Часть 3

Эн проснулся от того, что мир медленно проплывал у него перед глазами. Голова раскалывалась, во рту был вкус старой тряпки и виски. Он лежал на незнакомом диване, укрытый мягким, пахнущим кондиционером пледом. Первая мысль была панической, острой: Господи, я что, переспал с кем-то? Он резко сел, и комната заплыла волной. Он был в чужих, мягких спортивных штанах и футболке. Его собственная, пропахшая дымом и алкоголем одежда исчезла. Стыд накатил с новой силой, горькой и тошнотворной. В этот момент из крохотной кухни вышла девушка. Очень маленькая, почти хрупкая, с короткими фиолетовыми волосами и такими же яркими, как сирень, глазами. В ее руках дымилась кружка. — О, жив, — произнесла она спокойным, немного скрипучим голосом, который действительно звучал старше ее внешности. — Я уже думала, ты в кому впал. Эн сглотнул, пытаясь прочистить горло. — Я... кто вы? Где я? — Узи, — просто представилась она, ставя перед ним кружку с крепким черным чаем. — А ты — полутораметровый грузчик, которого я вчера вечером откопала возле клуба «Ангар». Ты благополучно отрубился, едва я спросила, жив ли ты вообще. Тащить тебя было, скажу я тебе, весело. Как мешок с мокрым цементом. Он уставился на нее, не в силах поверить. — Вы... вы меня притащили? Сюда? Сама? — Ну да, — Узи пожала плечами, садясь в кресло напротив и поджимая под себя ноги. Она была настолько мала, что казалась ребенком, забравшимся в папино кресло. — Альтернатива была оставить тебя там, чтобы ты либо задохнулся в собственной блевотине, либо тебя обчистили до нитки. Мне первый вариант показался негуманным. Он молча смотрел на чай, потом на свои чужие штаны. Мысль о том, что эта миниатюрная девушка волокла его бесчувственное тело, раздевала и мыла... от этого становилось и неловко, и дико странно. — Моя одежда... — пробормотал он. — В стиралке. Пахли, как бомж в запое. Не благодари. — Вы... вы меня... мы... — он не мог выговорить этот дурацкий вопрос. Узи посмотрела на него с легким недоумением, а потом ее лицо озарилось пониманием, и она фыркнула коротким, сухим смешком. — О, нет-нет-нет, парень, расслабься. Никакого секса не было. Ты был в отключке, как лампа на подстанции. Я тебя просто отмыла от грязи и выпивки. У меня младший брат был, я с пьяными исторгающими организмами на ты. Он почувствовал, как жар стыда отступает, сменяясь глупым облегчением. Но тут же вернулось воспоминание о вчерашнем вечере. Ссора. Слова Ви. Публичное унижение. — Спасибо, — хрипло сказал он, глядя в кружку. — Я... не знаю, что бы со мной было. — Наверное, ничего хорошего, — констатировала Узи. — Ты, я смотрю, не из тех, кто умеет в алкоголь и драки. Что случилось-то? Девушка бросила? Эн горько усмехнулся. — Хуже. Сестра. Узи подняла бровь, но не стала допытываться. — Ну, семейные разборки — это святое. Чай пей, он трезворит. Потом свою одежду заберешь и свободен. Только, будь добр, больше не валяйся у меня на пути. Таскать тебя — та еще тренировка. Он смотрел на нее, на эту странную, практичную и абсолютно несуетливую девушку, которая спасла его из самой гущи его личного ада, не прося ничего взамен. Впервые за долгое время в его душе что-то болезненно дрогнуло. Это не было похоже на удушающую опеку Джей или на разрушительную «заботу» Ви. Это было... просто. По-человечески. Он взял кружку и сделал глоток. Горячий чай обжег горло, но принес странное успокоение. — Эн, — представился он наконец. Узи кивнула, как будто так и должно было быть. — Приятно познакомиться, Эн. Теперь допивай и вали. Мне на работу через час. Эн допивал чай, чувствуя, как таблетка потихоньку прогоняет адскую пульсацию в висках. Мир начал обретать более четкие контуры, хотя легкая тошнота и стыд все еще висели в нем тяжелым грузом. Он сидел, уставившись в пустую кружку, когда раздался резкий стук в дверь. Узи, не проявляя ни удивления, ни беспокойства, подошла и открыла. На пороге стоял парень.