которой поднимался пар.       — Очнулась, — сказал он негромко, подходя к кровати и протягивая ей кружку. — На, выпей. Травяной. Мать заваривала, сказала, от головы помогает. Искра приняла кружку, чувствуя, как тепло разливается по озябшим пальцам. Голова гудела — тупо, настойчиво, будто внутри поселился пчелиный рой.       — Что... что случилось? — спросила она хрипло, делая глоток. Травяной настой обжёг горло — мятный, с нотками ромашки и чего-то ещё, горьковатого. Отец присел на край кровати — матрас прогнулся под его весом, и Искра чуть качнулась.       — Вчера ты пришла домой, закрыла за собой дверь и тут же потеряла сознание. Прямо в прихожей. Мы с матерью услышали грохот, выбежали — а ты лежишь. — Он покачал головой.       — Перенесли тебя сюда, думали, лихорадка или ещё что. Но нет, просто спала как убитая. Видно, переработала. Искра слушала, и с каждым словом отца в голове нарастало странное ощущение — непонимание, смешанное с тревогой.       — Переработала? — переспросила она, отставляя кружку и прикасаясь к виску. Пальцы нащупали небольшую шишку, болезненную на ощупь. — А это откуда?       — Упала, видно, когда сознание теряла, — пожал плечами отец. — Ударилась об пол. Искра зажмурилась, пытаясь поймать ускользающие образы. И вдруг — вспышка. Дверь, слетающая с петель. Банки, разбивающиеся о пол. Двое мужчин. Один с мечом, второй — тот самый, из утренних посетителей. И девушка. Та самая, с нечеловеческой красотой, которую он держал на руках. Раны. Кровь. Мазь, которую она делала дрожащими руками. Голова мутированной твари на поясе...       — Отец! — Искра вцепилась в его руку. — Вчера на лавку напали! Ворвались двое! Они выбили дверь, перебили банки, а потом... они меня... Она запнулась. Они меня вырубили. Да, точно. Удар — и темнота. Отец смотрел на неё с выражением, от которого у Искры внутри всё оборвалось. Не тревога. Не гнев. Спокойная, чуть снисходительная жалость, какой смотрят на детей, рассказывающих страшные сны.       — Искра, — сказал он мягко, — ты вчера пришла домой. Сама. Никто тебя не нёс. Искра замерла.       — Но я помню... — начала она, но голос сорвался.       — Переутомление, дочка, — отец вздохнул и погладил её по голове — неуклюже, как умел только он. — Ты последнее время много работаешь. Мать тебя гоняет. Да и сны эти... — он помялся. — Ты, главное, отдыхай сегодня. В лавку не ходи, я с матерью договорился.       — Но там были двое мужчин... — Искра почти умоляюще смотрела на отца. — И дева. Морская дева, раненная. Я делала для неё мазь! Отец вздохнул глубже, и в его глазах мелькнуло что-то... странное. Слишком спокойное для таких слов.       — Искра, милая, подумай сама. У нас в лавке руны "Вызова" стоят. Ты же знаешь. Если бы кто-то ворвался силой, стража была бы здесь через минуту. А стража не приезжала. Значит, никто не врывался. Она открыла рот и закрыла. Отец прав. Руны "Вызова" — старый договор с городской стражей, за которую мать платит немалые деньги каждый месяц. Стоило кому-то применить силу к двери — и магический сигнал уходил прямо в казармы. Но они же ворвались. Дверь же слетела с петель. Она помнит этот грохот, этот звон разбитого стекла...       — Может, удар по голове так сказался, — задумчиво произнёс отец, поднимаясь с кровати. — Ты лежи, отдыхай. Вечером зайду. Он вышел, тихо притворив дверь. Искра осталась одна. Дождь барабанил по стеклу всё так же настойчиво. Где-то на улице залаяла собака, ей ответила другая. Обычные утренние звуки. Всё обычное. Слишком обычное. Она снова коснулась шишки на виске и поморщилась. Боль была настоящей. Слишком настоящей для сна. Искра откинулась на подушку, глядя в потолок. Мысли путались, натыкались друг на друга, разбегались. Мужчина из лавки. Тот, что задавал вопросы. Его спутник с мечом. Девушка с нечеловеческой красотой. Голова мутированной твари. Всё это было. Она знала, что это было. Но если руны защиты не сработали... если стража не приехала... если отец говорит, что дверь цела... Что, если это был не сон? Или что, если это был сон, но слишком реальный, чтобы просто забыть? Искра повернулась на бок, подтянула колени к груди и закрыла глаза. Перед внутренним взором снова встало лицо той девушки — бледное, прекрасное, искажённое болью. И взгляд мужчины, который смотрел на неё, Искру, с такой надеждой, словно от неё зависела чья-то жизнь.       — Кто вы? — прошептала она в пустоту комнаты. — И зачем я вам? Дождь не отвечал. Он только барабанил по стеклу, отсчитывая минуты её одиночества. Где-то там, за серой пеленой, возможно, существовал другой мир — мир, в котором двое незнакомцев ворвались в её лавку, перевернули всё вверх дном и спасли морскую деву. А возможно, это был просто сон. Результат переутомления и вечных материнских криков. Искра не знала, чему верить. Она знала только одно: шишка на виске болит по-настоящему. И запах той мази — резкий, травяной — она до сих пор чувствует на своих руках. Искра решила встать с кровати. Голова всё ещё гудела, но лежать больше не было сил. Мысли роились, как потревоженные пчёлы, и требовали выхода. Она спустила ноги с кровати, коснулась пальцами холодного деревянного пола и замерла на мгновение, привыкая к вертикальному положению. Комната качнулась и замерла. Хорошо. Она опустилась на колени, отодвинула край старого, выцветшего коврика, который мать считала «приличным», а на самом деле просто забыла выбросить. Пальцы нащупали знакомую щель между досками — ту самую, которую она знала на ощупь даже в полной темноте. Край доски поддался с тихим скрипом. Под полом, в тёмном, пыльном пространстве между лагами, лежало её сокровище. Не золото, не драгоценности — то, что было дороже любых монет. Её чертежи. Искра аккуратно достала свёрток, развернула его на коленях и замерла, глядя на дело своих рук. Листы были пожелтевшими от времени, края потрёпались, но линии — линии оставались чёткими. На некоторых местах бумага протёрлась почти до дыр — там, где она снова и снова проводила пальцем, обдумывая, поправляя, совершенствуя. Жирные линии, наведённые несколько раз, выделяли главное — то, что должно работать идеально. Она перебирала листы, и перед глазами мелькали её детища. Вот механизм для автоматической подачи угля в кузнечный горн — чтобы подмастерьям не приходилось лезть руками в огонь. Вот система рычагов для подъёма тяжёлых грузов — простая, как всё гениальное, но никто в городе до этого не додумался. Вот чертёж водяного колеса новой конструкции — если его поставить на реке, оно будет давать в три раза больше энергии, чем старые. А вот это — самое любимое. Искра провела пальцем по сложному переплетению линий, шестерёнок, пружин. Часы. Не просто часы, а механизм, который будет показывать не только время, но и фазы луны, и положение звёзд, и даже предсказывать приливы. Для морского города — бесценная вещь. Но ни один из этих чертежей никогда не увидит света. Потому что если их увидит брат — а мать обязательно заставит его «изобрести» всё это, — Искра снова останется ни с чем. Её идеи станут его успехом. Её гений — его славой. Она усмехнулась горько. Брат искал эти чертежи столько раз. Перерыл всю её комнату, когда она была в лавке. Даже пытался подкупить соседского мальчишку, чтобы тот подсмотрел, куда она прячет свои бумаги. Но он так и не догадался заглянуть под пол. Слишком очевидно? Слишком просто? А может, просто не хватило ума представить, что сестра, которую все считают бездарностью, способна на такую хитрость. Резкий стук в окно разорвал тишину. Искра вздрогнула, прижала чертежи к груди и резко обернулась. На подоконнике, с той стороны стекла, сидел ворон. Чёрный, крупный, с блестящими глазами-бусинками, которые смотрели прямо на неё. В клюве он держал свёрнутый в трубочку лист бумаги, перевязанный тонкой бечёвкой. Искра замерла, не в силах пошевелиться. Ворон ждал. Он не улетал. Не каркал. Просто сидел и смотрел, время от времени склоняя голову то в одну сторону, то в другую, словно спрашивал: «Ну? Чего застыла? Открывай давай». Сердце колотилось где-то в горле. Ворон. Чёрный ворон с письмом. Вчерашние события вспыхнули в памяти с новой силой. Тот мужчина в лавке. Его спутник. Девушка с нечеловеческой красотой. И тишина, которая необъяснимо воцарилась после их ухода. Искра медленно, стараясь не делать резких движений, отползла к стене, прижимая чертежи к груди как последнюю защиту. Ворон проводил её взглядом, но с места не сдвинулся. Только переступил с лапы на лапу и слегка наклонил голову, будто говоря: «Я никуда не уйду, так что можешь не прятаться». Дождь продолжал барабанить по стеклу. Капли стекали по перьям ворона, но тот, казалось, не замечал сырости. Сидел, как каменное изваяние, и ждал. Искра перевела взгляд на чертежи в своих руках. Потом снова на ворона. Кто бы ни послал эту птицу, он знал, где она живёт. Знал, что она здесь. И, судя по всему, знал о ней больше, чем ей бы хотелось. Она осторожно положила чертежи обратно в тайник, задвинула доску, накинула коврик. Поднялась на ноги — голова качнулась, но устояла. Подошла к окну. Ворон смотрел на неё в упор, не мигая. Искра шлёпнула ладонью по стеклу так, что оконная рама жалобно звякнула.       — А ну брысь! — закричала она, от души хлопая по мокрому стеклу. — Убирайся! Нечисть нечистая! Ворон дёрнул головой, уставился на неё с явным возмущением — мол, как ты смеешь, женщина, — но под напором её криков и хлопков всё же разжал лапы, оттолкнулся от подоконника и растворился в серой пелене дождя. Искра проводила его взглядом и только сейчас заметила, что руки дрожат. Она прижала их к груди, глубоко вздохнула.       — Истеричка, — сказала она себе под нос. — Распустила нервы из-за какой-то птицы. Надо поесть. И выпить чего-нибудь горячего. И вообще привести мысли в порядок. Она вышла из комнаты и, держась за стену, добралась до кухни. На столе сиротливо стояла грязная посуда. Миски с остатками каши, кружки с тёмным налётом на дне, ложки, перепачканные в ягодах. Мать, конечно же, не убрала. Зачем? Для этого же есть Искра. Искра всегда уберёт. Искра всё стерпит.       — Ну конечно, как без этого, — пробормотала она, с тоской глядя на гору посуды. — Мамочка не могла себя утрудить. Она взяла тряпку, подошла к тазу с водой — холодной, конечно, греть никто не удосужился — и уже собралась начать, как вдруг... Стук. Тот же самый, настойчивый, по стеклу. Искра медленно, с нехорошим предчувствием, повернула голову. На подоконнике кухонного окна, отряхивая мокрые крылья, сидел он. Ворон. С тем же самым письмом в клюве. Смотрел на неё с выражением, которое у птиц просто не может быть — но было. Терпеливое. Укоризненное. «Ну сколько можно?» Искра схватила тряпку, которой только что собиралась мыть посуду, и со всей силы шлёпнула по стеклу.       — Убирайся, кому сказала! — заорала она, колошматя по окну снова и снова. Ворон каркнул возмущённо, но взлетел. Искра проследила, как чёрная точка исчезает в дождевых потоках, и перевела дух.       — Вот так-то лучше, — сказала она вслух. Она принялась за посуду. Мыла, ополаскивала, вытирала, ставила на полку. Птица больше не появлялась, и Искра почти успокоилась, решив, что отбилась от наваждения. Потом она протёрла стол, смахнула крошки, вылила грязную воду. Уже собиралась повесить тряпку сушиться, когда... Стук в дверь. Не в окно. В дверь. Короткий, резкий, будто кто-то бил металлическим крючком по дереву. Искра замерла, вытирая руки о фартук.       — Кто это ещё? Она подошла к двери, отодвинула засов, потянула ручку на себя. Пусто. Только улица, залитая дождём, только прохожие, спешащие по своим делам, только вода, ручьями стекающая с крыш. Искра выглянула наружу, повертела головой — никого. И в этот момент мимо неё, прямо над головой, в дом влетело чёрное крылатое нечто.       — А ну БРЫСЬ! — завопила Искра, разворачиваясь и бросаясь в погоню. Ворон с письмом в клюве ловко уворачивался от её рук, летал по кухне, задел крылом люстру, каркнул победно и уселся на обеденный стул, прямо как заправский гость. Искра замерла, тяжело дыша. И в этот момент на пороге появилась тень. Девушка в чёрном платье и тёмной мантии вошла в дом так спокойно, словно это была её собственный дом. Капли дождя стекали с её капюшона, но она не обращала на это внимания. Медленно, с грацией хищницы, она пересекла прихожую и опустилась на стул, на котором сидел ворон.       — Тебе бы было приятно, если бы тебе сказали «брысь»? — спросила она с явным недовольством в голосе. Кивнула на открытую дверь. — Лучше прикрой, а то зальёт порог. Искра посмотрела на открытую дверь. Вода действительно уже натекла на пол небольшую лужицу. Она захлопнула дверь — с грохотом, со всей силы, чтобы показать, что здесь она хозяйка. Подошла к незваной гостье, встала перед ней. Сердце колотилось где-то в горле, но голос она постаралась сделать твёрдым:       — Я Стражу вызову! Девушка на стуле даже не шелохнулась. Она сидела, облокотившись локтем на стол и подперев голову рукой, и посмотрела на Искру снизу вверх — но почему-то казалось, что это она здесь главная.       — Вызывай сколько хочешь. — Голос её прозвучал низко, с ленивой угрозой. Но потом глаза её сузились, и она подалось вперёд. — Только письмо прими наконец. Ворон на стуле шевельнул крыльями, и Искра отшатнулась на шаг, вжав голову в плечи. Взгляд незнакомки был яростным, требовательным, не терпящим возражений. Искра не понимала. Почему она? За что? Что этим людям от неё нужно? В голове всплыли слова отца про руны "Вызова". Она скосила глаза на дверной косяк — туда, где должен был гореть слабый магический огонёк, сигнализирующий, что вызов активен. Там было пусто.       — Мы ждём! — голос незнакомки стал ещё злее, почти рычащим. Ворон спрыгнул с плеча на стол, подошёл к самому краю и ткнул письмом прямо в руку Искры. Бумага коснулась пальцев — сухая, тёплая, словно и не летела сквозь ливень. Искра с дрожью приняла письмо. Ворон удовлетворённо опустил голову, всем своим видом демонстрируя: «Ну наконец-то, додумалась».       — Это... это ваша птица? — спросила Искра, пытаясь потянуть время. Стража должна была уже заметить сбой в рунах. Должна была прийти. Незнакомка скривилась.       — Что? Это пернатое чудовище? Ворон возмущённо каркнул — пронзительно, визгливо, так что Искра зажмурилась от неожиданности.       — Я лучше крысу заведу, — добавила девушка с чувством. У ворона буквально отвисла челюсть. Он раскрыл клюв и разразился такой многословной тирадой карканья, что стало ясно: птица оскорблена до глубины души. Незнакомка молниеносным движением схватила его за клюв и притянула к себе.       — Ещё раз каркнешь — на суп пущу. Угроза прозвучала так буднично, что Искра невольно поверила: эта девушка способна. Ворон, судя по тому, как он затих и только вращал глазами, тоже поверил. Искра развернула письмо. Восковая печать чёрного цвета хрустнула и разломилась, осыпаясь на пол мелкими осколками. И она замерла. Почерк. Такого почерка она не видела никогда в жизни. Буквы ложились на бумагу ровными, изящными рядами, каждая — словно произведение искусства. Завитки и росчерки были выверены с математической точностью, но при этом в них чувствовалась та свобода, какая бывает только у настоящих мастеров своего дела. Чернила — глубокого, тёмно-синего цвета, почти чёрного, но на свету отливающие благородной синью. Искра провела пальцем по первой строке, ощущая лёгкую рельефность — писали пером, настоящим, окуная в чернильницу снова и снова, выводя каждую букву с любовью и тщанием. Она забыла, где находится. Забыла про незваную гостью и её ворона. Забыла про боль в голове и дрожь в руках. Она просто смотрела на эти буквы, заворожённая их красотой. «Приношу свои глубочайшие извинения за столь дерзкое вчерашнее вторжение в вашу лавку и, осмелюсь предположить, в вашу жизнь. Обстоятельства сложились самым неблагоприятным образом, не позволив мне представиться подобающим образом и обсудить то, ради чего я, собственно, и переступил порог вашего заведения. Позвольте исправить это упущение. Меня зовут Каэл'тур Даркнес. Родом я из земель, где ценят не звон монет и не громкие титулы, а истинный дар — тот огонь в глазах, что заставляет человека творить, изобретать, двигать этот мир вперёд, поперёк унылого течения обывательской жизни. Вчера, пусть и при столь нелепых обстоятельствах, я имел счастье лицезреть этот огонь в вас. Та страсть, с которой вы объясняли устройство весов, та горечь, что мелькнула в вашем взгляде, когда ваша матушка присвоила ваше творение другому — это нельзя подделать. Это либо есть, либо нет. У вас — есть. Я прибыл в Акварию не за рыбой и не за жемчугом. Я ищу тех, кто способен видеть дальше собственного носа. Тех, кто не боится ломать шаблоны и создавать то, чего раньше не существовало. Тех, кому тесно в тех рамках, что навязывает им окружение. Признаюсь честно: я планировал дождаться, когда ваша досточтимая матушка покинет лавку, чтобы побеседовать с вами наедине, без свидетелей и лишних ушей. Увы, судьба распорядилась иначе, подарив нам обоим (и одной морской обитательнице) несколько... скажем так, насыщенных часов. Однако суть моего предложения остаётся неизменной. Мне нужны такие, как вы. Люди с искрой. Творцы, изобретатели, мечтатели. Те, кто не согласен прозябать в тени чужих успехов, наблюдая, как их идеи присваивают менее талантливые, но более наглые. Ваша нынешняя жизнь... позвольте мне быть откровенным — она вам не идёт. Вы достойны большего. Гораздо большего. И я могу это большее предложить. Если вы решитесь на разговор — а я очень надеюсь, что решитесь, — сделайте следующее. Выйдите за пределы города, туда, где заканчиваются дома и начинаются поля. И произнесите одно-единственное слово: „Испариос“. Поверьте, этого будет достаточно, чтобы вас нашли. Я не обещаю вам лёгкой жизни. Я обещаю вам жизнь, в которой ваш дар будет нужен. В которой ваши идеи будут воплощать, а не прятать под половицы. В которой вас наконец-то увидят. С глубочайшим уважением и надеждой на скорую встречу, Каэл'тур Даркнес.» Незнакомка смотрела на неё в упор. Ворон на её плече тоже — склонив голову набок, бусинками глаз изучая её лицо.       — Ну? — спросила девушка. — Долго будешь думать? У меня, между прочим, другие дела есть. Морок меня ждёт. Точнее, я его послала, но это неважно. Искра снова посмотрела на письмо. На изящные буквы. На слова, которые кто-то написал специально для неё.       — Кто вы? — спросила она тихо.       — Владлина, — представилась девушка без тени улыбки. — И если ты сейчас не скажешь, что согласна хотя бы подумать, я этого ворона действительно скормлю собакам. А они у нашего Лорда, между прочим, с именами древних героев. Гермес и Арес. Проглотят — не подавятся. Ворон каркнул возмущённо. Владлина закатила глаза. Искра посмотрела на дверь. На пустой дверной косяк, где должна была гореть защита. На улицу за окном, где лил дождь и спешили по делам равнодушные прохожие. Потом снова на письмо в своих руках.       — Я... мне нужно подумать, — сказала она. Владлина вздохнула так тяжело, что ворон на её плече покачнулся.       — Думай. Но недолго. — Она встала, поправила мантию. — И письмо спрячь куда-нибудь, где твой братец не найдёт. А то прочитает и решит, что это его приглашают. Она направилась к двери, но на пороге обернулась.       — И да. Если решишься — не тяни. Мы тут надолго не задержимся. Дверь за ней захлопнулась. Ворон, оставленный на стуле, каркнул, вспорхнул и вылетел в открытую форточку, которую Искра даже не заметила. Она осталась одна. Письмо в руках казалось тяжёлым, словно было сделано не из бумаги, а из чистого золота. Она перечитала последние строки ещё раз, водя пальцем по изящным завиткам. «Ваша нынешняя жизнь... она вам не идёт». Искра подняла глаза на гору чистой посуды, которую только что перемыла. На дверь, за которой скоро появится мать с новыми приказами. На половицу, под которой лежали её мечты, свёрнутые в пожелтевшие трубочки.       — Не идёт, — прошептала она одними губами. Дождь за окном всё лил. Но где-то там, за его серой пеленой, её ждали. Ждали по-настоящему. Дождь наконец прекратился, оставив после себя промозглую сырость и тяжёлые тучи, всё ещё нависающие над лагерем, но уже не грозящие ливнем. Воздух стал чистым и прозрачным, напоённым запахом мокрой земли, прелой листвы и хвои — тем особенным осенним ароматом, который бывает только после долгого дождя, когда природа замирает в ожидании первого заморозка. Владымир выбрал место на окраине лагеря, далеко от палаток и костров, где его никто не мог случайно задеть клинком и где ничей любопытный глаз не отвлекал от главного. Поляна, окружённая старыми соснами, с мягким ковром из опавшей хвои под ногами — идеальное место для того, чтобы остаться наедине с мечом. Он скинул куртку, оставшись в одной тонкой рубахе, несмотря на холод. Движение должно быть свободным, ничто не должно сковывать плечи и руки. Новый меч лежал на пне рядом — тот самый, купленный вчера в Акварии. Владымир смотрел на него несколько мгновений, любуясь игрой тусклого света на лезвии, а потом взял в руку. И начал. Первый взмах — пробный, разминочный. Меч послушно описал полукруг, рассекая сырой воздух с тихим, певучим свистом. Владымир прислушался к ощущениям в ладони, к балансу клинка, к тому, как оружие ложится в руку. Хорошо. Очень хорошо. Второй взмах — резче, быстрее. За ним третий, четвёртый, десятый. Движения становились всё более сложными, выходя за рамки простых рубящих ударов. Владымир ушёл в полусогнутые колени, корпус подался вперёд, и меч запел в его руках настоящую боевую песню. Он видел противника. Не абстрактную тень, не соломенное чучело — живого, опытного врага, который умеет уворачиваться, парировать и нападать в ответ. Вот он слева — удар наискось, целя в незащищённую шею. Противник уходит, пригибается. Владымир разворачивается на пятке, отправляя следом рубящий с другой стороны — широко, мощно, вкладывая в удар всю силу плеча. Дерево, росшее в паре метров от него, получило глубокую зарубку. Кора брызнула в стороны, обнажая светлую древесину.       — Держись, — прошептал Владымир, снова видя перед собой того же врага. Противник не сдавался. Он контратаковал — Владымир отбил воображаемый клинок, ушёл в перекат, вскочил и рубанул снизу вверх, вскрывая воображаемое брюхо. Дерево снова вздрогнуло, принимая удар. Владымир кружил вокруг невидимого противника, заставляя его отступать, терять равновесие. Выпад — блок — ещё выпад — уход — разворот — рубящий с плеча. Движения сливались в единый танец, отточенный годами тренировок и десятками реальных схваток. Он не замечал холода. Не замечал, как рубаха прилипает к телу от пота. Не замечал ничего, кроме ритма боя, пульсирующего в висках. Противник слабел. Владымир чувствовал это каждой клеткой тела. Ещё один удар — и он упадёт. Ещё один... Замах. Мощный, финальный, вкладывающий в клинок всю оставшуюся силу, всю ярость, всю волю к победе. Дзынь! Звук был резким, неожиданным, совсем не тем, что должен издавать меч, встречая плоть или дерево. Металл о металл. Клинок Владымира замер в миллиметре от цели, перехваченный тонким, изящным кинжалом, который держала рука в чёрной перчатке. Владымир замер, тяжело дыша, и поднял глаза. Перед ним стояла Мориэнта. Ни тени улыбки на её лице. Ни капли смущения от того, что она только что вмешалась в чужой бой. Только холодный, оценивающий взгляд, каким смотрят на незнакомое оружие перед тем, как пустить его в дело.       — Тренируешься, — произнесла она. Это не было вопросом. — Или специально такие размахи делаешь, чтобы дам увозить? Владымир моргнул, не сразу понимая смысл её слов. А потом она чуть повела подбородком в сторону лагеря. Он обернулся. И замер. У палаток, у костров, просто стоя на тропинках между шатрами — собралась почти вся женская половина лагеря. Девушки-люди, закутанные в тёплые платки, с любопытством таращились в его сторону. Эльдарки, даже не пытаясь скрывать интерес, перешёптывались и кивали на него. Боргунхи — да-да, суровые боргунхи! — стояли, уперев руки в боки, и откровенно пялились, некоторые даже пальцами тыкали. Одна из них, та самая, что вчера огрела мужа половником, сложила ладони рупором и крикнула:       — Эй, красавчик! А давай ещё! Мы посмотрим! Её подруги загоготали, заулюлюкали. Две молодые эльдарки, прижимаясь друг к другу и хихикая, что-то зашептали, бросая на Владымира быстрые взгляды из-под ресниц. Даже суровая повариха, вышедшая из кухонной палатки выплеснуть помои, замерла с ведром в руках и уставилась на него с неприкрытым интересом, совершенно забыв про свою ношу. Владымир почувствовал, как краска заливает щёки. Он — опытный воин, стратег, правая рука самого Каэл'тура — стоял сейчас, как мальчишка, пойманный за подглядыванием, с мечом в руке и глупым выражением лица.       — Я... это... — пробормотал он, опуская клинок. Мориэнта убрала кинжал в ножны на поясе. Её лицо оставалось бесстрастным, но в уголках губ — Владымир готов был поклясться — дрогнуло что-то, подозрительно похожее на усмешку.       — Недурно, — сказала она спокойно. — Форма хорошая, скорость приличная, силу чувствуешь. Но слишком открываешься после третьего удара в связке. Опытный противник заметит. Владымир моргнул, переключаясь с мыслей о зрительницах на её слова.       — Ты... следила?       — Наблюдала, — поправила Мориэнта. — Разница есть. Слежка — это когда прячутся. Я стояла открыто. Ты просто не замечал ничего, кроме своего воображаемого врага. — Она сделала паузу. — Это плохо. В реальном бою такой фокус может стоить жизни. Владымир открыл рот, чтобы возразить, но она не дала.       — Я искала тебя по такой причине. Каэл'тур собирается сегодня собрать всех членов совета, чтобы обсудить нападение на Акварию...       — Могла не стараться для этого, — перебил Владымир, всё ещё пытаясь вернуть себе чувство собственного достоинства. — Я в курсе.       — И я хотела перед этим поговорить с тобой, — Мориэнта шагнула ближе, понизив голос, — перед созданием плана. Только рядом с городом. Владымир удивлённо поднял бровь.       — И что ты хочешь со мной обсудить?       — Морнэмир будет предлагать напасть на город при помощи стены и озера... — Она помолчала. — И ты сам не против данной идеи.       — Не вижу в этом сложностей. У меня изначально была такая идея.       — И я хочу, чтобы эта затея развеялась сегодня, когда стемнеет, — сказала Мориэнта твёрдо, глядя ему прямо в глаза. Владымир нахмурился.       — Предлагаешь посмотреть на стену?       — Чтобы сам убедился. Она развернулась и пошла обратно к лагерю, даже не взглянув, последует ли он за ней. Её тёмные волосы, собранные в тугой узел, блестели от влаги, оставшейся после дождя. Плащ, лёгкий и почти невесомый, развевался на ходу, открывая взгляду тонкий силуэт и уверенную походку хищницы. Владымир проводил её взглядом, потом перевёл глаза на девушек у палаток. Те всё ещё смотрели, некоторые махали руками. Боргунха, та самая, снова сложила рупор:       — Эй, воин! Приходи вечером к костру! Расскажешь, где так махать научился! Её подруги засмеялись, закивали. Одна из молодых эльдарок, самая смелая, помахала ему рукой и что-то крикнула на своём языке — Владымир не понял слов, но интонация была явно приглашающей. Владымир вздохнул, поднял с пня куртку и пошёл в лагерь, старательно глядя себе под ноги. Меч он нёс в опущенной руке, чтобы случайно не задеть кого-нибудь — и, кажется, чтобы выглядеть менее героически. Но это плохо помогало — взгляды провожали его до самого входа в палаточный городок.       — Эх, — буркнул он себе под нос. — Надо было вчера не меч покупать, а какую-нибудь ржавую железяку. Меньше внимания. Из-за соседней палатки высунулась голова Каэл'тура. Увидев Владымира, он расплылся в широчайшей улыбке.       — О! Наш герой! Я смотрю, ты уже завоёвываешь женские сердца? А я-то думал, мы для этого в город пойдём!       — Каэл'тур, — процедил Владымир сквозь зубы, сжимая рукоять меча так, что костяшки побелели.       — Молчу-молчу! — Каэл'тур поднял руки в примирительном жесте, но улыбка стала только шире. — Ты это... заходи потом. На совет. Обсудим, как нам Акварию брать. И, — он подмигнул, — как тебе от поклонниц отбиваться. Он скрылся обратно, оставив Владымира наедине с его смущением, чужими взглядами и мыслями о том, что Мориэнта, кажется, права — с концентрацией у него сегодня проблемы. И ещё о том, что предложение кхазадки посмотреть на стены лично перед советом звучит... странно. Очень странно. Но если она права, и Морнэмир ошибается... Владымир ускорил шаг, ныряя в свою палатку, чтобы хоть на минуту скрыться от всех этих глаз. Внутри было темно и тихо, только где-то в углу возилась мышь. Он сел на лежанку, положил меч на колени и уставился в одну точку. Мориэнта. Что она задумала? Переодеваясь с пропитанной потом одежды, Владымир уже стянул через голову мокрую рубаху и потянулся за чистой, когда снаружи раздался грозный голос, от которого затряслись стены палатки:       — ГДЕ ОНИ?! Владымир замер. Меч, стоявший в ножнах у лежанки, с глухим стуком рухнул на землю. Мелкие вещи на складном столике подпрыгнули — ложка звякнула, кружка качнулась и едва не опрокинулась. Он выдохнул, рывком натянул чистую рубаху, на ходу заправляя её в штаны, и выскочил наружу. Картина открылась впечатляющая. Каэл'тур стоял посреди лагеря, и от него буквально исходили волны ярости. Воздух вокруг подрагивал, мелкие камешки на земле перекатывались сами собой, а трава у его ног пригибалась к земле, словно спасаясь от бури. Глаза его горели тем самым тёмным огнём, который Владымир видел лишь однажды — в битве, когда противников разметало одной лишь силой его гнева. А напротив него, уперев руки в боки и ничуть не испугавшись, стояла Герда. Боргунха была ниже Каэл'тура на две головы, но сейчас, с её разъярённым лицом и половником в руке, она казалась ничуть не менее опасной.       — Чего разорался, а?! — завопила она так, что, кажется, даже птицы в ближайших кустах попадали с веток. — Сам сказал девку приодеть! Я приодела! А что дальше было — не моя забота! И на моих девок не ори, а то сам знаешь что! Собаки Каэл'тура, Гермес и Арес, до этого момента лежавшие у входа в палатку, вскочили и зарычали, оскалив клыки. Шерсть на их загривках встала дыбом.       — Неважно как, но шкуру спущу с вас! — рявкнул Каэл'тур в ответ, даже не глядя на псов. Герда не отступила ни на шаг. Более того — она шагнула вперёд, прямо на рычащих собак, и те... попятились. Владымир протёр глаза. Гермес и Арес, наводившие ужас на половину лагеря, опустили хвосты и прижали уши, уступая дорогу разъярённой боргунхе с половником.       — Что случилось? — Владымир подошёл ближе, на всякий случае держась так, чтобы оказаться между Каэл'туром и Гердой, но не слишком близко ни к одному, ни к другому. Каэл'тур перевёл на него пылающий взгляд. На миг Владымиру показалось, что сейчас и ему достанется, но абиссар сдержался. Только зубы скрипнули так, что Владымир мысленно порадовался, что они у Каэл'тура крепкие.       — Олюква, — выдохнул Каэл'тур, и в этом одном слове поместилась целая буря. — Олюква и дева пропали. А последняя, кто их видел — вот эта... — он не договорил, только мотнул головой в сторону Герды. Герда фыркнула и задрала нос.       — Я тебе не «эта», понял? Я тебе Герда, мать семейства, уважаемая портниха и честная работница! И если твои девки решили погулять без спросу — это не моя вина!       — Они не могли просто уйти! — рявкнул Каэл'тур. — Олюква никогда... Он осёкся. Владымир видел, как ярость на его лице сменяется чем-то другим. Тревогой. Настоящей, глубокой тревогой.       — Герда, — вмешался Владымир, стараясь говорить спокойно и рассудительно, — расскажи по порядку. Когда ты их видела в последний раз и что они делали? Боргунха подозрительно сощурилась, но, видимо, оценив его тон, сменила гнев на милость.       — После завтрака дело было. Я зашла в палатку вашего Лорда, чтобы уточнить насчёт новой одежды для той... ну, для девы этой. Думала, может, ей что-то другое нужно, не только ночнушка. А они сидят на полу, обе. Сильванка наша, Олюква, эту... морскую... за руку держит, а вокруг них звери всякие. Кролик, белка, змея на плече. — Герда хмыкнула. — Сказать, что я удивилась — ничего не сказать. Но Олюква меня успокоила, мол, всё в порядке, они просто знакомятся. Я и ушла. Дел, знаете ли, много.       — И всё? — нетерпеливо спросил Каэл'тур. — Больше ты их не видела?       — А что я, следить за ними должна? — огрызнулась Герда. — У меня работа, между прочим! Я к полудню заглянула — палатка пустая. Ну, думаю, может, вышли куда. А через час ваш этот... — она ткнула пальцем в сторону прохода, где маячил кто-то из дозорных, — прибегает и спрашивает, не знаю ли я, где Леди Олюква. Я и пошла искать. Не нашла. Каэл'тур провёл рукой по лицу, пытаясь успокоиться. Это плохо получалось — пальцы дрожали.       — В лагере их нет, — сказал он глухо. — Я обыскал всё. Каждую палатку, каждый угол. С собаками проверил. Они учуяли след, но он обрывается у границы барьера. Владымир нахмурился.       — У границы? То есть они вышли за пределы?       — Похоже на то. — Каэл'тур стиснул кулаки. — И если они вышли... если эта дева, не понимающая нашего мира, повела Олюкву куда-то... или если их кто-то... Он не договорил. Не нужно было. Владымир положил руку ему на плечо.       — Мы найдём их. Олюква не глупа и не беспомощна. Ты сам говорил — она Звероуст. Она чувствует опасность.       — Звери, — вдруг сказал Каэл'тур, и в глазах его мелькнула надежда. — Ты слышал, что сказала Герда? Кролик, белка, змея. Её звери. Если они с ней, она не одна. Герда хмыкнула.       — Змея та ещё, между прочим, на меня шипела, когда я заглянула. А кролик вообще смешной — на задние лапки встал и носом водит. Я таких зверей у сильванки раньше не видела. Видно, правда, что они её слушаются. Каэл'тур уже не слушал. Он смотрел куда-то в сторону леса, туда, где за барьером начинался настоящий, дикий мир.       — Я иду за ними, — твёрдо заявил он. — Владымир, ты со мной?       — Вряд ли это нужно, — спокойно ответил тот. — Они скоро вернутся.       — За сестру можно не волноваться, но за... — раздался звук удара деревяшки о что-то. Герда отбросила палку, которой ударила бревно для сиденья, и взглянула на мужчин. Она покачала головой.       — Перестань опекать! — сказала она, угрожающе подняв палец. — Девушки сильнее, чем ты думаешь, мой Лорд. Владымир прав: как ушли, так и вернутся. Каэл'тур провёл рукой по волосам, посмотрел на землю и нервно топтался на месте.       — Ладно. Но если к полуночи их не будет в лагере...       — Мы в курсе, — перебила Герда, отмахнувшись от Каэл'тура. Олюква с девой пробирались по узким улочкам Акварии, держась за руки. Каждый шаг давался Юмаре с трудом — непривычные ноги подкашивались, дрожали, норовили подогнуться в самый неподходящий момент. Но Олюква поддерживала её крепко, но бережно, как учат ходить маленьких детей. Со стороны они выглядели просто двумя женщинами в мантиях, решившими прогуляться под моросящим дождём. Капюшоны скрывали лица, платки — всё, что могло бы выдать их происхождение. Никто не оборачивался, никто не всматривался. Просто две фигуры, спешащие по своим делам. Завернув за угол, Олюква потянула Юмару в узкий проход между домами. Здесь пахло сыростью, старыми досками и кошками. Много кошек. Но они прошли мимо, углубляясь в лабиринт закоулков, пока не оказались за одним из старых домов, где их уже ждали. Старая собака лежала на куче тряпья, прикрытой куском ржаного железа, служившего навесом. Пёс был крупным, с седой мордой и мутными от старости глазами, но в них всё ещё горел живой, острый ум. Когда Олюква и Юмара приблизились, он поднял голову и принюхался.       — Здравствуй, Максимус, — сказала Олюква на обычном языке, снимая платок с лица, но оставляя капюшон. Пёс склонил голову набок, внимательно разглядывая её.       — Это вы сильванка, про которую мне Фрукт говорил, — пробасил он, и его голос звучал в сознании Олюквы так же отчётливо, как если бы говорил человек. — А это кто с тобой? Пахнет морем. Сильно пахнет.       — Это Юмара. Морская дева. Та, из-за которой мы здесь. Максимус принюхался ещё раз, чихнул и одобрительно мотнул головой.       — Хороший запах. Чистый. Не то что от некоторых двуногих. Олюква улыбнулась и заглянула в свою сумку. Достала свёрток, промасленной бумаги, развернула его и положила перед псом.       — Я принесла обещанное. Максимус подполз ближе, сунул нос в свёрток и замер. Глаза его расширились, хвост, казалось, сам собой начал вилять.       — О да-а-а... — выдохнул он с таким наслаждением, что Юмара, не понимавшая языка, но чувствовавшая интонацию, тихо хихикнула. — Это оленина. Настоящая оленина с косточкой. Я её не ел с тех пор, как... да и неважно, с каких пор. Оплата принята! Он ловко, несмотря на возраст, подхватил кость зубами и оттащил в угол, где принялся её старательно закапывать в тряпьё, то и дело поглядывая на женщин с явным удовольствием.       — А вы сами не знаете то, за чем мы пришли? — спросила Олюква, когда пёс закончил прятать сокровище. Максимус вернулся на место, улёгся, положил голову на лапы.       — Знаю, — ответил он. — Но только то, что все в городе знают. Основу. А ту, что мы ждём, знает больше. Из первых уст, можно сказать.       — Вот как... — задумчиво протянула Олюква. — А оплата ей понадобится?       — Ей? — Максимус усмехнулся по-собачьи, высунув язык. — Она, как и я, любит животину. Но не простую. Свинина, говядина, курица — это всё ей надоело. Рыбу тоже любит, но порой и от неё устаёт. Ей нужно что-то лесное. Дичь.       — Стоп. — Олюква подняла руку. — Рыба? Мы ждём кошку? Максимус открыл пасть в широкой собачьей улыбке.       — А я разве не сказал? Ну да, кошку. Только не простую. Очень не простую. Он поднял голову, навострив уши. Олюква проследила за его взглядом и замерла. На крыше соседнего дома, на самом коньке, сидела кошка. Белая. Нет, не просто белая — белоснежная, словно вылепленная из первого снега или лунного света. Шерсть её длинная, пушистая, струилась вниз, когда она двигалась, создавая впечатление, что кошка плывёт в воздухе. Тело было длинным и гибким, хвост — роскошным, как у лисицы, но в тысячу раз изящнее. Она спрыгнула с крыши. Нет, не спрыгнула — сошла, словно по невидимым ступеням, плавно, грациозно, приземлившись на штабель ящиков у стены дома. Каждое её движение было выверенным, совершенным, как танец.       — Мя-а-ау, — протянула кошка, и голос её... Олюква вздрогнула. В этом голосе было что-то завораживающее, тягучее, словно кошка пыталась впустить в сознание дурман, усыпить бдительность, заставить слушать только её. — Какие проезжие в нашем городе... И плывучие. При этих словах Юмара, до этого просто стоявшая за спиной Олюквы, дёрнулась всем телом и прижалась к сильванке, спрятав лицо у её плеча. Олюква машинально заслонила её собой, чувствуя, как дева дрожит.       — Не бойся, — кошка грациозно спрыгнула с ящиков и сделала несколько шагов к Максимусу. — Я не ем дев. Слишком много костей и мало мяса. Максимус кивнул в сторону спрятанной кости.       — Они принесли. Кошка подошла к тому месту, где пёс закопал свою добычу, сунула нос в тряпьё и... вдохнула. Глубоко, с наслаждением, так что шерсть на её боках вздыбилась, а глаза зажмурились.       — О-о-о... — выдохнула она. — Как я давно не ела оленя. Это же... это же северный олень, да? С тонкими рёбрышками? Максимус, ты счастье моё собачье!       — Я не твоё счастье, — проворчал пёс, но беззлобно. — Ты по делу говори. Кошка открыла глаза, встряхнулась, и в одно мгновение снова стала воплощением грации и благородства. Она повернулась к Олюкве и Юмаре, сделала шаг вперёд и слегка склонила голову — насколько это вообще возможно для кошки.       — Меня зовут Сапфира Монте Жори Аквариут, — произнесла она, и каждое слово звучало как отдельное произведение искусства. — Для друзей — просто Сап. У Олюквы расширились глаза. Сколько имён? Она попыталась мысленно повторить — и сбилась на третьем слове.       — Приятно... приятно познакомиться, — выдавила она. — Меня зовут Олюква. Я сильванка. А это Юмара. Она...       — Морская дева, — закончила Сапфира спокойно. — Я чую. Водоросли, соль, глубинная прохлада. И страх. Много страха. Но не меня, нет? — она склонила голову к плечу. — Того, что было. Олюква кивнула, прижимая к себе Юмару, которая всё ещё дрожала, но уже не так сильно.       — Максимус сказал, вы знаете про охоту. Про то, почему на них нападают. Сапфира вздохнула — по-человечески, грудью, и в этом вздохе слышалась усталость тысячелетий.       — Это началось задолго до меня, — сказала она. — Ещё до моей матери. И до её матери, кажется. Город наш, Аквария, всегда славился жемчугом. Сами знаете. Но не всегда он был таким, как сейчас. Она села, обернув хвост вокруг лап, и продолжила:       — Сначала жемчуг был просто белым. Красивым, да, но белым. Потом стали попадаться другие цвета — розовый, голубой, золотой. Редко, очень редко. Их ценили выше, платили больше, но их было мало. И никто не знал, как сделать цветной жемчуг специально. Она сделала паузу, и в этой паузе повисла тяжёлая тишина.       — Магия не помогала. Окрашенные камни выглядели дёшево, фальшиво. И тогда кому-то пришла в голову идея. — Голос Сапфиры стал тише, жёстче. — Морские девы. Они купались в этих водах. С детьми. Никого не трогали, никому не мешали. Просто жили рядом. Юмара вздрогнула и подняла голову. Она не понимала слов, но интонация Сапфиры была красноречивее любого языка.       — Одну из них поймали. Содрали чешую с хвоста. Живьём, — Сапфира не отвела взгляда, глядя прямо в глаза Олюкве. — Чешую поместили в ракушки. Все, сколько было. И ждали год. Олюква почувствовала, как холодеют руки.       — А через год, — продолжила кошка, — жемчуг вышел цветным. Ярким, переливчатым, прекрасным. Таким, какого никто никогда не видел.       — То есть... — голос Олюквы дрогнул. — Чешуя стала красителем? Сапфира медленно кивнула.       — Да. И с тех пор... — она повела ухом в сторону города, туда, где за крышами домов угадывался порт. — С тех пор охота не прекращалась. Сначала тайком. Потом всё более открыто. А теперь, когда девы стали защищаться и нападать на людей... теперь это называют «местью». Но никто не вспоминает, кто начал первым. Олюква слушала и чувствовала, как внутри неё закипает что-то горячее, тяжёлое. Не гнев даже — нет. Что-то другое. Тоска по несправедливости мира, которая длится так долго, что уже стала привычной, как дыхание, но от этого не менее чудовищной. Юмара стояла рядом, вцепившись в её руку так, что ногти, казалось, вот-вот проколют ткань рукава. Она не понимала слов, но понимала достаточно. Понимала по тону, по взглядам, по тому, как Сапфира, эта удивительная белая кошка, смотрела на неё — с жалостью и какой-то древней, усталой мудростью.       — Это ещё не всё, — сказала Сапфира, и голос её стал тише, тяжелее. — Тела морских дев. Куда они деваются? И что с ними происходит? Олюква сглотнула.       — Рассказывай. День сменился ночью незаметно — так всегда бывает, когда внутри тебя такая буря, что не замечаешь даже смены света и тьмы за окном. Искра стояла у стола и смотрела на три тарелки. Три. Она приготовила ужин. Из того, что оставалось в кладовке — картошка, привядшая морковь, кусок сала, засохший настолько, что его пришлось долго вымачивать. Суп получился жидковатым, хлеб чёрствым, а единственное мясо — два маленьких кусочка, которые она положила в отцовскую тарелку и свою. Для матери она просто налила похлёбки. Мать всё равно не оценит. Она никогда не ценила. Искра перевела взгляд на стул отца. Обычный деревянный стул, с вытертой до блеска спинкой — столько раз он за ним сидел, усталый после кузницы, молчаливый, с мозолистыми руками на столе. Он хотя бы изредка смотрел на неё с теплотой. Иногда. Когда мать не видела. Слёзы защипали в глазах, но Искра сжала зубы и заставила себя дышать ровно. Она уже всё решила. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через неделю. Этот день должен был наступить. Просто она не думала, что он наступит так. В кармане платья лежало письмо — уже измятое, перечитанное столько раз, что она выучила его наизусть. Те изящные буквы, те слова, которые кто-то написал специально для неё. Для неё, а не для брата. Не для матери. Не для чужого гения, который присвоит её труд. «Ваша нынешняя жизнь... она вам не идёт». Искра опустила глаза на свои руки. Красные, обветренные, с вечно грязными ногтями от трав и мазей. Руки, которые умели создавать механизмы, до которых никто в этом городе не додумался. Руки, которые мыли чужую посуду и убирали за всеми. Она подошла к своей комнате в последний раз. Тайник под половицей был открыт. Пуст. Все чертежи — её дети, её мечты, её жизнь — лежали сейчас в холщовой сумке, перетянутой бечёвкой. Рядом с ними — письмо. Письмо от того, кто увидел её. Настоящую. Искра провела пальцем по косяку двери, по стене, по подоконнику. Здесь прошло её детство. Здесь она впервые нацарапала углём на доске шестерёнку — тогда ей было лет шесть, и мать отлупила её за испорченную мебель. Здесь она плакала по ночам, зажимая рот подушкой, чтобы никто не слышал. Здесь она мечтала. Всё остаётся здесь. Сумка на плече казалась невесомой. В ней было всё её богатство. Всё, что имело значение. Одежда? Останется. Мать всё равно её не носила — Искра была толще и ниже. Книги? Те, что удалось купить на медяки, спрятаны под чертежами. Три книги. Тоже с собой. Она подошла к входной двери. Ручка — холодная, знакомая до мельчайшей царапины. Сколько раз она бралась за неё, чтобы выйти в лавку, на рынок, по делам матери. И всегда возвращалась. Сегодня — не вернётся. Искра обернулась. Стол с тремя тарелками. Суп в мисках уже остыл, покрылся тонкой плёнкой. Свеча догорала, оплывая воском на подсвечник, который она сама смастерила когда-то из старой шестерни. Огонёк метался, отбрасывая пляшущие тени на стены.       — Прощайте, — прошептала она одними губами. Не мать. Не отец. Просто — прощайте. Всему этому дому. Всей этой жизни. Всем этим стенам, которые видели её слёзы и никогда не видели её улыбки. Глаза снова защипало. Она закусила губу так сильно, что почувствовала вкус крови. Металлический, резкий — он отрезвил. Не плакать. Не сейчас. Она уже всё решила. Искра распахнула дверь. Ночной воздух ударил в лицо сыростью и холодом. Дождь кончился, но с крыш ещё капало, и капли звонко разбивались о камни мостовой. Где-то вдали лаяла собака, где-то перекликались запоздалые прохожие. Небо было чистым — впервые за много дней. Луна висела над крышами, круглая, холодная, равнодушная. Искра сделала шаг. Второй. Третий. Остановилась. Обернулась. Дверь в дом была всё закрыта. Там, за порогом, горела свеча на столе. Три тарелки. Её семья скоро придёт и сядет ужинать. Мать будет ворчать, что суп жидкий. Отец промолчит, устало глядя в одну точку. Брат, если придёт, даже не заметит, что её нет. А если заметит? Если спросит: «Где Искра?» Мать пожмёт плечами. Отец, может, выглянет на улицу. Но не пойдёт искать. Не пойдёт. Искра знала это. Знала так же точно, как знала, что завтра утром в лавке будет беспорядок, и матери придётся убирать самой. Знала, что через неделю они наймут новую девушку, которая будет делать ту же работу — только хуже, потому что у той не будет её рук, её ума, её идей. Их это устроит. Им не нужна была Искра-изобретательница. Им нужна была Искра-прислуга. Она отвернулась. Слёзы всё-таки потекли. Тёплые, солёные, они смешивались с холодными каплями, падающими с крыш, и стекали по щекам, теряясь в темноте. Искра шла вперёд, не оглядываясь больше. Шаг за шагом. К околице, к полям, к свободе. Сумка с чертежами била по бедру. Письмо в кармане жгло огнём. Где-то там, за пределами города, её ждали. Ждали по-настоящему.       — Я иду, — прошептала она в темноту. — Я иду. Ноги сами несли её вперёд, и только когда городские огни остались далеко позади, а под ногами захлюпала грязь полей, Искра позволила себе остановиться и перевести дух. Она оглянулась. Аквария спала. Огни в окнах гасли один за другим, только маяки на башнях ещё горели, разгоняя тьму над морем. Там, в одном из этих домов, осталась её прежняя жизнь. Там осталась её мать, которая никогда не скажет «спасибо». Там остался отец, который мог бы, но не захотел. Здесь, в темноте, под холодной луной, начиналась новая жизнь. Искра вытерла слёзы рукавом, глубоко вздохнула и произнесла в пустоту одно-единственное слово:       — Испарилось. Тишина. Только ветер шелестел в пожухлой траве, да где-то далеко ухнула сова. Искра ждала. Сердце колотилось где-то в горле. Но ничего не произошло. Тишина. Только ветер шелестел в пожухлой траве, да где-то далеко ухнула сова. Искра стояла, затаив дыхание, и ждала. Секунда. Две. Десять. Ничего. Холод пробрался под плащ, заставляя поёжиться. Ноги в промокших башмаках замёрзли, и она переступила с ноги на ногу, чувствуя, как хлюпает вода внутри.       — Испарилось, — повторила она громче, почти крикнула в темноту. — Я сказала «испарилось»! Вы там? Кто-нибудь? Никого. Искра обхватила себя руками, пытаясь согреться. Где-то внутри, под рёбрами, разрасталась пустота. Неужели всё зря? Неужели она ошиблась, неправильно поняла, поверила в сказку, которой не существует? Письмо в кармане словно издевалось над ней. Такие красивые буквы, такие правильные слова — и пустота в ответ. Она уже собралась развернуться и побрести обратно в город, обратно в эту проклятую лавку, обратно к матери, к посуде, к унижениям, как вдруг краем глаза заметила движение. На берегу озера. Там, где луна серебрила воду, а тени от деревьев сгущались в непроглядную черноту, что-то мелькнуло. Чья-то голова высунулась из кустов, всмотрелась в сторону городской стены и снова скрылась. Искра замерла. Сердце забилось где-то в горле. Там кто-то есть. Она не думала, что делает. Ноги сами понесли её к озеру, по мокрой траве, через лужи, через коряги, цепляющиеся за подол. Страх гнал вперёд — страх, что она опоздает, что те, кто должен был её встретить, уйдут, и она останется одна в этой холодной ночи навсегда. Подойдя ближе, она услышала голоса. Приглушённые, тихие, но отчётливые в ночной тишине.       — Стены крепкие. Если и пробовать магией пробить, то надо обдумать, как переплывать... Искра замерла за кустом, прислушиваясь. Голос был мужской, низкий, сосредоточенный.       — Не пойдёт план. Мы это обсуждали... — второй голос, женский, холодный, как вода в этом озере. — Если мы и снесём одну стену, перебираться на таком маленьком расстоянии будет трудно. Там сети, наживы, ловушки. Если лодка или те, кто будут плыть, зацепятся — всё. А каждую разрубать долго... Возможно, под водой найдём решётки и через них проникнем. Или сделаем дыру. Но надо брать дальнее расстояние, чтобы в сети и под маяк не попасть. Искра прикусила губу. Они говорили о нападении на город. О завоевании. Те самые люди, которые вчера ворвались в её лавку. Те, кто писал ей письма. Она должна была подойти. Должна была позвать их. Но ноги приросли к земле, а язык словно онемел.       — Тоже неплохо, — ответил мужчина. — Можем использовать отряд для устранения сторожевых лучников... Осталось только проникнуть в канализацию, чтобы изнутри нам помогли, когда городские ворота закроют. Дальше пойдёт завоевание по плану. Осталось... Голос резко оборвался. Искра поняла, что он повернул голову. Прямо в её сторону. Она попятилась, споткнулась о корягу и с громким вскриком полетела вниз, в кусты, ломая ветки и поднимая тучу брызг из мокрой листвы. Когда она открыла глаза, над ней стояли двое. Мужчина — тот самый, с мечом, который вчера держал её за плечо, пока Каэл'тур колдовал над раненой девой. Женщина — незнакомая, с острыми чертами лица и холодным взглядом, в руке которой блеснул маленький кинжал.       — И давно она нас подслушивает? — спросила женщина, и голос её не предвещал ничего хорошего.       — Подожди. — Мужчина положил ладонь на руку женщины, останавливая её. Он всмотрелся в лицо Искры, и в его глазах мелькнуло узнавание. — Это та девушка, с которой вчера Каэл'тур собирался встретиться. Искра смотрела на него снизу вверх, вся мокрая, в листьях и грязи, и не могла вымолвить ни слова.       — Ты чего в такой поздний час тут делаешь? — спросил мужчина, и в его голосе не было угрозы, только искреннее недоумение.       — Я-я... Я... — Искра переводила взгляд с него на женщину с кинжалом и обратно. Пальцы дрожали так сильно, что она едва могла ими шевелить. — У... у меня письмо... Она принялась лихорадочно шарить по карманам, выворачивая их наизнанку. Письмо нашлось в том самом кармане, где и лежало — измятое, влажное от ночной сырости, но целое.       — Вот. — Она протянула его дрожащей рукой. Женщина молниеносным движением выдернула письмо из её пальцев и пробежала глазами по строкам. Читала она быстро — очень быстро, почти мгновенно.       — Он тебе говорил, что он так... идеалов будет приглашать, — сказала она, поднимая бровь к концу письма, и вернула бумагу Искре.       — Вчера неловкий момент вышел, вот и, по всей видимости, сделал так, — кивнул мужчина на Искру, которая всё ещё сидела в кустах, прижимая письмо к груди. — За сильный удар прости.       — Ты ударил девушку? — Женщина посмотрела на него с таким недоумением и одновременно с такой явной издевкой, что Искра на мгновение забыла о своём страхе. Мужчина проигнорировал вопрос.       — А почему ты здесь? — спросил он, глядя на Искру сверху вниз. — Ты должна быть уже в лагере. Искра нахмурилась. Страх начал отпускать, уступая место раздражению. Она пришла. Она сделала всё, как было велено. И вместо того чтобы оказаться в тёплой палатке с объяснениями, она сидит в мокрых кустах перед двумя людьми, которые на неё пялятся.       — Не сработало ваше заклинание, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем она себя чувствовала. — Возможно, оно не действует на тех, у кого нет магии. Женщина покачала головой.       — «Испарио» действует независимо от магии. Главное — иметь предмет, где есть это слово.       — Там написано «Испарилось», — сказала Искра, и в её голосе прозвучала та самая упрямая нотка, с которой она когда-то спорила с матерью.       — «Испарио», — твёрже и убеждённее повторила женщина. — Проверь. Искра развернула письмо, поднесла к самому носу, вглядываясь в изящные буквы при тусклом лунном свете. И там... там действительно было написано «Испарио».       — Я неправильно произнесла, — выдохнула она и со всей силы хлопнула себя лбом по письму. — Всё это время... я твердила неправильно! Мужчина и женщина переглянулись. В глазах женщины мелькнуло что-то, подозрительно похожее на усмешку.       — Тогда все вместе перемещаемся, — сказала она, кладя ладонь на плечо Искры. Мужчина повторил жест, положив руку на плечо женщины.       — Прочти слово теперь правильно, — велела женщина. Искра глубоко вздохнула, собираясь с духом, и отчётливо, по слогам произнесла:       — Ис-па-ри-о. Воздух вокруг них вздрогнул.       Мир дёрнулся, расплылся, и через мгновение Искра почувствовала под ногами не мокрую землю, а твёрдый, утрамбованный грунт. Где-то рядом горел костёр, пахло дымом и кашей. Люди переговаривались вполголоса, и где-то вдалеке лаяли собаки. Она была в лагере. Но не просто в лагере, а в огромной командной палатке. Настолько просторной, что Искра на миг потеряла ориентацию в пространстве, когда магия перестала кружить голову. Внутри было людно. Очень людно. У длинного походного стола, заваленного картами, стоял тот самый мужчина из лавки — Каэл'тур. Рядом с ним, в сером плаще, она узнала вторую посетительницу — ту самую сильванку, что спрашивала про травы для волос. А рядом с сильванкой, прижимаясь к её плечу, сидела на лавке морская дева. Та самая, которую Искра вчера лечила, чьи раны покрывала своей мазью. Дальше — эльдары с острыми ушами и пронзительными взглядами. Боргуны — коренастые, бородатые, сжимающие в руках кружки с дымящимся питьём. И тут она увидела их. Крагги. Двое огромных, массивных существ с кожей, похожей на кору вековых деревьев, сидели у самого входа. Третий, не менее внушительный, возвышался в углу, заслоняя свет магического светильника.       — А-а-а! — Искра закричала не своим голосом. Инстинктивный, животный ужас сковал тело. Она рванула назад, отползая по утрамбованному земляному полу, словно краб, спасающийся от хищника. — Крагги! Она заметалась взглядом в поисках укрытия, но палатка казалась открытым полем. Ноги отказывались слушаться, руки дрожали. Крагги. Те, кем пугали непослушных детей в Акварии. Легенды о том, как они врываются в дома и... Каэл'тур, только что увлечённый разговором с Олюквой, резко обернулся на крик. Увидев Искру, распластанную на полу и в ужасе косящуюся на краггов, его лицо озарилось такой широкой, сияющей улыбкой, что, казалось, в палатке стало светлее.       — О! Ты прибыла! — Он раскинул руки в стороны, словно для долгожданных объятий. — И вы с ней! — восхищённо воскликнул он, глядя на Владымира и Мориэнту, которые только что вошли следом. — Как интересно получилось! Владымир лишь пожал плечами, а Мориэнта осталась невозмутима. В этот момент полог палатки откинулся, и вошли двое. Владлина — в том же чёрном платье, с видом человека, которого оторвали от важных дел. Рядом с ней бесшумной тенью скользнул Морок с неизменным вороном на плече. Они замерли на пороге, оценивая живописную картину: Каэл'тур с распростёртыми объятиями; Олюква и Юмара, прижимающиеся друг к другу; Владымир и Мориэнта по бокам, словно почётный караул; и на полу — девушка, в ужасе вжимающаяся в тумбу с документами.       — А че у вас тут происходит? — В голосе Владлины прозвучало неподдельное изумление. Она обвела присутствующих пальцем. — Я чего-то не понимаю? Первой опомнилась Олюква. Она шагнула вперёд, и её тихий обычно голос зазвенел от напряжения:       — Каэль, мутированные девы — это жертвы! Те, с кого содрали чешую, над кем проводили эти ужасные опыты, отчего они и стали такими... иссохшими. А потом выкидывали обратно в море. Но по какой-то причине они не умирают, а превращаются в этих тварей!       — Ты, Олюква, пошла в город без сопровождения! — Каэл'тур резко повернул к ней голову, забыв про Искру и свои объятия. — А если бы тебя...       — Как видишь, я вернулась! — перебила Олюква, и в её глазах сверкнул знакомый огонёк. — Вместе с Юмарой! И послушай наконец! Та «мутированная» тварь не собиралась её убивать! Она пыталась её спасти, приняв вас с Владымиром за охотников!       — Откуда у тебя такие сведе... — начал Каэл'тур, но осёкся, хлопнув себя ладонью по лбу. — Ах да. Звероуст. — Он шлёпнул себя по бёдрам и повернулся обратно к центру палатки. Владлина, чья бровь уже, казалось, достигла линии волос, снова подала голос:       — Мы, походу, не вовремя. Или я всё-таки ничего не понимаю? Но Каэл'тур её уже не слышал. Он подошёл к Олюкве, прижал её к себе, потом, не разжимая объятий, привлёк и Юмару, обнимая обеих сразу.       — Простите, дорогие, — голос его был полон искренней, выстраданной тревоги. — Я просто за вас переживал. Сильно. Он по очереди поцеловал каждую в лоб. Олюкву — долгим, тёплым поцелуем. Юмару — нежным, но коротким.       — А, точно, — спохватился он, коснувшись пальцем макушки Юмары. В воздухе мелькнула едва заметная искра. — Теперь ты можешь говорить на нашем языке. А сейчас возвращайтесь в свою палатку, там потом всё обсудим. Юмара замерла, прислушиваясь к новым ощущениям. Она открыла рот, и из него полилась не песня, а обычная человеческая речь, хоть и с необычными, певучими интонациями:       — Хо-ро-шо. Она улыбнулась, словно пробуя слово на вкус. Олюква просияла, взяла её за руку и потянула к выходу.       — Давай в палатку!       — Давай! — мелодично, с удивительно милым, растянутым концом, отозвалась Юмара. Владлина с Мороком посторонились, пропуская их. Девушки вышли, синхронно бросив через плечо «Спасибо!», но одно прозвучало мягко, по-сильвански, а второе — переливчато, словно морской прибой. Полог за ними опустился. В палатке повисла звонкая тишина. И все взгляды — краггов, эльдаров, боргунов, Владлины, Мориэнты, Владымира и, наконец, Каэл'тура — обратились на Искру. Она по-прежнему сидела на полу, прижимая к груди спасительное письмо, чувствуя себя маленькой и беззащитной перед этим разношёрстным, но очень серьёзным собранием. Отступать было некуда. Она сделала свой выбор. Каэл'тур шагнул к ней, и на его лице вновь засияла та самая обезоруживающая, тёплая улыбка.       — Ну что ж, — сказал он, протягивая ей руку. — Похоже, сегодня у нас вечер новых знакомств. Вставай, Искра. На полу холодно, а разговор нам предстоит долгий и важный. Искра смотрела на его открытую ладонь. Сердце всё ещё бешено колотилось, но где-то в груди разгоралось новое, доселе незнакомое чувство. Искра смотрела на его открытую ладонь. Сердце всё ещё бешено колотилось, но где-то в груди разгоралось новое, доселе незнакомое чувство. Она протянула свою руку — дрожащую, в свежих мозолях от сегодняшней работы, с вечно грязными ногтями, которые никак не отмывались от трав и мазей. Его ладонь сомкнулась вокруг её пальцев — тёплая, сухая, надёжная. Искра почувствовала, как её дёргающийся пульс постепенно успокаивается, словно сама эта рука излучала какую-то особенную уверенность.       — Спасибо, — выдохнула она, поднимаясь с колен. Ноги всё ещё подкашивались, но она устояла. Каэл'тур не отпускал её руку ещё несколько мгновений, внимательно вглядываясь в лицо. Потом кивнул, словно подтверждая что-то самому себе. Повел к ближайшей скамейке и усадил аккуратно, словно как фарфоровую куклу. Искра заметила что у многих в палатке была разная реакция на данную заботу, кто-то закатил глаза, с ухмылкой посмотрел, стали шептаться, но только один эльдарец в недовольстве наблюдал за этим.       — Приношу свои извинения за инцидент, — с поклоном сказал Каэл'тур.       — Ты серьёзно, — сказала Владлина, облокотившись на столб. — Скажи ещё, что постоянно будешь извиняться. Каэл'тур сделал вид, что не услышал. Посмотрел на сумку Искры.       — Это у вас… чертежи?       — Д-да… Они мои… Вы писали, что вам нужны…       — Можно посмотреть? Искра кивнула. Каэл'тур аккуратно открыл сумку, достал первый свёрток, развернул. Один из боргунов подошёл, заглянул через плечо.       — Мать честная… — выдохнул он. — Это ж какая работа…       — Потом будешь восхищаться, — оборвала Мориэнта.       — Имли, займись с ней чертежами. — Каэл'тур передал ему свиток. — Мне нужно другими делами заниматься.       — Хорошо, мой Лорд, — ответил боргун, беря чертежи. Каэл'тур посмотрел на Искру, сделал лёгкий поклон и пошёл к столу. Владлина закатила глаза.       — Ну что ж, уважаемые, начнём заново наш разговор. Две карты у нас. Одна походная, разведчиков, вторая — купленная сегодня в городе. Морнэмир развернул карту.       — Аквария окружена плотными каменными стенами. Толщина — не менее трёх шагов. Башни через каждые сто пятьдесят. На каждой — постоянный караул.       — Именно что нет, — отрезала Мориэнта. — Если пойдём через озеро — нас заметят с маяков. Спор разгорался. Искра слушала, затаив дыхание. Они говорили о завоевании. О штурме.       — Нам нужен кто-то, кто знает туннели, — сказал Каэл'тур. — Кто сможет провести отряд без потерь.       — У нас таких нет, — отрезал Морнэмир.       — Есть, — вдруг сказал Громорук. — Я поведу. На ползунов охотился? Охотился. В темноте воевал? Воевал. Мага бы мне.       — Кого бы ты хотел? — спросил Каэл'тур. Крагг скосил глаза на Владлину.       — Не против вновь в паре поработать. В палатке повисла тишина.       — Владлину? — переспросил Морнэмир.       — Она на охоте ползунов голыми руками ловила. Сильная, быстрая, в темноте видит. Чует опасность. Мне такой боец в группе нужнее. Каэл'тур задумался, кивнул.       — Решено. Громорук ведёт группу через канализацию. В составе — он сам, пятеро охотников и Владлина. Задача — добраться до люка у рыночной площади, выйти на поверхность и открыть ворота изнутри.       — А если люк окажется заперт с другой стороны? — спросила Морнэмир.       — Тогда ищем другой выход, — пожал плечами Громорук.       — Можно изнутри открыть. Голос прозвучал тихо, но в наступившей тишине его услышали все. Искра. Все головы повернулись к ней.       — Что? — Каэл'тур прищурился. Искра сглотнула.       — Я знаю способ, как открыть люки. И туннели в канализации.       — Откуда? — резко спросил Морнэмир. Искра подняла на него глаза.       — Потому что я их проектировала. Тишина стала абсолютной.       — Что ты сказала? — Каэл'тур сделал шаг к ней. Искра встала. Ноги дрожали, но она заставила себя стоять прямо.       — Система канализации в Акварии. Её перестраивали десять лет назад. Моему отцу заказали партию люков. И он принёс чертежи домой. Я подсмотрела.       — Подсмотрела? — переспросила Владлина.       — Я увидела все схемы. Перерисовала в некоторых местах, подправила, добавила свои способы… запоров. Имли подался вперёд.       — Запоры? Те самые, с последовательностью? Искра кивнула.       — Их делали по моим расчётам.       — По твоим? — выступил боргун из толпы.       — Отец сказал, что это идея его сына, моего брата, — горько усмехнулась Искра. — Но чертежи рисовала я. И я помню каждый люк. Морнэмир шагнул к ней.       — Ты можешь провести отряд? Под землёй, в темноте, по памяти? Искра замерла.       — Нет. Нет. Нет-нет-нет! — Она резко встала, указывая пальцем. — Ни за что! Я не солдат! Каэл'тур смотрел на неё долгим взглядом. Потом на его лице появилась та самая улыбка.       — Тогда покажи, как пройти и что сделать. Мы не будем просить идти туда — просто сделай карту.       — Тогда смысл карту делать? — спросил другой боргун.       — За эти десять лет могло много чего измениться, — сказала Владлина. — У них в городе чуть не на каждом шагу руны.       — Нам понадобится проводник, — задумчиво сказал Владымир. — Или тот, кто сможет открыть люк. Все посмотрели на Искру.       — Только уговор, — сказала она, глядя на Каэл'тура. — Я веду, но командую не я. Моё дело — показать дорогу и открывать люки. Воевать я не буду.       — А кто будет? — усмехнулся Громорук.       — Твои парни. И Владлина.       — Искра, — сказал Каэл'тур тихо, — ты сейчас единственная в этом лагере, кто хоть что-то знает о том, что находится в городе. Даже если ты ошибёшься — это будет лучше, чем идти вслепую. Ты справишься. Он повернулся к столу.       — Итак, господа. Сегодня мы обсудим детальный план. Завтра наступаем вечером. Владымир.       — Первая группа. В составе… Несколько часов обсуждения стратегии. Кто идёт первый, как идёт, кто отвлекающий. И много чего другого, чего Искра не понимала. Наконец Каэл'тур дал знак, что разговор окончен.       — Сегодня хорошо поработали. Можете идти спать. Завтра с утра займёмся подготовкой. Все стали выходить.       — Я… я хочу сказать, — выпалила Искра, дождавшись, когда в палатке осталось мало людей. — Спасибо. Не за то, что вытащили меня из города. А за то, что… увидели. В лавке. Когда я про весы рассказывала. Никто никогда не смотрел на меня так, будто я что-то значу. В палатке стало очень тихо. Мориэнта вышла. Владымир, взяв под руку Владлину, тоже вышел. Даже Громорук нашёл что-то интересное в своих ногтях и вышел. Каэл'тур шагнул к ней и легонько коснулся пальцем её лба.       — Прости за это, кстати. Владымир погорячился. И запомни, Искра, — он глядел ей прямо в глаза. — Ты здесь не потому, что я тебя спас. Ты здесь потому, что сама решила прийти. Сама собрала чертежи. Сама произнесла это слово, пусть и неправильно. Ты уже справилась. Искра почувствовала, как к глазам подступают слёзы.       — Я… я пойду к Имлиру. Чертежи покажу.       — Не стоит. — Искра подняла глаза в удивлении. — У него другие планы на эту ночь. Как и у других. Искра опустила глаза.       — Пойдём со мной. Олюкве и Юмаре будет приятно с тобой пообщаться. Он положил руку ей на плечо и повёл за собой.       — Ну и денёк, — пробормотал Владымир себе под нос, когда они с Владлиной отошли от палатки.       — Это только начало, — ответила Владлина, держа его ладонь в своей. — Неизвестно, что дальше будет. — Они прошли ещё несколько шагов. — Слушай, а Каэл'туру не многовато сразу трёх наложниц иметь?       — Ревнуешь? — с усмешкой сказал Владымир, разворачивая её к себе.       — Фу-у-у-у! — Владлина скривилась так, словно съела что-то мерзкое. — Как ты мог меня так оскорбить, братишка! — Она принялась бить его по груди, но не сильно, скорее для вида.       — Ха-ха-ха. Владли, это шутка. Я и так знаю, какие у тебя планы в жизни. И это не «встретить своего кавалера».