11. Five of hearts: Truth or Dare

– Ваша категория: правда.       Конечно. Начнëм с неë невезучей. Сначала вскроют еë. Пусть самый неуверенный из них задаст тон всей этой ужасной игре.       Как блять мило с их стороны.       На самом деле, это было совсем не мило.       Вопрос материализовался в воздухе перед ней в виде элегантного шрифта. – Какое ваше самое счастливое воспоминание из детства?       По рядам игроков прокатился тихий, почти разочарованный ропот. Крепкий мужчина насмешливо фыркнул. – И это всë? Это и есть главный, страшный вопрос Червей? Мисс, скажите что-нибудь про мороженое, и мы продолжим, – Он уже списал еë со счетов, посчитав лëгкой добычей и неинтересной соперницей.       Арису стиснула челюсть. Они не понимали. Как они смеют так просто недооценивать игру Червей- – Да! Это легко! Просто подумай о чëм-нибудь приятном! О дне рождения! О домашнем питомце! – Сказала женщина.       Но в этом и заключалась проблема.       Это было непросто.       Арису уставилась на эти слова, и в еë голове внезапно возникла пустая белая стена. Самое счастливое воспоминание из детства.       Команда должна была быть простой.       Такие вопросы задают дальние родственники на скучных семейных посиделках. Но для неë это было всë равно что поймать дым. Еë детство было словно размытой, выцветшей фотографией, краски которой выцвели под безжалостным взглядом разочарованного отца. Несколько ярких моментов – беспорядочный, раскатистый смех Карубэ, которым можно было бы заполнить целую комнату, и нервное, преданное присутствие Чоты, который всегда был рядом – теперь они были запятнаны, их цвета потуснели и размылись из-за ужаса их смерти.       Воспоминание о том, какими счастливыми они были, казались предательством, словно ковыряние в ране, которая только начала заживать. Боль была слишком свежей, слишком острой.       Еë пульс участился. 79... 81. Ошейник стал немного теснее, напоминая о последствиях неудачи. – Да ладно тебе, девочка, у нас не весь день впереди! – Рявкнул крупный мужчина, и его нетерпение стало почти осязаемым. – Просто скажи что-нибудь! – Добавил нервный парень. Собственное беспокойство делало его жестоким в своëм отчаянии.       Он просто хотел, чтобы еë очередь подошла к концу и внимание переключилось на кого-то другого.       У Арису перехватило дыхание. Она чувствовала на себе их взгляды, их разочарование. Они восприняли еë ступор как слабость, как пустую трату времени. Мира тоже бы так поступила. Но она была терпеливее.       Но Миры не было здесь.       Напряжение нарастало, словно на грудь ей давил физический груз, мешающий дышать. 82.       Число светилось, словно обвиняя. – Завалите ебало, – Низкий, опасный голос, словно нож, вонзился в болтовню.       Это был Нираги. Он даже не смотрел на други игроков; а сверлил взглядом экран Арису, еë растущий пульс, и стискивал челюсть. – Дайте ей подумать. Ваше нытьë и жалобы не помогают ей, а только ускоряют время для всех нас, – В его голосе звучала неявная угроза: «Заткнитесь, или вас заставлю это сделать я».       В комнате воцарилась тишина. Его голос звучал непререкаемо. Мускулистый мужчина открыл рот, но увидел выражение лица Нираги – выражение, обещающее особую, изощрëнную жестокость – и благоразумно закрыл.       С другой стороны от неë раздался голос Чишии, такой тихий, что его можно было принять за вздох, обращëнный к ней. – Этот вопрос – ловушка для тех, кто скорбит, – Пробормотал он, не глядя на неë, а изучая колесо. – Это предполагает линейное, доступное прошлое. Твоë в данный момент... фрагментировано. Тебе нужно обойти недавные повреждения. Пройти дальше. До перелома.       Пройти дальше.       