Глава 9

      Его смокинг с треском разошёлся по телу, вонзаясь стежками в деформирующиеся мышцы. Кости будто зажарили, обливая скелет жидкой агонией, протекавшей внутри него. Болел каждый хрящ. И кровь, даже та словно вспенилась, пузырилась под кожей, восполняя часы, проведенные вне привычной оболочки.              Оказаться низкорослым — по лекалам Малфоя — брюнетом было тем ещё ублюдским испытанием. И если каждый раз ему казалось, что ниже падать некуда, то Грейнджер без труда находила для него очередную лазейку, как опозорить его.              Десять баллов, сука. Можешь не останавливаться.              Драко никогда раньше не баловался Оборотным. При всех своих умственных способностях, безграничных возможностях и тяге к беспорядкам и саморазрушению, он ни разу не прибегал к этой дряни. Потому что не было повода толкать в глотку дурнопахнущую кашицу. На вкус та была, как моча и экскременты Фестрала. Не то чтобы Малфой был осведомлен о таких особенностях.              Малфой был готов согласиться на вечность, сопровождаемую варевом, что порционно выдавалось министерскими уебками. Но вливать в себя херь, из-за которой сворачивались внутренности, болтаясь на мясистых нитях, как ебаная гирлянда, — было уже слишком.              Он выталкивал из себя сгустки зелья, успевшие смешаться в желудке с шампанским. Руки крепко обхватывали белоснежный кафель, впечатывая пальцы до замедления циркуляции. Трясущимися руками Малфой выкручивал вентиль до максимума, чтобы смыть весь позор не только с раковины, но и заглушить собственный утробный вой.              Со звукоизоляцией всё было слишком дерьмово, иначе он бы не варился в собственном стыде, отскакивающим от стен.              Передозировка зельями дала о себе знать. Организм сбоил — наконец-то подхватив мотив разъебанной психики, — и теперь потрошил внутренности, как херова Сектумсепра, некогда превратившая тело Драко в решето по мановению избранной руки.              Сучка неплохо постаралась, вымолив у Мерлина заветное желание, как и предупреждала. Осталось только задуть свечи — желательно на могильной плите Малфоя, чтобы добавить празднеству подходящий антураж.              Потому что иначе Драко не мог объяснить, какого чёрта Грейнджер вполне стойко претерпевала изменения, возвращавшими в мир её миниатюрное тело и костлявые конечности.              Только попросив взаймы у великого волшебника.              Малфой согнулся пополам, немеющими пальцами дотронувшись до бабочки. Кусок ткани душил его весь вечер, впиваясь краями в инородную, распухшую шею. Он впился подушечками в узел и рванул его на себя, продолжая сплёвывать горечь.              Блядский цирк был закончен, и теперь можно было не волноваться о гриме. Наконец-то Драко мог показать своё истинное нутро, не заботясь о том, как выглядят эмоции на лице, больше напоминавшие искореженную гримасу.              Он выхаркнул и сцедил вязкую слюну, окончательно замарав раковину. Плевать. Теперь в ванной для гостей никогда и никто не бывает. Может, чья-то неупокоенная душа, но на это Малфою вдвойне поебать.              Драко и сейчас бы прошёл мимо западного крыла, открещиваясь от воспоминаний, что зеркально отражались на его запястье в дань отданным обещаниям, но он не мог пустить Грейнджер в свою спальню. Или в любимую бордовую гостиную. Куда угодно, где Малфою хотя бы отдалённо было спокойно.              Он бы не пережил очередную ночь в объятиях душистой розы, заполонявшей его естество вьющимися и извивающимися шипами, жалившими остротой и ассоциативными эмоциями. Ведьмы было слишком много, а её акцентов — тем более. От них точно никуда не спрячешься, это Драко уже выяснил. И не раз.              Опустившись под ледяную струю, блондин обмочил ею лицо. Он простоял так несколько минут, срастаясь воедино с шумом воды. Было приятно ощутить долгожданную тишину в голове. Без разрывающих черепную коробку мыслей, что напильником проходились по извилинам. И рубили, рубили, рубили, пока не становилось чересчур тошно.              А всё, что заботило Малфоя сейчас, заключалось в физиологическом недомогании. Но это пустяк. Безопасный остаточный эффект, который рано или поздно рассеется, как рассосались компоненты зелья, вернув Малфою родной облик.              Выпутавшись из-под напора, Драко смахнул ладонью лишнюю влагу. Резко выпутал пуговицы из петель, сбросив с себя рубашку, оценивая внешний вид в отражении зеркала.              Призма откровенно утаивала все недочёты в тени. Ванная комната была заполнена полумраком, благодаря тому, что Малфой был лишён магии и не мог зажечь каждую свечу. Только парочку — и те наполнил огнём с помощью магловской зажигалки. Очередное насмехательство над традициями, так почитавшимися предками.              Мокрые пряди волос свисали по лбу, чуть прикрывая волчий взгляд. Голодный взор, нуждавшийся в том, в чём его хозяин боялся себе признаться. То, что он прятал по закоулкам сознания, искренне нуждаясь в окклюменции, но продолжая упорно тренировать разум и справляться с вытравлением нужды собственноручно.              Влажные губы его были искривлены в ухмылке, напоминавшей злостный оскал. Вымученный, но от того не менее искренний. Впервые не извращённый сокрытием истинных чувств. Наедине с собой Малфой мог не прикрываться масками; не бояться, что его уличат в подмене эмоций.              И пусть лицо его выглядело уставшим, мертвецки-бледным с покрасневшими глазами и посиневшими полумесяцами под нижними веками, но оно было самым правдивым, что Драко видел за последнее время.              Никаких подтасовок во благо.              Малфой нашарил оставленный возле раковины пиджак, желая заштриховать скалящийся профиль клубами дыма. Отыскал нужный карман, вытащив из него заначку. С сигаретами в последнее время было туго: Тинки выдавала их строго под счёт, жалуясь на то, что запасы Драко заканчивались, а эльфы не могли свободно перемещаться по магловским магазинам. В чём-то она была права, но не то чтобы это умаляло привычку блондина.              А вот Грейнджер могла бы помочь.              Да, могла выдать ему свои дешёвые папиросы с отвратно-яблочным вкусом. Уж лучше тогда бросить насовсем, позабыв о приятно-пагубной привычке.              Крутанув колёсико зажигания, Драко ощутил, как вспышка пламени наполнила фильтр черничной сластью. Ни с чем не спутанное удовольствие примкнуло к языку, чуть холодя вкусовые рецепторы добавленным в табак ментолом. Облизнув губы, Малфой ещё раз улыбнулся самому себе, показав ровный ряд зубов.              Такими только вгрызаться и жрать. Насыщаться и чувствовать, как пульсирует вена под прикусом, пока глотка распаляется на визг.              Мрачные, одиночные мысли вновь начинали душить, из-за чего кровь приливала совсем к другому органу. Драко был слишком уставшим, чтобы предаваться неудобному образу в своей голове, и, благо, сегодняшний день не оставил никаких предпосылок, чтобы наполнять иллюзию памятными деталями.              Размазав крупные брызги на стекле, чтобы больше не лицезреть чересчур довольную физиономию, Малфой направился к двери.              Ведьма должна была исчезнуть из Мэнора, как всякая пугливая шваль, более не посягавшая на личные границы Драко. Он знал, что Грейнджер избегала его — в привычном понимании. В тех масштабах, что они сами устроили за их недолгое сотрудничество, и что похоронил Малфой своим сложным характером. Несложно было догадаться, какие реакции он будет вызывать у горделивой стервы. Ненависть, отторжение — и дальше по списку, который его не волновал.              