Невысокий, поджарый, в спортивной куртке и с кепкой, надвинутой козырьком назад. Его ярко-зеленые глаза сразу же, как радары, засекли Эна, сгорбленного на диване. — Тэд, привет, — спокойно сказала Узи. Но Тэд уже не слушал.Он вошел внутрь, захлопнув дверь, и его взгляд, острый и подозрительный, буравил Эна. — Это что за хуйня? — его голос был резким, без всяких прелюдий. — Узи, мы два года вместе, а ты мне уже изменяешь? Серьёзно? Узи вздохнула с таким видом, будто это была сотая подобная сцена за неделю. —Тэд, блин, посмотри на него, — она мотнула головой в сторону Эна. — Во-первых, он вчера чуть не помер в переулке, я его откачала. Во-вторых, он дылда метр девяносто, он меня или порвет, если что, или засмущается и сдохнет от стыда. Какая нахуй измена? Где логика? Тэд, не отводя взгляда от Эна, медленно обвел взглядом комнату, как бы ища улики. Его взгляд задержался на мокрой футболке и штанах Эна, сушившихся на батарее. — И что, он тут ночевал? — спросил он, и в его голосе зазвучала уже не столько ревность, сколько недоверчивое раздражение. — А куда его было девать? В помойный бак запихнуть? — парировала Узи. — Да он был в отключке, как пень. Я его чуть ли не с мылом отскабливала. Романтика, блядь, просто закачаешься. Тэд, наконец, перевел взгляд на нее, и его напряженные плечи слегка опустились. Он тяжело вздохнул. — Ладно... хуй знает. — Он потёр переносицу. — Просто... звонишь — не берёшь. Я волновался. — Телефон был на зарядке, а я тут с «тяжелой ношей» возилась, — Узи показала пальцем на Эна, который чувствовал себя в этой перепалке абсолютно лишним и неловким предметом мебели. Тэд наконец повернулся к Эну. Его взгляд был уже не таким враждебным, но все еще оценивающим. —Ну, и кто такой, дылда? — спросил он прямо. — И как умудрился так врезаться, что моя Узи тебя, как котенка, к себе забрала? Эн почувствовал, как горит лицо. Он откашлялся. —Эн. Я... — он искал слова, не зная, что сказать. Правда о сестрах и клубе казалась слишком дурацкой и сложной. — Не повезло. Выпил лишнего. Ваша... Узи помогла. Я очень благодарен. — Вижу, — Тэд усмехнулся, но беззлобно. — Ну, раз уж Узи тебя отмыла и приютила, считай, повезло. Она у меня добрая, дохуя добрая, иногда. — Он бросил на девушку взгляд, в котором смешались упрек и обожание. — Только давай без этого «дохуя» в следующий раз, а? — Узи подошла к Тэду и легонько ткнула его в бок. — Таскать вас, мужиков, мне скоро спинку сорвёт к черту. Тэд обнял ее за плечи, и на его лице наконец появилась нормальная, расслабленная улыбка. —Ладно, ладно. Пойдем, завтракать будем. Твой реабилитированный гигант как, присоединится? Эн поспешно поднялся, едва не задев головой абажур. —Нет-нет, я уже... я пойду. Одежду... я потом как-нибудь? — Да забей, — махнула рукой Узи. — Отстиралась, вон, висит. На, — она протянула ему аккуратно сложенную стопку его вещей. Эн взял одежду, чувствуя себя невероятно неловко и обязанным. —Спасибо еще раз. Очень. — Не за что, — Узи проводила его к двери. — Только, ради бога, больше не валяйся в переулках. Не у всех найдется свой Тэд, чтобы ревновать к бомжам. Тэд фыркнул, но уже беззлобно. —Слушай ее, дылда. Береги себя. Эн кивнул и вышел в подъезд, оставив за дверью эту странную, но какую-то очень прочную и настоящую пару. На душе было странно. Пусто, но уже не так безнадежно, как вчера. Было чувство, что он ненадолго заглянул в чужую, но гораздо более здоровую жизнь. И ему вдруг дико захотелось