Эти слова были ключом, который открыл замок, годами остававшийся запертым. До того, как тихая обида отца стала фоном еë жизни. До того, как одиночество в старшей школе превратило еë в ничто. До того, как Карубэ и Чота стали для неë целым миром, который потом у неë отняли.       Мерцание. Ощущение, больше похожее на образ. Запах скипидара и масляной краски, который ассоциировался у неë с безопасностью. Тепло солнца на еë маленьких плечах. Напевы матери – тихая, бессловесная мелодия, которая сопровождала еë в самые ранние годы.       Ей было лет пять, и она сидела на прохладном голом полу в их старой квартире. Дерево было гладким и тëплым под еë маленькими ножками. Послеполуденный свет, густой и золотистый, лился из окна, освещая пылинки, которые танцевали в воздухе, словно крошечные феи.       Еë мать стояла у мольберта в испачканной красками кофте, и прядь тëмных волос падала ей на лицо. Она рисовала букет белых роз в простой стеклянной вазе. – Рëхэй, – Сказала еë мать, и голос еë был подобен перезвону колокольчиков в летний день. – Что ты думаешь? Не слишком ли они... простые?       Малышка Арису подползла ближе и с серьëзным видом изучила картину. Розы были прекрасны, но они были... белыми. Она важно кивнула.       Еë мать рассмеялась – красивым, звонким смехом, который наполнил всю квартиру. Она окунула кисть не в белую краску, а в банку с яркой, шокирующей малиновой краской. – Тогда давай дадим им немного жизни, хорошо? Давай сделаем одну из них бунтаркой.       Тонкими, аккуратными мазками она начала закрашивать одну из белых роз в насыщенный, сочный красный цвет. Это был акт чистого, причудливого бунтарства. Это было волшебство. Арису завороженно наблюдала за тем, как на холсте распускается единственная красная роза – смелое цветовое пятно и воплощение индивидуальности среди совершенства. Это был их секрет. Их общий творческий акт.       Это было еë самое счастливое воспоминание. Момент совершенной, безусловной любви и совместного творчества. И это было воспоминание, которое она похоронила, потому что боль от потери источника этого воспоминания, от потери матери была слишком сильной для ребëнка.       Вспомнить о тепле – значит почувствовать последовавшую за ни пустоту.       На глаза навернулись слëзы, но она не дала им пролиться. Слова Миры эхом отозвались в еë душе – честность – но эта честность была похожа на то, как если бы она вызвала свою душу и положила еë на стол перед этими незнакомцами.       Она не хотела делиться этим.       Это было еë.       Это было всë, что осталось от той женщины.       Но ошейник был прохладным на еë шее. Еë частота сердечных сокращений составила 83 удара в минуту – устойчивый тревожный показатель.       Она сделала судорожный вдох, и воздух застрял у неë в горле. – Моя... моя мама, – Начала она тонким и надломленным голосом. – Она была художницей. Однажды она нарисовала белые розы. Она решила, что они слишком обычные. Поэтому... она нарисовала одну красную. Всего одну. Для меня.       Она не стала вдаваться в подробности. Она не могла. Это воспоминание было слишком дорогим, слишком болезненным. Сказать что-то ещë означало бы обесценить его.       На мгновение воцарилась тишина. Другие игроки, даже самые нетерпеливые, казалось, почувствовали, насколько хрупок этот момент. Затем раздался звонкий, примирительный звон. – Правда завершена.       Арису откинулась на спинку кресла, чувствуя себя так, словно только что пробежала марафон. Каждая мышца дрожала от напряжения, вызванного этим признанием. Еë пульс постепенно приходил в норму: 80... 78... 72.       Нираги хмыкнул, и в его глазах промелькнуло что-то, что не было раздражением. Чишия ничего не сказал, но его молчание было другим, менее аналитическим, более... наблюдающим, как будто ему только что дали решающий фрагмет головоломки, о существовании которой он даже не подозревал.       