4. Скайхолд. "Героем была ты..."

      Героем была ты.       Что я чувствовал, когда ты на крепостной стене поднимала меч? Восхищение, гордость и безграничную веру в тебя. Впрочем, тогда все это чувствовали.       Что я чувствовал потом?.. Тебе лучше не знать. Я истоптал весь двор крепости, не находя себе места, прежде чем ты подошла ко мне.       Прости, что отталкивал тебя тогда. Ты же понимаешь. Я не чувствовал себя достойным чьей-либо любви вообще. А уж тем более твоей.       Ты была героем. Ты была спасителем. Ты вела за собой людей и была их идеалом. Они верили в тебя, как верят в Андрасте.       Кем был я?.. Лжец, преступник, убийца...       Тогда казалось: позволить этому случиться — поддаться на твои чары, быть с тобой, любить тебя — только осквернить собой их идеал, испачкать их веру.       И я сбежал...

***

      Закатное солнце разрисовало брусникой горизонт. Ощущение подступающей ночи давало чувство успокоения в ожидании приближения долгожданного отдыха после очередного сумасшедшего дня.       Сделав еще пару шагов, Мелисса зацепилась взглядом за старые пыльные доски, лежавшие посреди двора полуразрушенной крепости, неизвестно кем и когда оставленные здесь.       За прошедшие пару дней общими усилиями удалось разобрать большую часть мусора и непригодные к переиспользованию строительные материалы, освободить пространство для размещения выживших и договориться о действиях на ближайшее время.       И вот когда, казалось, первые основные приготовления были сделаны, Инквизитор бросила свой взгляд на палатки с ранеными...       Она знала, что должна. Чувствовала необходимость. Конечно, все понимали, что война с Корифеем — общее дело, которое в любом случае затронет каждого, но наличие метки на ее руке, казалось, делало ее первопричиной всех проблем. Не окажись этого жутко-зеленого сияния на ее ладони, а ее самой — в Убежище в тот вечер, и нападения бы не случилось.       Мелисса понимала, что это неправильный путь для размышлений — она видела мир без нее, — но ощущение сопричастности к пострадавшим не отпускало, и сегодня она нашла в себе силы подойти к раненым.       Несколько часов, проведенных за общением в наспех импровизированном палаточном лазарете, оказались тяжелее схватки с обезумевшими храмовниками у требушетов. Девушка пыталась дать им все, что могла: поддержку, веру, надежду, но слова подбирались с трудом, грудь сжималась от жалости и боли, и, когда начало темнеть, она, измотанная, вырвалась в объятья вечера и, ухватившись рукой за край полуразбитой бочки, опустилась на первые встретившиеся доски.       Сил не оставалось — хотелось просто исчезнуть. Пальцы вплелись в россыпь кудряшек на голове, плечи едва заметно дрогнули, глаза туго зажмурились — лишь бы не заплакать, не у всех на виду.       — Будешь? — внезапно над самым темечком растекся низкий, мягкий голос, болезненной вспышкой врываясь в сознание Мелиссы, и она медленно подняла взгляд на Блэкволла, тяжелой широкоплечей тенью заслонившего закатное солнце, на его протянутую мужскую руку и флягу, обмотанную старой кожей.       Дернувшиеся уголки женских губ в усталой вежливой улыбке и протянутая рука — грубый, потертый бок походной фляги ложится в хрупкую ладонь, показавшуюся из длинного светло-бежевого рукава пиджака. Девушка смотрит на нее, потирает подушечкой большого пальца сухую трещину на старой коже сосуда, наконец решаясь, и, тяжело выдохнув, запрокидывает флягу, парой стремительных залпов надеясь влить в себя пойло за раз. Но в следующий же миг с расширившимися зрачками дергается обратно, забрызгивая все вокруг.       — Что это? — слова вырываются резко, необдуманно, искренней реакцией, и девушка удивленно смотрит на капли напитка, стекающие по ее ладони.       — Чай, — невозмутимо ответил воин и, поправив тяжелый огрубевший ремень на поясе, грузно опустился в шаге от нее на ту же доску, уперевшись локтями в колени и слегка подавшись вперед.       Не ром, не вино, не лютая бадяжка, а...       — Чай? — на удивление, казалось, не было сил, и все же абсурдность этого заявления дернула песочные брови и заставила переспросить.       