2. Fashion time

      Мир погрузился в серую пелену разложения. Чувства Арису, которые так обострились во время игры, а затем так притупились после неë, что теперь действовали на приглушëнной средней дистанции.       Она чувствовала под своими поношенными кроссовками потрескавшийся асфальт и ощущала крепкую, но не болезненную хватку Миры на своëм запястье – это была поддержка, не оковы. Она видела возвышающиеся над ними пустые остовы зданий, чьи окна, словно ослепшие глаза, смотрели вниз на них. Но всë это происходило по другую сторону толстого стекла.       Собственное тело казалось ей чужим, неудобным. Воспоминание об улыбке Карубэ. Каждый раз, когда она моргала, на еë веках отражался ужас Чоты и чувство предательства. Она была собором скорби, каждый камень которого был пропитан воспоминаниями, а тишина внутри неë была оглушительной.       Мира, напротив, двигалась по пустоши так, словно это был еë собственный сад. Еë осанка была непринуждëнной, а шаги – размеренными и грациозными. Она не осматривалась по сторонам в поисках угрозы; всë еë внимание было сосредоточено на Арису, и еë взгляд был ощутимо тяжëлым. Это был взгляд мастера, изучающего кусок необработаного мрамора с дефектами, который уже представляет себе будущую скульптуру.       Они шли, казалось, цéлую вечность. Вечные сумерки не сменялись настоящей ночью, а день не сменялся цветом. – Куда мы идëм? – Наконец спросила Арису хриплым от долгого молчания голосом. Вопрос был не столько в пункте назначения, сколько в том, чтобы нарушить удушающую тишину, воцарившуюся между ними – тишину, которую нарушало лишь эхо выстрелов в еë голове.       Мира не смотрела на неë, еë взгляд был прикован к силуэту разрушающегося колеса обозрения вдалеке. – Где-нибудь подходящее, – Сказала она непринуждëнным тоном, как будто они обсуждали смену погоды. – Мы не можем допустить, чтобы ты так выглядела. Это просто ужасно.       Что-то – возмущение? – вспыхнуло в груди Арису. Это было слабое, мерцающее пламя свечи, но это было чувство, отличное от отчаяния. – Ужасно? – Эхом отозвалась она, и в еë голосе послышалась лëгкая дрожь. Она опустила взгляд на себя. Еë одежда была испачкана кровью, копотью и едва заметными ржаво-коричневыми брызгами, которые она отказывалась признавать как кровь. Была помята и местами порвана. Это была одежда человека, который прошëл через ад. – У меня не было времени думать о моде во время игр не на жизнь, а на смерть.       Мира остановилась и повернулась к ней лицом. На еë губах снова заиграла эта маленькая, сводящая с ума улыбка. Еë фиолетовые глаза, казалось, впитывали свет ничего не отдавая взамен. – В этом-то и дело, маленькая Алиса, – Сказала она, понизив голос до интимного, от которого у Арису по коже побежали мурашки. – Ты думала о выживании. Это базовый, животный инстинкт. Конечно, необходимый. Но такой... ограничивающий, – Она протянула руку и зажала ткань испачканной рубашки Арису между большим и указательным пальцами. Она сморщила нос, едва заметно выражая отвращение. – Эта одежда – тому подтверждение. Она так и кричит: «жертва». Она объявляет каждому игроку и каждому ведущему, что ты – добыча, всë ещё дрожащая после последнего опыта, когда ты была на волоске от смерти. В Пограничье восприятие – это всë. Ты должна играть ту роль, которую хочешь, а не ту, которую тебе навязали.       Она отпустила ткань и снова пошла, вынуждая Арису ковылять за ней. – Мы собираемся изменить твой ужасный наряд. Мы собираемся изменить твой ужасный взгляд на вещи. Я обнаружила, что они неразрывно связаны. – ... Меня зовут Арису Рëхэй, – Пробормотала Арису. – У тебя даже имя мужское? Как ужасно, – Мира покачала головой.       Арису почувствовала себя оскарблëнной.       Через несколько кварталов они остановились перед частично заваленным зданием на месте некогда элитного универмага. Парадный вход был разрушен, на тротуаре, словно застывшие слëзы, сверкали осколки стекла. Манекены, лишëнные нарядов и освещëнные странным светом, застыли в неловких, вечных позах за разбитыми стëклами. – Вот мы и на месте, – Объявила Мира, словно представляла пятизвëздочный отель.       Арису замешкалась, чувствуя, как в животе сжимается комок тревоги. – Мы не можем просто... брать вещи. Это воровство.       