найти что-то подобное для себя. Эн медленно поднимался по знакомой, стерильно чистой лестнице. Каждый шаг отдавался тяжестью в висках и комом в горле. Он представлял в голове возможные сценарии. Она проигнорит. Она устроит скандал. Она холодно спросит, где он был. Мысль о том, что она могла волноваться, казалась абсурдной. Джей не волновалась. Она контролировала. Дверь в квартиру была приоткрыта. Это его насторожило. Сердце заколотилось с иррациональной надеждой — а что, если что-то случилось? Что если она...? Он вошел. Воздух был неподвижным и прохладным. И он увидел ее. Она стояла у панорамного окна, спиной к нему, застывшая, как статуя. В своей безупречной черной юбке и пиджаке, с идеально гладкими серебристыми хвостами. Казалось, она не дышала. Весь ее вид кричал о ледяном, неприступном спокойствии. И эта картина была такой знакомой, такой ожидаемой, что Эн почувствовал странное облегчение. Ничего не случилось. Все как всегда. Он не стал ничего говорить. Просто прошел в свою комнату и начал молча складывать вещи в спортивную сумку. Документы, ноутбук, несколько книг, немного одежды. Деньги он копил тайком, и приличная сумма уже лежала на его карте. Он действовал быстро, механически, стараясь не думать, не чувствовать. Закрыв дверь своей комнаты с тихим щелчком, он направился к выходу. Он положил ключи от квартиры на консоль в прихожей. Маленькая связка, которая всегда была символом его принадлежности к этому месту, к ней. И в этот момент он услышал сзади сдавленный, почти неслышный звук. Он обернулся. Джей стояла к нему лицом. И он увидел то, чего не видел много лет. Ее глаза, всегда холодные и ясные, были красными, опухшими. По идеально нанесенному макияжу оставались размытые следы. Она смотрела на него не с гневом, не с презрением. Ее взгляд был полем боя, где ярость проиграла отчаянной, животной боли. Она молчала, сжимая и разжимая пальцы, и в этом молчании было кричащее «прости», которое она не могла выговорить. Эн замер, сумка в его руке вдруг показалась неподъемной. Он кивнул, больше самому себе, развернулся и потянулся к ручке двери. И тогда она сорвалась. Он не видел, как она двинулась, только почувствовал, как сзади его охватили руки. Не жесткие, не сковывающие, а цепкие, отчаянные. Она прижалась лицом к его спине, между лопаток, и все ее тело содрогнулось от беззвучных, давящихся рыданий. Он почувствовал, как ее слезы просачиваются сквозь ткань его куртки. Он застыл, не в силах пошевелиться. Это объятие было сильнее любого крика, страшнее любой драки. Его высокая, стройная, всегда такая незыблемая сестра, которая была ему матерью, тюремщиком и божеством, сейчас висела на нем, как беспомощный ребенок, разбитая вдребезги. — Не... уходи... — ее голос прорвался сквозь рыдания, хриплый, разбитый, неузнаваемый. — Просто... не уходи. Пожалуйста. Он стоял, глядя в матовую поверхность двери, чувствуя, как по его собственным щекам медленно и горячо ползут слезы. Он не отвечал. Не обнимал ее в ответ. Просто позволил ей держаться, позволил этому наконец прорваться наружу всей той боли, которую они копили годами, тому одиночеству, которое скрывали под масками силы и контроля. В тишине квартиры, пахнущей дорогим кофе и слезами, рушилась стена, которую они строили так долго. И непонятно было, что страшнее остаться, или все-таки попытаться уйти. Эн стоял, вмурованный в пол ее отчаянными объятиями. Слезы текли по его лицу беззвучно, оставляя соленые дорожки на губах. Он слышал, как срывается ее дыхание, чувствовал, как дрожат ее руки. Эта железная Джей, его несгибаемая сестра, рассыпалась в прах у него на спине. — Ты же сказала... — его голос прозвучал хрипло и глухо, — что я