Или Малфой просто хотел, чтобы его психологический потрет, выстраиваемый в мозговитой голове Грейнджер, не беспокоил его. Мужчина противился почти через силу, иногда забывая, что врожденный дар испарился вместе с магией и больше не мог его защитить, а пробоины из хлынувших эмоций всё-таки выбивали щели в его стоической броне.              Но стоило Драко покинуть нейтральную территорию и вторгнуться в поистине запретную, как всё высокомерие вдруг исчезло. Оставило звереныша болтаться на цепи, вглядываясь в хрупкую спину.              Грейнджер не заметила его и не услышала, как он вошёл в гостиную. Она стояла лицом к окну, наколдовывая что-то волшебной палочкой, бурча под нос бытовое заклинание. Видимо, пыталась сшить мерзкое платье заново, чтобы оно не пускалось к низу чрезмерным вырезом.              Он тайно благодарил ведьму за то, что на вечере Брокльхерста фасон струился не по её бедрам, а огибал чужую грудь и спину. Для его демонов абсолютно непримечательные акценты, ведь требовали они исключительно полу-маглу, протестуя всё громче, всё отчаяннее.              Малфой затянулся глубже, осязая, как дым спускается по глотке, горча, а не смазывая стенки сладостью. Ниже и ниже. Обволакивая лёгкие, почти спасая от желания окликнуть её.              Взглянуть наконец-то свысока, потому что Драко нуждался в этом, искренне истосковавшись. Он чувствовал себя больным фетишистом, никак не унимавшимся весь аукцион из-за того, что Грейнджер была с ним на равных. Смотрела пусть и украдкой, но прямо — не хлопая блядски длинными ресницами, глядя исподлобья.              Блядь.              Её чёртова привычка всегда приравнивалась к почти что искусству. Сродни исписанным подлинникам, что по сравнению с ней были не бо́льшим, чем простой репродукцией. Потому что её глаза — единственное, что Драко мог оценить по достоинству. Засасывающая бездна, не отпускавшая барахтающегося Малфоя, мечтавшего наконец-то выплыть наружу.              — А я думал прилежные девочки не остаются на ночь, — он оказался к Грейнджер ближе, чем она на это рассчитывала. Чем на это рассчитывал он сам, не понимая, как поднёсся к ведьме, стачивая язык в молитве откреститься от неё.              Но видимо тело его было сильнее, чем дух, обманутый инстинктами.              Резко обернувшись, Грейнджер сгребла со спинки кресла утепленное пальто и прижала его к груди. Прикрывая разрез, ставший откровенным и неуместным. Только для неё. Малфоя почти всё устраивало, учитывая, что фиолетовое тряпье соприкасалось с оливковой кожей, оттеняя каштановые волосы, а не вызывающую черноту на её локонах.              Его даже не смущало, что он вышел к Грейнджер с обнажённым торсом, демонстрируя белесые шрамы, наполнявшие практически всё его тело.              Плевать. Никто не просил её оставаться.              — Что, Тинки не успела подсказать дорогу к выходу? — продолжал подначивать Драко, упиваясь возможностью проследить за её выражением лица со своего законного места.              И взмах ресниц — особенно тех, что были выцветшими — ради них он был готов говорить вечно. Только бы расчерчивать тонкие, аккуратные черты смущенностью. Почти первобытной, учитывая, что ранее Грейнджер не отличалась робостью.              Неужели тоже чуяла неладное, поселившееся между ними?              Может, и запястье её горело пламенем, более не скрытое чарами гламура из-за волшебного браслета.              Ну же, покажи всё, что ты чувствуешь. Хоть намёк мне дай.              — Не могла уйти, не поблагодарив, — честно призналась Грейнджер. Что-то новенькое. Подмешала себе в Оборотное ещё и Веритасерум? Нет, это было бы слишком. — Ты неплохо постарался, разыграв то представление с Лэндоном, — увлекшись, ведьма начала рукоплескать, из-за чего её пальто чуть сползло ниже. Открыв глазам Малфоя вид на выпирающие ключицы, заставляя его зрачки расширяться.              — Служу на благо Магической Англии, — саркастически процедил Малфой, отсалютовав.              Он выдохнул дым прямо в женское лицо, окольцевав и схватив ягодным шлейфов за щёки. Для проверки, чтобы удостовериться, что между ними и вправду не осталось нетронутого льда. Что они еле удерживались на сколах, лавируя между объективной безопасностью и порывом сигануть в неизвестность.              И Грейнджер отчаянно подыграла, даже не сморщившись, как делала прежде всегда. Вдохнула глубоко, шумно, задержав дыхание на несколько секунд. Не стушевалась, вздёргивая подбородок, провоцируя Малфоя выкинуть к чертям грёбаную сигарету и обхватить её челюсть холодными пальцами. Чтобы забыться в контрасте температур и отдаться всецело мимолетному, но пленительному ощущению.              Однако, он помнил о последствиях.              О собственных обещаниях.              Боролся истошно, выдерживая немой взор Грейнджер. И даже ни разу не отвлёкся на шелест ткани, что обезоруживающе опускалась всё ниже и ниже, словно фаланга, вдавливающая спусковой крючок в холодный металл огнестрельного.              — Что-то ещё? — прошелестел его голос, обесточенный и почти кровивший от желания сказать совсем иное. Обещания, Малфой.              Ведьма покачала головой, будто высвобождаясь от гипноза. Хлопнула ресницами в очередной раз, окончательно разорвав зрительный контакт.              — Нет, — солгала ведьма, поправив белёсую прядь, выбившуюся из растрепавшейся причёски. Малфою никогда бы и в голову не пришло, что её привычное гнездо смотрелось куда эффектнее, чем блестевшие волосы с тонной лака.              Их тела находились на безопасном расстоянии, и Драко мог лишь визуализировать и догадываться, насколько обжигающим — или, напротив, холодным, — было тело Грейнджер. О близости трактовал исключительно аромат, привязывавший к себе Малфоя верёвкой.              Он продолжал раскуривать сигарету, нагло впитывая дым в ведьмину кожу. Мешая чуть загорелую плоть с сероватым налётом, надеясь, что ягодный флёр в полной мере перекроет увиденное, что он так жадно впитывал.              Глотал, как дозу, заранее зная, насколько болезненным будет ломка после того, как Грейнджер всё-таки покинет Мэнор.              Обещания, напоминал внутренний сварливый голос.              Как же было бы легче без тебя, отвечал Малфой, обращаясь исключительно к рациональной части себя.              — Доброй ночи.              Женский голос пробился сквозь чернильное марево, вторгся глубже, расщепляя условную границу. Интонации, вымолвленные ртом Грейнджер, играли по своим правилам. Опутывали с головы до пят, цепляясь за самые уязвимые места. Он мог поклясться, что почувствовал, как давние шрамы вновь расходятся до мясистой прослойки. Будто взмахом кинжала располосуют наживую.              Отвечать он ей не стал. Ответить — значит нуждаться в реакции. А он хотел — или пытался себя убедить, — чтобы Грейнджер ушла уже, блядь, наконец.              Удерживая сигарету губами, он отодвинулся в сторону, чтобы освободить ей путь. Малфой и так часто делил с Грейнджер ночь, пусть и с её воображаемой проекцией, чтобы позволять ведьме портить ещё и настоящее.              Драко вытянул руку по направлению двери, подчеркнув своё намерение избавиться от неё. И полу-магле захотелось добавить очков в импровизированном табеле за смекалистость.              Вооружившись моментом, пока Малфой безотрывно пялился в дверь, Грейнджер накинула на себя пальто, скрыв неудачную попытку перекроить свой наряд.              