Блэкволл буркнул в сторону что-то утвердительное, не желая вдаваться в подробности, хотя физически ощущал на себе взгляд Мелиссы, и воспоминание само нарисовало перед мужскими глазами розовощекое от горного морозца лицо поварихи в темном шерстяном платье, у которой он выпросил маленький пучок мяты и еще каких-то трав, припрятанных среди старой деревянной посуды, обещая заварить для вестницы горячего.       Повисло молчание. Мелисса подтянула колени чуть ближе к себе, обхватив их свободной рукой, и сделала еще пару глотков. Она пила теплый заваренный напиток, немного морщась от легкой мятной горечи на языке и все больше думая о том, что застилающая их тишина — вот эта, та самая, которая окутывает только их двоих, — была теплой и уютной, похожей на пуховое одеяло, которым накрыли с головой.       Тяжелый вздох привлек внимание, и девушка искоса посмотрела на ромбовидный орнамент, обрывающийся на рукаве старого дуплета, и грубую кожу перчатки, позже все же скользнув взглядом на уголки подстриженной бороды и выше. Теперь в умелых руках закатного солнца, словно играюче накладывающего тени на лицо воина, подчеркивая, углубляя, выделяя морщины на его лице, он казался сильно старше. Мужчина проводил глазами фигуру прошедшего мимо солдата, через пару секунд усевшегося у одного из костров ниже по склону, и, наконец, выдохнув через нос, решился.       — Ты для них — посланница Андрасте, — нарушил молчание Том, собравшись с мыслями. Бросив короткий взгляд на сидящую рядом девушку, глотающую горький теплый чай из его фляги, он снова опустил глаза на стертый нос своего сапога. — Один твой взгляд — благословение Создателя. А то, что ты нашла на них время, — он хмыкнул в усы и поджал губы, подбирая слова, — бесценно. Умирающий умрет в покое, выживший запомнит на всю жизнь, — Мелисса протянула флягу обратно Тому, отчего мужчина осекся, глядя на хрупкую ладонь, сжимающую местами подвыцветшую кожу.       Он забрал напиток и пару раз в тишине обвел большим пальцем узкое оловянное горлышко. Поднося ко рту, задевая краем фляги жесткую щетину и влажные от пара усы, он старался не думать о том, что ее губы секундой ранее касались этого круга металла, и о том, что, возможно, на этом горлышке все еще можно уловить тонкий оттенок ее вкуса.       Напиток терпким потоком пробежался по горлу, смывая ненужные мысли прочь.       — Ничья роль здесь так не тяжела, как твоя, — продолжил воин. — Но никто не справился бы с ней лучше. Это... — Блэкволл хотел сказать "восхищает", но это слово показалось ему слишком приземленным, недостаточно точно передающим то, что он сейчас испытывал к девушке, сидящей рядом.       Слова не подбирались. Эта речь — часами повторенная, вызубренная, выверенная, выношенная в мыслях, когда он кругами расхаживал в тени восточной стены крепости, желая передать весь тот ком эмоций, который вызвала эта молодая девушка своим появлением в его жизни, а недавно — и внезапными намеками на что-то, что, возможно, теплилось и в ее мыслях тоже, — эта речь, озвученная, преподнесенная ей, выданная на принятие или осуждение, оказалась не той, не достаточной, не точной, не передающей и толики его признания, которое он должен был, но не мог держать в себе, его чувства, которое вспыхивало в груди каждый раз при виде ее и тягучим болезненным зовом вело к ней пожаром, освещающим теперь его путь. Все сказанное им не отражало и части всей той правды, которую он хотел — и не мог — сказать, которая удерживала его от этого безумного желания прямым признанием стереть все мысли и в ее голове тоже, выжегая на ее сердце имя "Том".       И все же даже на этом уровне неглубины он раскрывал перед ней грудную клетку, говоря-не говоря, объясняя — не до конца — все то, в чем он не мог сознаться вслух.       Сердце билось о ребра, выколачивая заунывный марш в груди. Требуя и протестуя. Мысли путались, не привнося ни капли разумного в смятение внутри. А молчание продолжало расстилаться пуховым одеялом на плечи обоих...       — Приятных снов, — вдруг пробормотал Блэкволл, резко, почти рывком, поднялся и, не оборачиваясь, ушел.