Как только эти слова сорвались с еë губ, она почувствовала себя глупо. Они жили в мире, где на людей охотились и убивали ради забавы, а она беспокоилась из-за кражи в магазине.       Мира издала звук – искренний, мелодичный смешок, который, казалось, танцевал в застывшем воздухе. Это был прекрасный звук, и на долю секунды он напомнил Арису звон колокольчиков на ветру летним днëм. Это воспоминание было таким далëким, что казалось почти сном. – Ох, Арису, – Сказала Мира, и еë плечи задрожали от тихого смеха. – Ты и правда чудо. Ты только что выжила в игре, где умерли твои друзья, и теперь тебя беспокоят моральные последствия разграбления заброшенного магазина в измерении потерянных душ, – Она покачала головой, и еë чëрные волосы заблестели на свету. – Правила твоего старого мира больше не действуют, милая. Они и так были ненадëжными. Здесь есть только одно правило: желание встретить следующий рассвет. И прямо сейчас твоя воля – жалкая, ничтожная вещь. Мы должны оформить еë соответствующим образом. Пойдëм.       Она прошла через разбитую дверь, не оглядываясь, и еë ботинки заскрипели по стеклу. После секундного колебания Арису последовала за ней.       Внутри универмага царила атмосфера потребительского упадка. Всë было покрыто тонким слоем пыли, пахло сухой гнилью и плесенью – забытыми вещами. Стеллажи с одеждой стояли, словно скелеты, на некоторых всë ещё висели яркие вещи, которые выглядели непристойно жизнерадостными в этой мрачной обстановке. Была безупречная тишина, нарушаемая лишь их шагами.       Мира шла целенаправленно, осматривая ряды проницательным взглядом куратора. Она прошла мимо платьев с оборками и нарядной одежды и направилась в отдел, который когда-то обслуживал более молодую и спортивную аудиторию. – Здесь, – Заявила она, остановившись перед вешалками с ветровками. Она провела пальцами в перчатках по ткани, прежде чем выбрать одну конкретную. Это была чëрная ветровка Адидас с тремя культовыми полосками на рукавах белоснежного цвета. Она была простой, современной и совершенно неуместной в этих готических руинах. – Для верхней одежды подойдëт вот это. Практично. Скромно. Но в этом есть некая... дерзость, тебе не кажется?       Она бросила ветровку Арису, которая инстинктивно поймала еë. Материал был гладким и прохладным на ощупь. – Теперь, что касается остального, – Задумчиво произнесла Мира, переключая внимание на другие стеллажи. Она двигалась с пугающей уверенностью, без колебаний беря вещи. Простая мягкая белая футболка. Пара гладких чëрных шорт Адидас. Она даже нашла упакованную пару чëрных тренировочных перчаток без пальцев, какие носят велосипедисты или тяжелоатлеты. – Твои руки будут тебе благодарны, – Сказала она, протягивая их. – Верëвки, скалолазание, обращение с оружием... всë это довольно грубо по отношению к коже.       Арису стояла, испытывая глубокое и сбивающее с толку чувство дезориентации. Это было сюрреалистично. Это было безумием. Она была в загробном мире или в чëм-то очень на него похожем, и еë преображал прекрасный и устрашающий ангел смерти.       В Арису начало пробуждаться странное, давно дремавшее чувство.       Это было чувство... комфорта.       Это была предательская, нелепая мысль, но она возникла и пробралась сквозь оцепенение. Мира держалась уверенно. Еë голос, несмотря на всю резкость, оставался неизменным. Она всë контролировала, в отличие от Арису. Она давала указания, в то время как Арису совершенно растерялась. Это была извращëнная породия на заботу, но это было самое близкое к ней чувство, которое Арису испытывала с тех пор, как попала в этот ад.       Еë собственная мать умерла, когда она была маленькой. Еë воспоминания были смутными и размытыми: тëплая рука на лбу, когда она болела; нежный голос, поющий колыбельные; ощущение полной безопасности, столь же фундаментальное, сколь и мимолëтное. Это чувство исчезло, оставив пустоту, которую так и не смогли заполнить ни еë далëкий отец трудоголик, ни еë отстранëнный младший брат.       