Вспомнив о никчёмном платье, он задал напоследок вопрос, интересовавший его весь вечер:              — Почему ты надела это убожество? — пальнул он в женскую спину, замечая, как комично подпрыгивают кудри при ходьбе.              — Извини? — бросила она через плечо, видимо, посчитав себя слишком гордой, чтобы удостоить Малфоя разговором с глазу на глаз.              Обида в ней крепла — это было очевидно. Наименее очевидно, чем её непритворное желание задержаться в гостиной подольше.              — Платье, — уточнил Драко, выпустив слово вместе с последним кольцом дыма. — Тинки доставила тебе небольшую посылку от меня, — продолжил блондин, чувствуя себя менее уютно, пока говорил с ней о таких простых вещах, нежели когда выходил к ведьме в неглиже. — Я думал, ты поймёшь намёк и посетишь аукцион в том, что лежало на дне коробки, а не в этом несуразном тряпье.              — А разве наши отношения дошли до той стадии, когда ты можешь контролировать мой внешний вид и наряжать меня, как куклу? — она театрально поднесла палец к губам, проведя по тонкой кожице. Сука. — Ах, да, — она щёлкнула подушечками, мрачно усмехнувшись. — Наверное, ты забыл, что нас с тобой ничего не связывает. Ведь мы друг другу никто, Малфой, — она отплатила ему равноценной монетой, вбив медяной гурт в солнечное сплетение Драко.              Она издевалась над ним, разыгрывая херову обиженную сцену. Пыталась зацепиться за его слова своим длинным языком, раскурочивая что-то внутри блондина.              Но он не собирался ни о чём жалеть. Ни об одной брошенной фразе, возможно, и сказанной сгоряча.              Она заслужила.              Каждая заразная дрянь заслуживала, чтобы её вытравливали радикальным способом. Болезненным и малоприятным, ведь только тогда возможно грезить об исцелении.              Малфой с силой вытащил сигарету изо рта, бросив её в пепельницу с алмазными гранями. Демонстративно молчал, испытывая разодранную душонку ведьмы на прочность. Может, сучка решит пойти дальше и вспомнит что-то ещё с той яростной ссоры, практически закончившейся рукоприкладством. С её подачи, естественно.              Но как бы извращённое естество Драко ни требовало продолжения, чтобы ощутить на себе впивающиеся от злости львиные когти, Грейнджер вновь нацепила на себя безличный и уступчивый образ.              Она скрылась из гостиной быстрее, чем Малфой успел в последний раз проводить её взглядом. Только громкий хлопок подтвердил, что Драко остался в одиночестве.              Долгожданном, не правда ли?              Он обессиленно рухнул на диван, впечатавшись лбом в нагроможденные друг на друга подушки. Даже пошевелиться не мог, настолько усталость заполнила каждую мышцу, залив внутренности снедающим свинцом.              Последствия Оборотного вкупе с бессонницей, приправленные вездесущей Грейнджер, отъявленно ебавшей мозги Малфоя, затягивали петлю на его шее. И всё это сопровождалось перманентным страхом, что их план по сближению с Брокльхерстом не возымеет должного эффекта. Что рано или поздно их раскроют и расчленят, как и других жертв.              Драко не был уверен, что именно Лэндон стоял за убийствами, как и не доверял версии, касающейся Пожирателей, несмотря на найденные в архивах Люциуса возможные доказательства причастности соратников его отца. Всё было настолько запутанно и сложно, что Малфою не хотелось вникать глубже, чтобы не быть таким дёрганным и нервным, как Грейнджер.              А ей было нелегко.              Он видел, как с каждым днём уверенность в собственных действиях покидает её. Как вся её целеустремленность медленно испаряется, а ведьма всё сильнее наполняется смятением и искренним неверием, что убийца сможет попасться под надзор Министерства Магии.              Так бывает, когда все вокруг твердят об обратном, перекидывая косвенную вину на тех, о ком даже и не стал бы задумываться, потому что звучало парадоксально и аномально по своей сути.              Но, может, в этом и была вся суть?              В том, что религиозный фанатик, каким-то образом сумевший проникнуть сквозь магическую завесу, и вправду убивал на пару с неким Зверем, о котором твердила подружка Аннабель Хиггинс.              Это было сложно представить, но после той адовой мясорубки, что настигала Драко почти каждую ночь, он бы ничему не удивился.              И противоречивому союзу маглов и волшебников — тем более.              Жаль, что к его мнению вряд ли кто-то прислушается, ведь он всего лишь мелкий мошенник.                                   

***

      

                    Тихое стрекотание наручных часов синхронизировалось с крутившимися в мозгу шестерёнками, пока минутная стрелка совершала очередной оборот внутри выпуклого стекла. Правой рукой Грейнджер подпирала щёку, выслушивая рапорт от главы агентурной группы.              И сведения были, мягко говоря, неутешительными.              — Мои бойцы проверили местность на выданных вами координатах, — Гермиона смотрела на крепко сложенного мужчину, покрытого уродливой фиолетовой мантией, пока он изъяснялся монотонным голосом. — Они ничего не нашли.              — Что значит «ничего»? — смутившись, спросила Гермиона, отняв запястье от лица.              — В прямом смысле. Вы отправили нас в пустырь, — слегка замявшись, ответил мужчина. Кажется, его звали Бранвелл, но его имя, как и личность, лишённая аврорского чина, не волновали девушку совершенно. — Территория находится на отшибе леса. И ничего, кроме разграбленного ветхого дома, от которого остались сгнившие доски, там нет.                     Она быстро пролистала блокнот — кладезь всей необходимой информации, — чтобы найти тезисные факты. Координаты полностью совпадали с тем, что протянул ей Бранвелл — или как его там, — прилагая документы к своему спичу.              — Никакой упомянутой лаборатории, — продолжил мужчина, щелкнув пальцами, покрытыми кожаными перчатками.              Его помощник разложил перед Гермионой колдо, на которых они зафиксировали местность. И вправду — ничего, кроме бескрайней глуши, окружённой озером; полуразрушенного дома и такого же разваливавшегося по дощечкам моста, видневшегося вдалеке.              Скудно.              Очень скудно.              Гермиона продолжала полагаться на свою светлую наивность. Та, жадничая, надеялась получить от разведывательной группы как можно больше зацепок, чтобы продолжать копать под потенциальных подозреваемых. Конкретно под одного — известного Пожирателя, — в чью пропажу Грейнджер до сих пор не верила.              Не просто так Люциус распалялся о таинственной лаборатории, промышлявшей жуткими экспериментами, и Долохове в одних и тех же записях.              И пусть многие сведения указывали на волка, притаившегося среди овец и проповедовавшего о новом мире, так подозрительно похожем в своей идеологии с обещаниями мёртвого лидера головорезов-магов, Гермиона не могла отступить от чутья.              Обыкновенный магл, каким являлся Лэндон, пусть и был неплохим оратором, но он не мог совершать безумства без помощи волшебства. Ритуалистика, связанная с тёмной магией, была прямым тому доказательством. Верить в то, что Аннабель и Эллисон погибли исключительно по его воле было глупо.              Потому что оставался ещё Зверь.              Ключевая фигура, навещавшая не одну жертву перед смертью. Как минимум, он был связан с Аннабель, Эллисон и Самантой.              