Часть 14

Прошло три недели с того дня, как Трофим побывал у Любы дома. Три недели относительного затишья. Он изо всех сил старался быть идеальным парнем — внимательным, заботливым, без тени ревности. Он слушал её, запоминал мелочи, дарил маленькие, но искренние подарки. И с каждым днём Люба оттаивала всё больше. В её глазах снова появилось доверие, а в голосе — та самая нежность, которая сводила его с ума. Но в казарме давление только нарастало. До конца спора оставалось меньше месяца. Максим, Сухой и Лев стали напоминать ему об этом почти ежедневно. Их шутки стали злее, взгляды — требовательнее. — Ну что, герой, — говорил Сухой, — время-то поджимает. Уже все прелюдии отыграл, пора и за главное браться. — Может, ты просто не можешь? — ехидничал Лев. — Может, она тебя не хочет? Давление достигло пика, когда Максим отвел его в сторону после строевой. — Трофим, хватит тянуть, — его голос не терпел возражений. — Следующие выходные. Или ты выполняешь условия, или мы считаем пари проигранным. И тогда... тогда всем станет известно, на что ты готов ради денег. Всем. Включая Соколовскую. Это был ультиматум. Прозрачный и беспощадный. Трофим понял — пути назад нет. Либо он идёт до конца и навсегда хоронит свою совесть, либо теряет всё — и друзей, и Любу, и своё лицо. В субботу он позвонил Любе. Голос его был спокоен, но внутри всё сжималось от холода. — Люб... У тебя родители снова уезжают? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. На другом конце провода повисла короткая пауза.— Да... в воскресенье. А что? — Можно я приду? На весь вечер? — он закрыл глаза, чувствуя, как предаёт её, предаёт себя, предаёт всё, что между ними было настоящего. Ещё одна пауза, более долгая.— Хорошо, — наконец сказала она. — Приходи. Он пришёл с цветами и её любимыми пирожными. Люба встретила его в том же домашнем виде, что и в прошлый раз, но на этот раз в её движениях была какая-то новая, зрелая уверенность. Она понимала, для чего он здесь. И, кажется, была к этому готова. Они поужинали, смеясь и болтая, но под этой лёгкостью скрывалось напряжённое ожидание. Воздух в комнате был густым, насыщенным невысказанными словами. Когда стемнело, они сидели на диване, досматривая фильм. Люба прижалась к нему, её голова лежала на его плече. Он чувствовал тепло её тела, запах её волос, и с каждой минутой внутренняя борьба становилась всё невыносимее. — Люба... — его голос прозвучал хрипло. — Я знаю, Саша, — она подняла на него глаза. В них не было страха, только спокойная решимость. — Я знаю. Она взяла его за руку и повела в свою комнату. Луна заглядывала в окно, очерчивая серебристым светом контуры кровати, книг, её фигуры. Они стояли друг напротив друга, и Трофим видел, как она немного дрожит. Он прикоснулся к её щеке, и она прикрыла глаза. — Ты уверена? — прошептал он, и в этом вопросе была не только забота о ней, но и последняя, отчаянная попытка остановиться. — Да, — её ответ был тихим, но твёрдым. — Я хочу этого. С тобой. И тогда он поцеловал её. Медленно, нежно, давая ей время привыкнуть, отозваться. Её губы были мягкими и тёплыми. Она ответила на поцелуй, её руки обвили его шею. Всё происходило медленно, будто в тумане. Он расстегнул пуговицы на её блузке, его пальцы дрожали. Она помогла ему, и вот уже её кожа, гладкая и прохладная, оказалась под его ладонями. Она стянула с него футболку, и её пальцы скользнули по его спине, заставляя вздрогнуть. Он уложил её на кровать, покрытую простым бельём, и присоединился к ней. В лунном свете её тело казалось высеченным из мрамора. Он касался его губами, ладонями, запоминая каждую линию, каждую родинку. Она вздыхала, её дыхание сбивалось, пальцы впивались в его плечи. Когда они стали одним целым, она тихо вскрикнула, закусив губу. Он замер, глядя в её глаза, полные доверия и чего-то ещё — какого-то нового, глубокого чувства. — Всё хорошо? — прошептал он. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и потянула его к себе, чтобы он продолжил. Всё остальное стёрлось. Остался только ритм — их общий, первобытный и нежный. Её прерывистое дыхание у его уха. Её пальцы, вцепившиеся в его спину. Её шёпот, когда она повторяла его имя: «Саша... Саша...» В самый пик, когда мир сузился до размеров этой комнаты, до них двоих, он посмотрел ей в глаза и увидел в них такую бездну чувств, что сердце его разорвалось от боли и восторга. В этот миг он забыл о споре, о деньгах, о друзьях. Существовала только она. Только Люба, которая отдавалась ему полностью, доверяя ему свою невинность, свою душу. Когда всё закончилось, они лежали, сплетённые воедино, слушая, как бьются их сердца. Луна освещала её лицо, на котором застыло выражение умиротворённого изумления. Она первая нарушила тишину.— Я тебя люблю, Саша. Эти слова обожгли его сильнее любого огня. Он хотел ответить тем же, но язык не повиновался. Вместо этого он прижал её к себе так сильно, будто хотел вобрать в себя, спрятать от надвигающейся расплаты. Они пролежали так ещё долго, не говоря ни слова. Трофим гладил её волосы, её спину, чувствуя, как по его щеке скатывается предательская слеза. Он сделал это. Он достиг цели. Выиграл спор. И проиграл всё. Он знал, что с этого момента его жизнь разделится на «до» и «после». И в мире «после» не будет места ни спокойствию, ни счастью. Только вечный стыд и осознание того, что он обменял самое настоящее чувство в своей жизни на дурацкую тысячу рублей. Люба, прижавшись к его груди, улыбалась. Она была счастлива. Она отдала себя человеку, которого любила. Она и представить не могла, что в этот самый момент её любовь превратилась в разменную монету в грязной мальчишеской игре.