Колесо снова начало вращаться – жестокая, красочная карусель судьбы. На этот раз оно остановилось на беспокойном молодом человеке.       Действие. – Ваше задание – признаться в том, что вы внезапно влюбились в какого-то из присутствующих.       Лицо молодого человека стало пунцовым. Он запнулся, обвëл всех взглядом и остановился на Арису, которая наблюдала за происходящим со стороны, приподняв бровь и загадочно улыбаясь. – Я... я думаю, что она... очень красивая, – Выпалил он, указывая на неë дрожащим пальцем.       Арису медленно моргнула, не высказывая никакого интереса.       Нираги затрещал. – Вот пиздец! Ха-ха-ха!!       Чишия приподнял бровь. – Гормональный подросток. – Действие завершено.       Во время его пульс подскочил до 105 ударов в минуту, но теперь он начал снижаться на волне облегчения и жгучего стыда.       Игра продолжалась. Колесо было капризным богом. Оно остановилось на нервной женщине.       Правда. – В чëм заключается ваша самая большая профессиональная неудача?       Она не выдержала и призналась в простой бухгалтерской ошибке, из-за которой еë компания потеряла клиента, заплатившего несколько миллионов йен, и еë публично уволили. Еë пульс подскочил до 108, на экране замигало жëлтым, но звон спас еë.       Мускулистый мужчина получил Действие: спеть национальный гимн во весь голос.              Он так и сделал, громко и фальшиво, с багровым от унижения и ярости лицом и ровным, гневным пульсом 95 в минуту.       Это было очень неловко.       Затем колесо замедлило ход.       Клик. Клик. Клик.       Оно остановилось на Нираги.       На его лице медленно расплылась коварная улыбка, как будто он надеялся на это, как будто он наслаждался возможностью встретиться с игрой лицом к лицу. – Давай, кусок дерьма, – Пробормотал он себе под нос. – Ваша категория: Правда.       Улыбка исчезла с лица Нираги так же внезапно, как если бы выключили свет. Воздух в зале изменился, стал тяжелее и холоднее.       Игра знала своих игроков.       Появился текст. – Ваше задание – рассказать, когда вы в последний раз плакали и почему.       Всë тело Нираги напряглось. Его пульс, который до этого был стабильным и составлял 90 ударов, резко подскочил, как будто его ударили электрошокером. 95... 98... 100.       Остальные игроки затаили дыхание. Никто не осмеливался заговорить или поторопить его в этот раз. Они чувствовали, как от него волнами исходит опасность, ощутимый жар. Это отличалось от тихой борьбы Арису. Это был обратный отсчëт до взрыва бомбы. – Не такой уж ты и самодовольный, – Пробормотал сильный мужчина, ухмыляясь. – Завали, придурок, – Нираги сидел неподвижно, его костяшки побелели от того, как сильно он сжимал подлокотники кресла, а сухожилия выпирали, как провода.       Он смотрел прямо перед собой, но не видел ни комнаты, ни бархата, ни люстры. Он был где-то в другом месте. Где-то в темноте, сырости и под звуки недоброго смеха.       Он терял время.       Собственное сердце Арису сочувственно забилось, отчаянно стучась о рëбра. Она видела, как у него на челюсти заиграла мышца – тик, вызванный чистой, неподдельной яростью и стыдом.       Для такого человека, как Нираги, вся личность которого была построена на хаосе и агрессии, быть вынужденным признаться в своих слезах и бессилии – это форма психологического уничтожения.       104. Число было красным и мигало, предупреждая об опасности. – Нираги, – Сказала Арису низким, но резким голосом, пытаясь пробиться сквозь шум, который, как она знала, стоял у него в голове.       Он не ответил. Он был потерян в воспоминании. 105. – Нираги! – Снова попыталась она, на этот раз громче, даже не задумываясь, как звала бы лунатика, идущего к обрыву.       