И эта тварь вполне могла оказаться неожиданно пропавшим с радаров Пожирателем.              Если бы только агентурная группа не облажалась, наткнувшись на чёртов пустырь.              — Хорошо, — Гермиона понимала, насколько глупо и непрофессионально выглядела в своих попытках зацепиться хотя бы за что-то. — Дом — или что там от него осталось — вы хотя бы осмотрели?              — Конечно, — с нотой снисходительности ответил аврор, потирая точёную челюсть, располосованную не одним глубоким шрамом. — Иначе наша разведка оказалась бы совсем бессмысленной.              Бранвелл ткнул указательным пальцем в спрятанный под грудой колдографий снимок, подцепив и вытащив его для ознакомления.              — В единственной уцелевшей комнате мы обнаружили подвал, — он вновь сунул руку под стопку, по необъяснимой инерции найдя нужное изображение — репродукцию заброшенной обстановки. — И его содержимое вас точно заинтересует.              Аврор комментировал каждое движение небрежностью. Не той, которой отличались служащие, с умом разграничившие субъективное сопереживание и холодный расчёт, с которым велось следствие. А почти что одолжением, словно Грейнджер была не больше, чем одиноко стоявший стул в её скудном кабинете.              Раздражающую ленцу, прошивавшую конечности Бранвелла, хотелось пресечь. Например, гнилым доносом Саммерсету, точно знавшему, к каким рычагам прибегнуть, чтобы научить наёмный скот служить, как полагается.              Но Грейнджер не стукачка. Маниакальная социопатка, не лишённая садистских наклонностей — всё это идеально характеризовало ведьму. Но жаловаться, тем самым втираясь в доверие начальству, было слишком низко.              Как раз таким поведением не гнушались мудаки, вроде Бранвелла и его прихвостней, молчаливо кидавших косые взгляды на ведьму прямо сейчас. Им наверняка хотелось подсидеть её, чтобы занять место поуютнее и безопаснее, чем шнырять по миссиям, рискуя жизнью. Хотя, учитывая их плодотворность и результативность, ничем особым они не рисковали. Никто из них.              И почему-то Гермиона не сомневалась, что те самые шрамы, ничуть не украшавшие Бранвелла, он получил не в честном бою, а в пьяной драке. Только глухой не слышал сплетни, раскрывавшие потенциал забойного пьяницы, видимо, вполне осознававшим, что ничем выдающимся, кроме размахивания кулаками, он не заработает мнимый авторитет.              Факт того, что молодая ведьма занимала перспективную должность, злил долговязого аврора. Она ощущала, как пахнет его тихая ярость. Кисло, как пот, стекавший по его морде. Затхло, как не успевший выветриться перегар. Хреново, в общем.              На выложенных снимках не было никакого подвала. Бранвелл измывался, растягивая любопытство ведьмы, словно жвачку, давно потерявшую вкус. Он тратил время Гермионы — и всего ОМП в целом, — расточительно разбрасываясь минутами.              Грейнджер терпеливо прикусывала язык, дышала по счёту и незаметно стучала подошвой ботинка под столом. Успокаивала себя тем, что осёл перед ней просто не привык к её требованиям. Он не хотел свести ведьму с ума, измучивая тупостью и медлительностью.                     Не хотел ведь?              Определенно хотел.              Будто уловив мрачные мысли девушки, аврор попросил помощника вытащить из папки новую порцию колдо. Гермиона опустила взгляд на изображения, одновременно открыв нетронутый разворот блокнота, чтобы записать все необычные особенности.              Их было немного. Грейнджер уместила в пару предложений описание обстановки под фундаментом, перейдя к более интересным деталям. На бетонных стенах, выкроенных для архивов колдовспышкой, были начерчены странные символы. Мелкие, неаккуратные, будто бы нацарапанные в спешке одеревенелой кистью. Багрово-коричневые линии кольцевались непрерывной нитью, зауживая композицию к центру. Спиралевидные рисунки — не единственное, к чему стоило присмотреться.              Тонкие линии по краям, пересекавшиеся между собой, также собирались в единую картину. Отдаленно напоминавшую тех уродцев-чудовищ, что рисовала Саманта в больной мании.              Только теперь Гермиона понимала, что никаким психическим недугом Пэйн не страдала.              Её систематически сводили с ума, медленно подводя к состоянию бреда, чтобы такие, как Бранвелл, подумали, что девчонка просто сошла с ума в попытках найти опасное приключение.              Только Грейнджер не хотела уподобляться удобной тенденции, в которой жертва сама нарвалась. Спровоцировала. Нарекла на собственную смерть.              Об этом даже думать было тошно.              — Художества — не самое главное, на что стоит обратить внимание, — то ли с издёвкой, то ли искренне сказал Бранвелл. — Выглядят они жутковато, но не так критично, как прямые улики.              Гермиона не успела даже спросить, как громоздкая ладонь опустила перед ней мошну, которую волшебники использовали для хранения улик. Никто так и не прислушался к идее ведьмы отказаться от старинного фарса и перейти на современные герметичные пакеты. Централизованность не всегда была сильной стороной магического мира.              С помощью Акцио ведьма достала из мешка улики. Буркнув Левиоса, она заставила находки парить в воздухе, чтобы не подпортить их первозданный вид, и случайно не перекрыть возможные следы своими касаниями.              Разномастный набор не то чтобы поразил Гермиону. Скорее, успокоил — в каком-то извращённом смысле. Добавил ей уверенности, что Малфой не зря корпел над записями Люциуса, и в кои-то веки его способность к внимательному чтению пригодилась следствию.              Она приподнялась со своего места, принявшись разглядывать и параллельно записать всё, что видела. Изворачивалась так, чтобы не пропустить ни один затёр, ни одну — даже малейшую — каплю неизвестного происхождения.              Гермиона поочередно переходила от одного предмета к другому.              Сперва оценила чётки из розового кварца с деревянным крестом. Выглядел он изношенным. Бусы потрескались и скололись, в некоторых местах было стёрто лаковое покрытие. Грязь, перемешанная с алыми вкраплениями, намертво въелась засохшими кусками.              Грейнджер вписала в блокнот единственное имя, которое приходило ей на ум. Аннабель. Дитя, воспитывавшееся в религиозной семье. Дитя, преданное родными в угоду сохранения своей шкуры.              — Вы передавали предметы на экспертизу? — спросила ведьма, перейдя к изучению следующей улики.              Медальон с выгравированной мордочкой барсука, обрамленный золотистой каймой. Украшение было чуть раскрыто, и в нём можно было разглядеть колдографию маленькой смуглой девочки в объятиях родителей.              Саманта.              — Саммерсет распорядился передать улики именно вам, — с нескрываемым вызовом ответил Бранвелл, прошелестев низами мантии.              Значит, отпечатки пальцев не собрали и не проанализировали. Медлительные идиоты. К чертям все приказы, пока убийца расхаживал на свободе и примечал новых жертв.              Скромное украшение невесомо болталось, приковывая взгляд цепью, почерневшей из-за повышенной кислотности. В остальном медальон выглядел наименее истасканным среди других улик.              Воображение Гермионы наполнялось визуализацией того, как жертвы отбивались от маньяка. Возможно, он убивал их не сразу. Держал в заложниках в том самом подвале. Не применял силу ради пыток — об этом не свидетельствовали записи о вскрытии и первичный осмотр трупов. Но, может, он ломал их иначе.              