Мира в своей устрашающей, властной манере, заполняла пустоту сейчас. Она принимала решения. Она брала на себя ответственность. В каком-то извращëнном смысле она заботилась о ней. В каком-то смысле Арису понимала, что это была патологическая реакция на травму, что она цеплялась за первое сильное присутствие, которое хоть как-то упорядочивало ситуацию. Но осознание этого не избавило еë от этого чувства. Оставшийся без родителей ребëнок в ней был безмерно благодарен за внимание, даже если оно исходило от волка. – Да, это будет началом. Практично. На тëмной одежде кровь не так заметна, и в темноте тебя будет сложнее увидеть. Ткань прочная. Выдержит, – Она говорила так, словно снаряжала солдата, которым, как предположила Арису, она и была. – Вот, – Сказала Мира, протягивая ей небольшой свëрток. – Сзади есть раздевалка. Там можешь уединиться. Я найду тебе какую-нибудь обувь.       Арису взяла одежду, почувствовав пальцами мягкую, чистую ткань. Она казалась чужой. Она, словно лунатик, направилась к примерочной, занавеска которой давно сгнила, оставив лишь металлическую раму. Она вошла в маленькое отделения с тремя стенами и начала раздеваться.       С каждой вещью, которую она роняла на пол, ей казалось, что она теряет частичку себя прежней – той Арису, у которой были друзья, которая не теряла надежды и во что-то верила. Она постояла немного на холодном пыльном воздухе, дрожа в одном нижнем белье и глядя на своë отражение в грязном зеркале. Она выглядела бледной, худой, с огромными глазами, в которых отражалось еë лицо. Приведение.       Она медленно натянула на себя новую одежду. Белая футболка была чистой и мягкой на ощупь. Это ощущение было таким простым и в то же время таким забытым, что становилось почти больно. Чëрные шорты были удобными и не сковывали движений. Она нятнула перчатки. Неопрен облегал еë ладони и запястья, благодаря чему руки выглядели сильными и уверенными. Наконец она натянула ветровку Адидас. Она была немного великовата, рукава закрывали тыльную сторону ладоней, пока она не подтянула их. Она была расстëгнута, виднелась белая ткань футболки.       Она выглядела... иначе. Цвета были резкими – чëрно-белыми. Линии были чëткими. Девушка, смотревшая на неë из зеркала, больше не была такой напуганной, убитой горем жертвой из парка. Она выглядела более собранной. Более решительной. В еë глазах по-прежнему читалась пустота, но одежда обрамляла еë, сдерживала, придавала ей форму, которая была не столько о разрушении, сколько о... потенциале. Опасном потенциале.       С трудом вздохнув, она отодвинула занавеску и вышла.       Мира ждала, прислонившись к пыльному стенду с косметикой. Она окинула Арису загадочным взглядом с головы до ног. Загадочная улыбка вернулась, медленно расцветая от удовольствия. – Да, – Сказала она, и в этом коротком слове прозвучало одобрение. – Так намного лучше. Силуэт стал более выразительным. Ты выглядишь так, будто теперь твоë место здесь. Грязь – это история, которую тебе больше не нужно нести на себе. – Это... удобно, – Тихо сказала Арису, проводя руками по ткани ветровки. – Это броня, – Тихо поправила Мира, останавливаясь перед ней. Она протянула руку и поправила воротник куртки, коснувшись пальцами в перчатках шеи Арису. Прикосновение было коротким и осторожным. – Самая эффективная броня – это не металлические пластины и не ярости. Это состояние души. А правильно подобранная одежда поможет тебе обрести душевное спокойствие. Ты больше не так девочка, которая пряталась и плакала. Ты – та, которая ушла. Помни об этом.       Арису посмотрела в глубокие, непроницаемые глаза Миры. На каком-то глубинном уравне своего подсознания она понимала, что эта женщина опасна. Но та часть Арису, которая всё ещё была одинокой маленькой девочкой, которая скучала по матери и только что стала свидетельницей смерти своих лучших друзей, ухватилась за предложенную опору. – Что теперь? – Спросила Арису чуть более уверенным и живым голосом. – Теперь, – Сказала Мира, беря Арису за руку почти по-сестрински, но в то же время как-то по-хозяйски. – А теперь мы найдëм тебе подходящее место для отдыха, – Она повела Арису обратно к разрушенному входу.       Новая ткань ветровки казалась чужой на еë коже, скользким синтетическим щитом, прикрывающим оголëнные нервные окончания, терзаемые горем. Каждый шаг в чистых чëрных шортах был словно шëпот, касающийся еë бëдер – разительный контраст с тяжëлыми, грязными джинсами, которые она носила ранее. В перчатках без пальцев еë руки казались чужими – руками кого-то способного, кого-то, кто не дрожит.       И в этом заключалась суть беспокойства, которое сжимало еë сердце, рядом с пустотой и болью. Дело было не только в одежде.       