Часть 18

Прошёл месяц после разрыва. Для Трофима это были тридцать дней ада. Он превратился в тень — механически ходил на занятия, выполнял приказы, но внутри была лишь выжженная пустота. Он перестал общаться с друзьями, даже со Степаном. Максим, Сухой и Лев, получив свой моральный урок в виде его полного морального разложения, оставили его в покое. Деньги ему больше не предлагали. Он видел её несколько раз — в городе, у колледжа. Она старалась не смотреть в его сторону. А потом он увидел их. Это было в воскресенье. Он бесцельно брёл по парку, и его взгляд упал на знакомую фигуру на скамейке у озера. Люба. И рядом с ней — Денис. Тот самый Денис. Он сидел близко к ней, что-то рассказывал, а она улыбалась. Не той счастливой, лёгкой улыбкой, что была когда-то адресована ему, а какой-то... новой. Напряжённой, почти вызывающей. Трофим замер за деревом, чувствуя, как стальная рука сжимает его сердце. Он понимал, что это «на зло». Понял по её слишком громкому смеху, по тому, как она нарочито положила руку на рукав Дениса. Она видела его. Он был в этом уверен. И этот спектакль был для него. Он не подошёл. Простоял несколько минут, пока не почувствовал, что сейчас сойдёт с ума, и побрёл прочь. С этого дня он стал заложником этой пытки. Он словно получил мазохистское удовольствие от наблюдения за её новой жизнью. Жизнью без него. Он видел, как они вместе выходят из кинотеатра. Как Денис провожает её до дома. Как они сидят в кафе с её подругами. Каждая такая картинка вонзалась в сердце кинжалом, но он не мог остановиться. Это было его наказание. Единственное, что он ещё чувствовал — эту всепоглощающую боль. Он перестал следить за собой, начал пропускать завтраки, почти перестал спать. На строевой подготовке майор Василюк смотрел на него с тяжёлым, понимающим взглядом, но не ругал. Казалось, все понимали, что парень сломлен, и давали ему время упасть на самое дно. Степан несколько раз пытался поговорить с ним.— Трофим, хватит. Ты себя губишь. Она... она просто пытается забыть. Не мучай себя. Но Трофим лишь отмахивался. Он заслужил это. Он должен был это видеть. Однажды вечером он стоял в тени деревьев напротив её дома. Он знал, что это уже граничит с безумием, но не мог заставить себя уйти. Он видел, как в окне её комнаты зажёгся свет, как появилась её силуэт. И тут же в голове всплыли воспоминания. Тот вечер. Её доверчивые глаза в лунном свете. Её шёпот: «Я тебя люблю, Саша». Он прислонился лбом к шершавой коре дерева и зарыдал — бесшумно, исступлённо, чувствуя, как боль разрывает его изнутри. Он потерял её. Навсегда. И самый страшный яд заключался в том, что он прекрасно понимал — она поступила правильно. Он бы на её месте сделал то же самое. Он был на дне. И единственным, что он ещё мог делать, было наблюдать за её жизнью со стороны, испытывая муки, которых он, по его мнению, заслуживал.