Грейнджер представляла, как бедные девушки держались изо всех сил перед ликом зла, обращаясь к тем предметам, что олицетворяли надежду на счастливый финал. Что их отыщут и найдут. Не покромсанные останки с недостающими внутренностями. Живых.              Для Аннабель символом спасения являлась вера, заточенная в скромном украшении.              Саманта так сильно переживала семейную трагедию, будучи сломленной войной, что отдала ублюдку единственное светлое, что у неё осталось.              Как и третья жертва, кому безо всякого сомнения принадлежал серебряный браслет с еле различимой гравировкой. Под кровяными сгустками и ошмётками кожи, налипшими к металлу, едва угадывалось впаянное послание.              Гермиона с лёгким сомнением вписала единственное предположение в блокнот:              В знак вечной дружбы. От А для Э.              Эллисон хотела расплатиться с кровожадной тварью дружбой.              Гермиона применила контрзаклятие, аккуратно переместив предметы в мошну. Руки, державшие палочку, дрожали. Как и всё её тело целиком, наполняясь скорбным чувством дежавю. Это было похоже на молниеносное переживание всех предшествующих событий разом.              Необъяснимое ощущение настигло ведьму, будто всё, что убийца украл от мёртвых, было посвящено именно ей.              Она больше не слушала монотонную речь Бранвелла. Не смотрела на снимки, забаррикадировав внимание тремя предметами. Связанными единым сакральным смыслом, соединявшим судьбы девушек и каким-то неведомым образом присоединявшим к ним Гермиону.              Её настигла паранойя.              Иначе она не могла объяснить, почему так сильно ей откликались ценности жертв, служившие единственным оружием.              Грейнджер, как и Аннабель, пришлось когда-то пожертвовать верой, позволив атеизму отторгнуть привычные истины.              Отчего её душа раскалывалась на части, царапая внутренности не заточенным остриём мучительной боли, когда она вспоминала, чем она заплатила за победу в войне. То же самое наверняка переживала и Саманта, когда очнулась в мирное время после затяжной смуты.              И Гермиона отчётливо помнила лица некогда друзей, когда ведьме пришлось принять, наверное, самое тяжелое решение в своей жизни. Когда она хладнокровно бросила тех, кому когда-то поклялась в верности.                                   

***

      

             Гермиона почти забыла, как давили на неё стены неуютного кабинета. Несмотря на то, что весь отряд разбрёлся по её поручениям, одинокое помещение было настолько тесным и непространственным, что вполне могло вызвать приступ клаустрофобии.              Благо, курить разрешалось. Негласно, разумеется. Втихую, чтобы не заразить подчинённых дурным примером.              После собрания в переговорной, редко использовавшейся по назначению — обычно за круглым столом собирались после рабочей смены, выпивая пару-тройку пинт, — ведьма нуждалась в парочке выкуренных подряд сигарет.              Щелчок зажигательного колесика и пламя уже разъедало стружку табака, наполняющего тонкую бумагу. Четыре затяжки подряд ударили в голову, напомнив ведьме о том, что иногда ей нужно было питаться чем-то посущественнее. Намного полезнее, чем американо без молока, заказанный наспех в магловском кафе.              Откинувшись на стуле, Грейнджер продолжала цедить сигарету, уже раздумывая над второй. Осматривала в качестве мимолётного отвлечения пустующие рабочие места коллег.              Кларисса и Норман получили от Гермионы новые улики, которые требовалось как можно скорее проверить на наличие отпечатков и природу возникновения оставленных жидкостей. Молодые люди вечно делили работу на двоих, но и результаты выдавали вдвое больше. За это Грейнджер была им благодарна и в шутку — за глаза — называла сиамскими близнецами.              Тишина окутывала тревожным предчувствием. Гиблыми мыслями. Не давала сосредоточиться — парадоксально, учитывая, что раньше Грейнджер едва ли не сбегала в уборную, чтобы запереться и не слышать переговоры ребят. А теперь, за неимением и малейшего децибела, Гермионе становилось неуютно в компании самой себя.              Возможно, потому что раньше ведьма знала, к чему шла. Видела ориентиры чётко, без размытости и побочных препятствий, растущих с каждым днём в геометрической прогрессии.              А теперь разум напоминал вакуум, в котором помехами проносились тысячи мыслей. Разумеется, не все размышления бесполезны. Некоторые были просто… неполными. Сколотыми, как размозженный о плитку фаянс. И никак не получалось найти пару для каждого осколка. Когда Гермионе казалось, что она находила, то обломок трескался заново, распыляясь мелкими частицами.              Грейнджер была уверена, что сможет отыскать следы Пожирателей. И в каком-то смысле аврорам удалось оправдать её теорию, но этого было недостаточно.              Чёртово слово-паразит. Оно преследовало ведьму, как неуёмная эпидемия, всё сильнее заражая девушку неуверенностью.              Может, Кингсли был прав, и ей просто стоит мирно выйти из игры. Перестать бороться, желая повторить чужой успех. Ведь у неё в арсенале не было знаменательного предмета, что укажет истинный путь.              Ничто не откроется ей под конец.              Нет. Мимолётный приступ неуверенности её не одолеет. Ведьма вычеркнет предательские мысли, выдохнет вместе с густым смогом, смешает с душным воздухом. Пусть лучше внутренности гниют от никотина, а все навязчивые мысли пусть сгинут к чёрту.              Она клялась, что не отступит. Не только себе, но и тому, чья жизнь напрямую зависела от ведьминого долга. Пусть Малфой и был невыносимой скотиной, слетевшим с катушек из-за необъяснимых причин, но он был единственным, кто верил ей вопреки.              Вопреки грубостям, с помощью которых он, вероятно, хотел отдалиться от неё. У него почти получилось, ведь Грейнджер до сих пор чувствовала остаточную обиду. Но теперь не так явно, без усиленного привкуса соли, что неконтролируемо стекала по щекам.              Потому что Малфой умел не притворяться. Говорил обманчиво, но дарил правду действиями.              На званном ужине Брокльхерста, куда они были приглашены, Драко поддерживал её. Пристальным взглядом, очередными мимолётными касаниями. Его пальцы вечно тянулись к её запястью — тому, что было заклеймлено их связью. Он проводил подушечками по магическому браслету, скрытому чарами, но знал наверняка, насколько раболепна перед ним частичка её обещаний.              Малфой ни разу не дал ей усомниться в его, пусть и вынужденной, но преданности. Ни разу не оспорил её планы, а, кажется, впервые за всё время молча внимал каждому нареканию девушки.              Грейнджер давно не чувствовала такой уверенности, которую можно было с кем-то разделить. Позволить кому-то отнять и забрать себе всё волнение. За всю службу Гермиона надеялась только на себя, но с Малфоем всё было иначе.              Поэтому ей хотелось искренне отблагодарить Драко. Размозжить и отбросить гордость, но отдать ему должное. Ведь именно Малфою она обязана за то, что внутри её блокнота был скрыт адрес будущей проповеди, которую проведёт Лэндон. У них будет шанс лично узреть всю процессию и, возможно, наконец-то узнать, что за Зверь скрывался в закулисье.              Затушив сигарету о дно пепельницы, Гермиона потянулась к кожаной обложке. Она была уверена, что откроет нужную страницу, где соседствовало место встречи с Лэндоном и день допроса Венди, который Саммерсет всё-таки смог устроить.              