Рука Миры по-прежнему была переплетена с еë рукой – небрежный, собственнический жест, который одновременно и поддерживал, и сковывал. Женщина двигалась с непоколебимой уверенностью, еë каблуки размеренно стучали по потрескавшемуся асфальту, словно метроном, отмеряющий эту новую, пугающую реальность. В голове Арису царил хаос из выстрелов и прощальных слов, но рядом с Мирой мир, казалось, погрузился в тревожный, пугающий порядок.       Всë в порядке? Эта мысль прозвучала тихим отчаянным шëпотом в буре еë мыслей. Женщина, с которой я только что познакомилась, вытащила меня из грязи и нарядила, как куклу... изменила еë. Эта концепция была слишком масштабной, чтобы еë можно было полностью осознать. Всë началось с одежды, с еë простой и грубой практичностью. Но чем это закончится? Собиралась ли она сгладить острые углы еë воспоминаний также? Попытается ли Мира избавиться от любви, которую она испытывала к Карубэ и Чоте, объявить еë слабостью и выбросить, как испачканную рубашку, которую она оставила в пыли того универмага? Собиралась ли она изменить еë сущность, стереть до основания и воссоздать еë в каком-то образе, который подходил бы этой прекрасной и пугающей женщине?       Голос Миры прервал еë беспорядочные мысли. Он был мягким, как шëлк, и таким же тревожным. – Я уже вижу, о чëм ты думаешь.       Арису резко вдохнула. Она слегка споткнулась и резко обернулась, чтобы посмотреть на женщину, стоявшую рядом с ней. Мира даже не смотрела на неë; еë взгляд был устремлëн вдаль, а на губах играла едва заметная понимающая улыбка. – Правда? – Спросила Арису дрожащим от страха и благоговения голосом. – Как?       Мира наконец повернула голову, и еë глаза пригвоздили Арису к месту. В них не было ни магии, ни сверхъестественного сияния, и от этого они казались ещё более пугающими. Это был чистый, завораживающий человеческий интеллект. – Всë дело в том, как ты держишь плечи, мой маленький кролик, – Сказала она надзирательным тоном, как профессор, объясняющий простую теорему. – Ты несëшь груз своих погибших друзей, как физический гнëт. На мгновение, когда ты надела новую одежду, твои плечи расправились. Ты почувствовала себя легче. А потом, только что, тяжесть вернулась. Не само горе – на его переживание потребуется время – а беспокойство по поводу горя. Мета-страх. Ты спрашиваешь себя, не является ли предательством по отношению к их памяти то, что ты позволяешь себе хоть немного физического комфорта.       У Арису отвисла челюсть. Казалось, будто Мира заглянула ей в голову и прочитала надпись, прописанную на обратной стороне еë век. – И теперь, – Мира понизила голос до интимного, леденящего душу шëпота. – твой взгляд метнулся ко мне. Всего на мгновение. Быстрый, испуганный взгляд. Новая одежда, моя рука с твоей... на секунду тебе стало хорошо, не так ли? Когда тебя ведут. Когда о тебе заботятся. И это чувство напугало тебя больше, чем любая другая карта с номером. Потому что, если ты можешь чувствовать себя хорошо, то, возможно, боль не так сильна, как тебе кажется. А если я могу заставить тебя чувствовать себя лучше, то, возможно, я имею власть над тобой. Ты задаëшься вопросом, смогу ли я изменить тебя полностью.       Она остановилась и повернулась к Арису всем телом. В сумерках виднелись еë чëрные волосы, обрамлявшие лицо, которое было совсем не ангельским. – Ответ – да, конечно, я могу, – Заявила Мира совершенно невозмутимым тоном. Она протянула руку и легонько постучала пальцем по виску Арису. – Это... этот сломанный, хаотичный, сентиментальный беспорядок... он здесь не выживет. Он уже умирает. Я лишь предлагаю тебе возродиться под моим руководством. Ты прежняя была порождением мягкого, снисходительного мира. Этого мира больше нет. Пограничье требует от тебя чего-то нового. Вопрос не в том, «если», Арису. Вопрос в том, «как». Ты можешь позволить играм сломить тебя, стереть себя в порошок. Или, – Сказала она, и еë улыбка стала чуть шире. – Ты можешь позволить мне сначала помочь тебе разрушить себя, а потом собрать из обломков что-то гораздо более интересное. – Ты говоришь об этом так... отстранëнно, – Прошептала Арису. – Есть ли что-то более отстранëнное, чем смерть? – Возразила Мира, склонив голову на бок. – Это предельное упрощение. Все твои мечты, твои страхи, твоя любовь... сведены к инертному телу. Это место... это вестибюль. Здесь ты определяешь качество своей энергии перед окончательным переходом. Ты хочешь быть мерцающей, оплывающей свечой вины и страха? Или чистым, ярким, стойким пламенем? – Я не хочу меняться полностью, – Призналась Арису тихим, но отчëтливым голосом в бескрайней тишине Пограничья. Она вцепилась в ткань своей новой ветровки, словно пыталась удержать призрак той, кем она была раньше. – Я хочу остаться собой. Но я, так же хочу быть... кем-то большим. Сильнее. Способной выжить. Спокойной найти способ вернуться в реальный мир.       