тебе не брат. Ее объятие стало еще сильнее, почти болезненным. — Я... врала... — выдохнула она, уткнувшись лицом в его куртку. — Я всегда вру, когда мне хуево. Ты же знаешь. — Знаю, — прошептал он. — Поэтому и ухожу. Потому что с тобой всегда хуево. И с Ви хуево. И я с этим не справляюсь. Она резко дернула его за плечо, заставив повернуться к себе. Ее лицо было искажено гримасой боли и гнева, слезы размыли тушь, создавая эффект трагического театрального грима. — А я справляюсь?! — крикнула она, и ее голос сорвался на визг. — Я одна тащила эту ебучую семью с тех пор, как мне было пять, блять, лет! Пять! Когда другие девочки в куклы играли, я училась готовить тебе гречку, чтобы ты не сдох с голоду! А потом и за Ви пришлось отвечать, потому что наши уебаны-родители просто свалили! — Я не просил меня тащить! — парировал он, впервые за долгое время глядя ей прямо в глаза, в эту бездну отчаяния. — Может, лучше бы и правда в приют! Может, там было бы проще, чем жить с тобой! С твоим вечным контролем, с твоим «я-все-знаю-лучше»! Ты не сестра, ты — тюремный надзиратель! Она отшатнулась, как от пощечины. Боль в ее глазах сменилась ледяной яростью. — Да? А кто платил за твое ебучее искусство? За твои курсы? За эту самую квартиру, в которой ты мог сидеть и рисовать своих собак, пока я пахала как лошадь в этой ебаной корпорации? Я продала свою жизнь, чтобы у тебя была твоя! А ты теперь говоришь, что в приюте было бы лучше? — Может, и лучше! — заорал он, теряя остатки самообладания. — Потому что там бы меня не ломали через колено! Там бы от меня не жали идеального солдата! Ты видела меня вообще? Видела, что я хочу? Или тебе было проще сделать из меня свою куклу? — Я пыталась тебя защитить! От этого дерьмового мира! От тебя самого! — она ткнула пальцем ему в грудь. — Ты думаешь, я не видела, как ты смотришь на этих мудаков, которые предлагают тебе наркоту? Как ты трясесь от страха, когда надо за себя постоять? Ты — слабый, Эн! А в этом мире слабых сжирают! Я пыталась сделать тебя сильным! — Сделала! — его смех прозвучал горько и неуместно. — Посмотри на меня! Я сильный, да! Я могу напиться в стельку и подраться в баре! Я могу уйти от тебя! Поздравляю, сестренка, твой проект удался! Ты вырастила такого же ебаната, как и все вокруг! Джей замерла, ее грудь тяжело вздымалась. Глаза, еще минуту назад полные слез, теперь смотрели на него с пугающей пустотой. — Так иди, — прошипела она. — Иди к своей алкоголичке-сестре. Или к той лилипшке, что подобрала тебя в переулке. Посмотрим, как долго ты продержишься без меня. Ты сломаешься через неделю. Ты вернешься. Ползать. Эн посмотрел на нее — на эту величественную, сломанную женщину, которая до последнего пыталась сохранить контроль. Он поднял с пола свою сумку. — Знаешь что, Джей? Может, я и сломаюсь. Может, мне будет пиздец как тяжело. Но я хотя бы попробую. А ты... ты так и останешься тут одна. Со своими деньгами, своей карьерой и своей ебучей гордостью. Удачи тебе. Он развернулся и на этот раз действительно вышел за дверь. Он не хлопнул ею, просто мягко закрыл, оставив ее стоять посреди идеально чистой, мертвой квартиры. Джей не двигалась, слушая, как затихают его шаги в подъезде. Затем ее ноги подкосились, и она медленно сползла на холодный паркет, обхватив голову руками. Громких рыданий не было. Только тихие, надрывные всхлипы, которые душили ее горло. А Эн шел по улице, сжимая ручку сумки до побеления костяшек. Он не знал, куда идет. Но он знал, что обратной дороги нет. Впервые в жизни он был по-настоящему один. И этот ужас был одновременно и невыносимым, и освобождающим. Война не закончилась. Она просто перешла в новую, тихую и безжалостную фазу.