Рука дёрнулась, невпопад открыв разворот, обнажавший всю подноготную жизни Хиггинсов. Почерк Малфоя оставался всё таким же нетронутым и изящным. Грейнджер была уверена — проведи она по нему ладонью, и сможет почувствовать его энергию.              Но кожей она нащупывала пустоту. И ведьме отчаянно, отчасти глупо и по-девчачьи захотелось, чтобы под её руками была не сухая страница, а его тело. Руки с выделяющимися венами. Шея, изредка пульсирующая неровным ритмом. Грудная клетка, под которой таилось таинственное сердце. Теперь Грейнджер совсем не казалось, что оно было сплошным чернильным сгустком.              Малфой, как и сама Гермиона, боялся того, что возрастало, крепло и множилось между ними. Особенные чувства, объяснить которые никто из них не решался. И она снова понимала его, купируя тем самым всю злость и обиду. Меняя эти эмоции на нужду. Голодную. Жадную. Исступлённую.              — Мисс Грейнджер?              Гермиона шумно вдохнула, прочистив горло. Одолевшее её марево рассеялось, выбросив из головы образ Малфоя.              С шумом захлопнув блокнот, она подняла рассеянный взгляд.              — Ты давно здесь? — почти ровно вторила Грейнджер, выравнивая, словно по указке, спину.              — Минуту, не больше, — отрапортовал Люк, делая вид, что не пялится на созданный Гермионой бардак. Затушенная сигарета дотлевала, вознося столп тонкой дымки к потолку. — Вы так сильно погрузились в собственные мысли, что не сразу среагировали на моё присутствие.              Он смущённо улыбнулся, пытаясь подтвердить чистый помысел в словах. Люк никогда не отличался злобой или намеренным желанием уколоть собеседника. Он был прост для таких манёвров, иногда даже слишком, за что расплачивался издёвками от коллег из соседних отделов.              Ему также доставалось и от Гермионы, но она преследовала иные цели. Что-то вроде воспитательных, тренируя парня перед жестоким и непростительным миром.              Люк аккуратно поставил рядом с блокнотом чашку с ароматным кофе, а затем придвинул напиток ещё ближе к ведьме, негласно настаивая на том, что отказа он точно не примет.              — Я подумал, это единственное, что сможет поднять вам настроение, — он отвернулся к своему рабочему месту, копаясь в ящиках.              — Неужели так очевидно, что собрание прошло хреново? — Гермиона в выражениях не церемонилась, потому как знала, что Люк был абсолютно толерантен к её бранной речи.              — С агентурным отделом иначе не бывает, вы же знаете, — ответил парень и вновь повернулся к ней, держа в руках завернутый кулёчек. Пахло чем-то мучным и до сводящих скул приторным. — Вы, мисс Грейнджер, единственная, кто хоть немного может с ними совладать.              Он преподнёс ей угощение, развернув крафтовую бумагу. Лестные слова меркли по сравнению с десертом, от которого рот наполнялся слюной. На вид так же изумительно, как и выпечка Невилла. Может, чуть хромало оформление, но за тыквенно-яблочный пирог Грейнджер могла наплевать на любые недочёты.              — Просто не стоит воспринимать этих пустоголовых имбецилов всерьез, — произнесла Гермиона. Она с благодарностью кивнула Люку, а затем отломила нескромный кусок и отведала заветное угощение.              Это больше походило на совет, чем на подтверждение собственной выдержки перед шакалами с жетонами высшего ранга. Грейнджер знала, что Бранвелл и его прихвостни занимали первенство в соревновании, кто быстрее испортит службу Люка в министерстве. Ублюдки не церемонились в выражениях и вечно помыкали им, стоило им пересечься в коридорах, на общих тренировочных сборах или в служебной столовой.              Гермиона всегда искренне молилась Мерлину, чтобы однажды одного из них подорвало в ходе неудачной операции. Уж тогда бы Грейнджер точно на славу выслужилась перед начальством, собирая мудацкие останки по частям, точно конструктор.              — А куда пропали Кларисса и Норман? — спросил Люк.              — Заняты экспертизой, — буднично объяснила Гермиона, пережёвывая пирог. — Всё-таки Бранвелл смог сгодиться на что-то полезное и достал нам несколько улик, — свободной рукой ведьма левитировала Люку отчёты. — Личные вещи, которые, как мне кажется, принадлежали трём последним жертвам.              — Мы неплохо продвинулись, — прокомментировал парень, продолжив изучать документы с прикрепленными колдо.              — Капля в море, — пессимистично отметила Гермиона, отпив обжигающий, несладкий американо.              Люк неплохо разбирался в её предпочтениях, учитывая, что это был первый раз, когда он рискнул подобраться к ней ближе, чем условные беседы, касающиеся исключительно работы.              — Тогда, пожалуй, стоит добавить ещё одну.              Подчинённый отложил отчёты и достал с края своего стола конверт с отличительным символом больницы Святого Мунго. Он передал его Гермионе, и она, отряхнув пальцы от крошек, вцепилась в долгожданные бумаги.              — Мне удалось добиться от заведующего целителя кое-какую информацию о биологической матери мисс Хиггинс.              Гермиона одарила Люка восхищённым взглядом, на мгновение задумавшись, что парень вносил немало сведений в безграничное следственное полотно. Наполнял его, подвязывая нитями, облегчая работу Грейнджер.              Она вскрыла конверт сбоку, оставив клейкую линию нетронутой. Достала пергамент с едва различимым почерком, отдаленно напоминавший её собственный, но без неудачных попыток писать понятнее. Чернила не успели высохнуть, образовывая в некоторых строчках кляксы, и Гермиона прорывалась сквозь них.              Томасин Войлитенс. Чистокровная.              Грейнджер вперилась в длинное, экзотически-волшебное имя и задумалась. Сбоку от имени была подписана дата рождения — шестнадцатое декабря тысяча девятьсот семьдесят третий. Она была старше Гермионы на девять лет, и Грейнджер теоретически могла знать таинственную Томасин, потому что та выпускалась в конце первого курса гриффиндорки.              Но никаких воспоминаний, связанных с мисс Войлитенс не было. Ни о том, на каком факультете она училась; была ли она старостой и занималась ли внеучебной деятельностью. Гермиона обязательно бы запомнила что-то подобное, ведь в детстве вгрызалась в магический мир с упорством, чтобы прознать обо всех тонкостях.              Ведьма вложила конверт в блокнот, расписав магловской ручкой свои следующие ходы, чтобы отыскать крупицы чужой биографии.              — Надеюсь, у нас получится схватить убийцу как можно скорее, — пробормотал Люк, уставившись в стену позади Гермионы.              Вид у него был подавленный, резко изменившийся за несколько минут. Или ведьма снова провалилась в пучину размышлений, перестав вести счёт времени. От добродушной улыбки осталась тонкая полоса вместо губ, кривившаяся у зевков. Смышленые и полные надежды глаза потухли, словно кто-то щёлкнув выключателем, украв весь свет.              — Что за скорбный взгляд? — поинтересовалась Гермиона, заставив Люка откликнуться на её голос. Впервые смягчённый, не нуждающийся в рапортах и сухих фактах. — Честное слово, мы же не на похоронах.              Она придвинула к нему его же угощение, молча предложив разделить трапезу на двоих, но Люк демонстративно проигнорировал попытку Грейнджер наладить контакт.              — Да, вы совершенно правы.              