Она ожидала возражений. Спокойного, логичного разбора того, почему она сама была обузой. Она ожидала, что эта улыбка, похожая на лезвие бритвы, станет снисходительной.       Вместо этого Мира остановилась. Она обернулась, и на еë лице отразилось чистое, неподдельное удивление, как будто Арису только что продемонстрировала восхитительный и неожиданный трюк. С еë губ сорвался тихий, тëплый смешок – звук, который, казалось, искренне удивил даже еë саму. – О, Арису, – Выдохнула она, и в еë фиолетовых глазах вспыхнуло что-то, очень похожее на нежность. – Ты по-прежнему продолжаешь удивлять меня. Как раз в тот момент, когда я решила, что ты сломленная маленькая птичка, ты показываешь мне свою стальную волю, – Она подошла на шаг ближе, и еë взгляд стал более пристальным, почти жадным. – Я просто знаю, что ты – настоящее сокровище. И ты только что доказала, что я была права.       Эта похвала стала для Арису громом среди ясного неба. Она ожидала совсем другого. После жестокости Семëрки Червей, после оцепенения и отчаяния это конкретное, целенаправленное одобрение сбило еë с толку больше, чем любое оскорбление. Еë щëки залились румянцем, которого она не чувствовала, казалось, целую вечность. – Мира... Я... – Запинаясь, произнесла она, совершенно сбитая с толку. – Это самое удивительное противоречие из всех, разве ты не видишь? – Мира перебила еë, понизив голос до заговорщического шёпота. Она протянула руку и обхватила подбородок Арису, поглаживая его большим пальцем в перчатке. Это прикосновение было до шокирующей степени интимным. – Желание оставаться собой, всем своим нежным, ранимым сердцем, и в то же время желать найти в себе силы продолжить путь через ад. Это не слабость, моя дорогая. Это определение сложной игры с высокими ставками. Это игра Червей, в которую ты предлагаешь сыграть всему Пограничью.       Она отпустила подбородок Арису, но еë взгляд по-прежнему удерживал девушку в плену. – Большинство людей, – Объяснила Мира, снова зашагав вперëд и заставив Арису идти рядом с ней. – выбирают один из двух путей. Они либо полностью ожесточаются, становясь безжалостными животными, которые сбрасывают своë прошлое, как змеиную кожу. Либо они так отчаянно цепляются за прошлых себя, что их быстро и милосердно уничтожают. Но ты... ты хочешь нести своë прошлое с собой. Ты хочешь использовать память о своих друзьях не как точку опоры, а как компас. Ты хочешь почтить их память, выжив и вернувшись.       Она снова рассмеялась – тихо и волнующе. – Это прекрасная, но трагически сложная цель. Гораздо сложнее, чем просто сдаться или уступить. Это требует исключительной силы духа, которая встречается крайне редко. Это значит, что ты не можешь просто стать монстром, чтобы сражаться с монстрами. Ты должна стать... более собой, но более утончённой. Закалëнной. Словно клинок, выкованный в самом жарком пламени, но сохранивший свою первоначальную идеальную форму.       Арису слушала, и еë сердце бешено колотилось. Мира переосмыслила еë самое сокровенное желание, превратив его из детской фантазии в серьëзный вызов. Она на одном дыхании признавала свои боль и надежду, сплетая их в повествование об эпической битве. Это было манипуляцией, и Арису понимала, что так и должно быть, но впервые после игры кто-то заставил еë чувствовать, что еë чувства не являются бременем. – Ты думаешь, это возможно? – Спросила Арису едва слышным шëпотом. – Я думаю, – Сказала Мира, и еë улыбка стала более мягкой и собственнической. – что это единственное начинание, которым стоит руководить. Сломить кого-то легко. Это под силу любому грубияну. Но взять драгоценный камень с изъяном и отшлифовать его, не повредив сердцевину... это работа настоящего художника. Это игра, достойная Королевы.