Это вызвало реакцию. Он бросил на неë дикий и рассеянный взгляд, словно увидел перед собой призрака, а не девушку рядом с собой. 106.       В голове у каждого начался десятисекундный обратный отсчëт. Они были на полпути к взрыву. – Сосредоточься, – Скомандовала она, и еë голос стал твëрдым, как якорь, которого ему так явно не хватало. Она слегка наклонилась вперëд и встретилась с ним взглядом, не давая ему отвести глаза. – Или ты умрëшь. Прямо здесь. Ты понимаешь? – Она вложила в эти слова всю свою волю. – Ты хочешь умереть здесь, пока мы с Чишией уходим из этой грëбаной школы? Так вот чем закончится твоя история?       Это были жесткие, беспощадные слова. Но это был единственный язык, который он понимал. Дело было в комфорте; а о выживании. Дело было в гордости.       Число на экране замигало. 106... 105. Еë слова стали для неë спасательным кругом, и он изо всех сил старался вернуться к ним.       Он сделал рваный, прерывистый вдох, и этот звук резко прозвучал в тишине комнаты. Воспоминание всплывало в памяти, пробираясь вверх, и он боролся всеми силами, но проигрывал. Он должен был дать что-то этому миру. Он должен был очистить его. – Старшая школа, – Выпалил он. Слова вырвались из него грубо и бесцеремонно. Он ни на кого не смотрел. Он говорил полу. – Они... целая группа. Они повалили меня. В раздевалке. После тренировки, – Его голос звучал хриплым шëпотом, в нëм не было привычной напускной храбрости. Это был просто оголëнный нерв. – Срезали мои волосы. Полностью. Ржавыми ножницами. Смеялись. Называли меня... всякими словами, – Он с трудом сглотнул. – Это был последний раз.       Это признание повисло в воздухе, уродливое, маленькое и сокрушительное. Не было ни грандиозной трагедии, ни глубокой утраты близкого человека. Просто мелочная, сильная, обыденная жестокость подростков сломала что-то фундаментальное и породила опасного, неуравновешенного человека, который сейчас сидит здесь.       Арису не могла в это поверить: над опасным бубновым игроком – Нираги – издевались. Осознание этого поразило еë с силой физического удара. С другой стороны, это объясняло, почему он стал таким. Буллеры были жестоки, но шрамы, которые они оставляли, могли превратить их жертв в нечто гораздо худшее. Вся его личность была крепостью, построенной вокруг того униженного, плачущего мальчика в раздевалке.       Боже, она всегда ненавидела буллеров. 107.       Начался десятисекундный обратный отсчёт. Пять... четыре... – Правда завершена.       Этот звон был самым нежным и прекрасным звуком, который Арису когда-либо слышала.       Пульс Нираги не упал. Он просто... перестал расти. На ужасающую секунду он застыл на 107 – памятник его позору – а затем начал медленно и упрямо снижаться.       Он откинулся на спинку кресла, и его лицо снова стало бесстрастным, как чистый лист бумаги, но буря в его глазах ещё не утихла.       Он выглядел измотанным.       Никто не произнëс ни слова.       Колесо снова начало вращаться, и его яркие цвета стали насмешкой над тьмой, которую оно только что обнажило.       Прошло меньше получаса, а Пятëрка Червей уже доказывала, что точно знает, как заставить их истекать кровью, как найти болячки в их броне и засыпать их солью. И это они только начали.       Напряжение спало, когда Нираги пригрозил: – Если кто-то из вас двоих упомянет об этом хоть кому-то, если мы выберемся отсюда живыми, я проломлю вам бошку. – Не нужно угрожать, идиот, – Арису закатила глаза. На еë губах появилась лëгкая улыбка. Она посмотрела на Чишию. – Твоя история слишком жалкая, чтобы я о ней помнил, – Монотонно произнëс парень пониже. – ЧЬЯ ИСТОРИЯ ЖАЛКАЯ, ТЫ ПРИДУРОК?!       Эти двое были как кошка с собакой, и Арису гадала, кем была она сама.