Ей искренне хотелось выслушать то, что его гложет. Не обязательно быть провидцем, чтобы догадаться, о чём конкретно он думал. Однако, ведьме хотелось услышать лично. Удостовериться, что она не одинока в собственном аду. Что не одной ей тошно от мысли, что кто-то за пределами охраняемого министерства потрошит невинных жертв.              — Но? — не унималась Гермиона. — В чём дело?              Интонация слегка потяжелела, но выражение лица ведьмы сохранило заинтересованность. Глаза её сновали по парню, подмечая те детали, что до этого момента ускользали от неё в быстром будничном темпе.              Например, что Люк неконтролируемо сжимал и разжимал костяшки, придавливая их к ладони большим пальцем. Другая его рука сжимала свитер в кулак, и Гермионе почему-то вспоминались сессии с психотерапевтом, когда её просили осязать что-то материальное, чтобы не свихнуться окончательно.              — Просто люди говорят… — начал он, набрав в лёгкие побольше воздуха. — Не то чтобы я, Норман или Кларисса поддерживают… — его одолело молчание, поджатые губы и затравленный взгляд. Да что с ним не так? — Мы всего лишь…              — Ближе к сути, — подтолкнула Грейнджер, с трудом оставаясь терпеливой.              — Мы часто слышали о том, что вас хотят отстранить от службы, — выговорил он первый пласт информации. Прогнивший, изъеденный червоточинами пласт. — Вы стали неугодны верхушке, и они рассматривают перспективу лишить вас звания, невзирая на ваше рвение отыскать маньяка.              Он избегал прямого зрительного контакта, но вряд ли всё дело было в том, что он лгал. Люк не умел врать, он просто боялся, что его слова заденут Гермиону за живое. Будто у неё были хоть какие-нибудь шансы одолеть грёбаную систему.              Нет.              Система подкрадывалась исподтишка, разнося сенсационную молву по низам министерства, чтобы подготовить служащих к вероятному исходу. Чтобы никто не смог заикнуться о том, насколько неожиданно отстранения аврора Грейнджер. И когда почва основательно истопчется, система раскроет пасть и сожрёт неугодную ведьму.              Чтобы больше не высовывалась и помалкивала.              — Дело могут передать другому отряду из-за недостаточно эффективно проведенной работы, — подытожил Люк, загнанно посмотрев на Гермиону, будто она могла тотчас сорваться с места и вцепиться ему в глотку.              — И кто же болтает такую чушь? — она вонзила ногти в колено, проминая мякоть кожи через штанину брюк. Получалось отвратно. Пластина не могла разорвать верхний слой эпидермиса до заветных ран.              — Почти все авроры, — откровенничал парень, докладывая всё, что сумел собрать по коридорам. — Но это же только сплетни, да? Мисс Грейнджер, вас же не могут отстранить, — наконец, он посмотрел на неё, но не нашёл ни малейшего подтверждения его оптимистическому настрою. Гермиона глядело мрачно, сместив брови на переносице. — Министерство совершит огромную ошибку, если допустит это.              Грейнджер с такой силой вдавливала ладонь, что ощущала, как о колено стачиваются и ломаются ногти. Челюсть едва не хрустела, пока сдавливала верхний и нижний зубные ряды. Внешне ведьма казалась непроницаемой. Чуть хмурой, но эту эмоцию можно было засчитать за обыкновенную, вполне типичную реакцию.              Пока внутри бушевал ураган, сносящий любые мысли вихрящейся яростью. И даже это — сильное преуменьшение всего того, что ощущала ведьма. Она лишь надеялась пережить рабочий день отшельником.              Потому что если увидит кого-то постороннего, то вышибет ему к чертям мозги. Вырвет прогнившие языки и развесит на стенах вместо привычных регалий.              — Отставь блеяние и занимайся своими обязанностями, — процедила Грейнджер, захлопнув блокнот. Получилось резче, чем она рассчитывала. — Это всё, что от тебя требуется, — почти рыча добавила ведьма. —Ты меня понял?              — Так точно, мисс, — подчинился Люк.              Дыхание становилось комканным. Будто что-то необъяснимое вырезало в ней дыру ежесекундно, вычленяя как можно больше из её естества.              В этой новости не было ничего необычного. Гермиона давно предчувствовала подобный хоть от министерской верхушки.              Но ведьма никогда и ни за что не позволит чёртовым гиенам в фиолетовых мантиях пожирать её, словно ягнёнка. Скорее, перебьёт каждого, кто по глупости решил, что она смирится с ролью жертвы.                            

***

      

             Маслянисто-вязкий воздух застревал в лёгких. Концентрированные запахи, замешанные в рассаженной толпе, проникали в носовые пазухи и кружили голову, из-за чего Гермиона постоянно опускала глаза в пол. Туда, где согнуты ноги, избегая коленопреклонителей, чтобы не привлекать внимание католических прихожан.              Грейнджер никогда не была по-настоящему верующим человеком. О каких-то традициях она слышала от набожной бабушки по маминой линии и редко запоминала рассказы об обычаях. Обычно мама пресекала подобные разговоры, потому что маленькой девочке совсем необязательно знать, пред кем клонить колени.              В одиннадцать лет Гермиона ослабила связь с магловским миром, где во главе людской веры стоял единый образ. С тех пор маленькая девочка узрела иной вектор влияния на человека, и складывать руки в молитве было совсем необязательно. Достаточно взмахнуть палочкой и сотворить волшебство самой.              С поступления в Хогвартс ведьма ни разу не посещала службу в местном костёле. Все её знания о католицизме основывались на штудировании исторических учебников, манускриптов и Библии. Обо всём изученном она могла судить лишь теоретически, ни разу не примкнув к Богу по-настоящему, по собственной воле.              Но судьба никогда не оставит без предначертанной участи. И если Гермионе было суждено вкусить плод веры, как того завещала бабушка, то даже магический отпечаток в её крови не мог этому помешать.              Нахождение в католическом храме ощущалось почти что богохульством. Всего лишь глупое суеверие, основанное на знаниях истории, но оно так сильно впилось в мозг, что Грейнджер никак не могла отделаться от навязчивых мыслей.              Царящая безмятежность удручала. Пусть голоса прихожан и были приглушены, а лёгкое эхо доносило лишь обрывки перешёптываний, но ведьмин слух реагировал чётко. Будто кто-то нависал прямо над ней и сдирал глотку в месиво, вдалбливая в ушные раковины увесистые гласные.              Она пробовала отвлечься от созерцания собственных конечностей, переводя взгляд выше. Готическая архитектура отвлекала от вечных размышлений, но ненадолго. Монументальные резные колонны быстро наскучивали, а высокий потолок, смыкающийся полусводом, заставлял почувствовать себя мошкарой в стоическом царствии святых.              Ведьма сторонилась общественного внимания, отворачиваясь к стене. Благо, сидела Грейнджер у самого края левого нефа, и её неприметный вид сливался с общим фоном.              Никому не было никакого дела до Грейнджер, ведь взгляды каждого были прикованы к распятию, у низа которого стояла пустующая кафедра. Всем не терпелось узреть приглашённого гостя на вечерню — едва ли не главную причину, манившую ослепленных прихожан.              Но только один человек, подлинно не интересовавшийся литургией, бросал редкие, но долговременные взгляды на ведьму.              Малфой соседствовал с семейной пожилой парой и снова пытался вжиться в лживую роль.              На этот раз он изображал праведника и дитя божьего, так отчаянно желавшего узреть Брокльхерста во главе зала. И новый сценарий давался ему куда сложнее, чем демонстрировать аристократические замашки и связываться с такими же пижонами языками, говоря о всякой пафосной ерунде.              Гермиона упрямо игнорировала мужчину, напрягая челюсть в попытке изобразить безмятежность и отрешенность. С каждой минутой, проведенной бок о бок с Малфоем, всё тяжелее было не предаться некогда посещавшим мыслям.              О том, как слабело женское сердце перед уловимым ароматом сочной ягоды. Как мерзко ведьме становилось от самой себя, пока оборона ломалась под гнётом чувств, как сомкнутое в кулаке стекло.              И насколько ещё хватит Грейнджер? Как долго она сможет отрицать очевидное, демонстративно отодвигаясь к краю лавки, чтобы ненароком не коснуться его тела?              Нескончаемые вопросы, терзавшие её душу, дурманили хлеще, чем заполняющий слизистую запах ладана. И не откреститься от этой беды даже под иконическим ликом. Не замолить на полустёртых ногах. Оставалось лишь проживать одолевающий соблазн в одиночку, надеясь, что он изойдёт из женского тела со временем.              Гермиона никогда ещё так не ошибалась.              — У тебя такой вид, будто ты сейчас свалишься в обморок, — прошелестел голос у её виска. Отвлекшись, ведьма не заметила, как докучающий Малфой придвинулся к ней, чтобы создавать видимость их совместного пребывания. — Сама твердишь, чтобы мы не привлекали внимания, но еще немного, и на нас точно станут засматриваться.              Драко говорил полушёпотом, как того требовала церковь, чтобы не нарушать покой. Костёл был более восприимчив к шуму, так как особенность архитектуры лишала прихожан таинства — разговоры быстротечно разносились эхом в акустическом пространстве.              — Я просто задумалась, — тихо пробурчала Гермиона, расслабляя лицо, чтобы не выдать свою хмурость.              — И как я сразу не понял, — цокнул Драко, парируя.              Семейная пара, ютившаяся по правое плечо от мужчины, отреагировала на звонкость, сошедшую с его уст. Они косо взглянули на него, молча продемонстрировав порицание. Но Малфой в ответ лишь пожал плечами, указав пальцем на Гермиону. Видимо, пытался продемонстрировать небывалую заботу к своей спутнице.              Грейнджер чувствовала, как начинает жечь щека от возвращённого взгляда. Пристального. Животного. Нечестивого. Кожа необъяснимо алела, словно к ней приложили раскаленную кочергу. Ведьма приставила к лицу согнутый кулак, надеясь перебить прохладой зарождавшуюся неверность.              — Что? — прошипела Гермиона, не выдержав натиска.              Тягаться с Малфоем в его искусственно-взращённой шкуре низкорослого брюнета было проще, чем лицезреть его истинный лик. Но мужское нутро, так сильно пленившее Гермиону, угадывалось сквозь едва уловимые повадки. Как он клонил голову вбок, смотря поверх ресниц. Окольцованные пальцы, отбивавшие ритм по колену. И чёртов блеск глаз, пусть и отличавшихся от природного оттенка Драко.              Она была бы куда спокойной, если бы тотчас пол разверзся пропастью, из которой полезла бы всякая бесовщина.              Ведь первородное уродство принимать проще, чем лукавое великолепие, невозможное чем-то перекрыть.              — Поделись мыслями, станет легче, — она изумилась в ответ на предложение Малфоя, не отнимая ладони от скулы. Худая рука служила чем-то вроде защиты, своеобразной перегородкой. — И не смотри на меня так, — в следующую секунду Драко легко обхватил женское запястье, опустив ладонь чуть ниже, задевая пальцами её грудную клетку. — В этом месте все, что может меня развлечь, приравнивается к греху. Твоя болтовня, видимо, единственное, что ваш Бог может принять.              Меньше всего Гермиона хотела разговаривать. Царящая атмосфера продолжала её выматывать. Плавящийся в кадиле ладан распространял аромат дымкой по всей церкви, забивая рецепторы смоляной приторностью. К этому добавлялся и едва различимый запах мёда, стекавший вместе с воском на золотистые подсвечники.              Грейнджер пыталась сконцентрироваться на физических ощущениях, но и это было похоже на пытку.              Опущенные пальцы вдавливались в хлопковую ткань белого платья. Длинный ворот, к которому рефлекторно тянулась ведьма, обхватывал горло широкой хваткой. Ткань сдавливала костяк её тела, усиливая дискомфорт. Гермиона всё никак не могла привыкнуть к чужеродной оболочке, то вечно поправляя чернявую чёлку, то выбирая более удобную позу, чтобы уместить длинные ноги.              Будто храм пытался изжить из себя нечисть, которой на самом деле и являлась Гермиона в религиозных канонах.              — Я чувствую себя странно, находясь здесь и зная, кто я на самом деле, — проговорила ведьма сдавленно, сметая прилипшие пряди на лбу. Она никогда бы не подумала, что заскучает по отсутствию мелатонина, обесцветившего её прядь.              — Грейнджер, ты что, не рассчитала пропорции зелья? — внезапно спросил Малфой, смутив полуиздёвкой в голосе. Конечно. Стоило ли надеяться, что он просто возьмёт и выслушает её? — Мне ждать подобного прихода?              Гермиону раздражала его весёлая физиономия.              К чёрту неуёмное сердце. К чёрту всё, что ведьма себе напридумывала.              Она больше не станет вестись на его воркующий тон, заставляющий млеть и приоткрывать завесу своего… не самого ясного сознания.              — Знаешь что? — огрызнулась Грейнджер, наплевав на то, что повысила допустимую громкость. — Не бери в голову.              Она отвернулась, волосами хлестнув Малфоя по щеке. Грейнджер продержится в молчании. Дождётся Брокльхерста, который должен был явиться публике в ближайшее время. Обязательно найдёт, чем расковырять набухший от размышлений мозг.              — Ладно, — сдавшись, проговорил Драко. Ведьма не реагировала. — Ладно, — повторил волшебник, зацепившись пальцами за ткань платья на женском локте, и притянул ведьму обратно к себе. — Ни слова больше, обещаю. Я весь внимание.              Грейнджер недоверчиво поёжилась, пытаясь отстраниться от касаний Драко, но он, считав её посыл быстрее, отпрянул сам. Смены настроения Малфоя выматывали, честное слово.              Оглядевшись, ведьма оценила обстановку, а затем опустилась чуть ближе к мужчине, чтобы ни одна посторонняя душа не смогла внимать противоречивой теме.              — В средневековье Европу заполонило массовое движение, позже наименованное инквизицией, — начала Гермиона издалека, предчувствуя порыв Драко перебить её и задать целую сотню вопросов. Что было естественно для того, кто совсем не интересовался магловской историей. Но он сохранял обещание и слушал молча. — Церковь отваливала неугодных, в основном под их прицелом были колдуны и ведьмы, — она уловила, как сбилось его дыхание, выдав интерес. Она затронула момент, перекрещивающий их миры ещё в далёком прошлом. — Их обвиняли в связи с Дьяволом, предательстве веры и поклонению тёмным силам.              Малфой был прав — ей становилось легче. Пока словесный поток нисходил с её уст, Гермиона забывала о головокружении и накатывающей слабости. Не существовало ничего, кроме внимающего ей мужчины и ростков ягод, пробирающихся к ней сквозь толщу посторонних запахов.              — Орден выслеживал каждого подозреваемого, а после пытал и карал. Самой распространённой казнью было сожжение на костре. Заживо, — ведьма перешла к основной, тёмной части рассказа. Устремив взгляд на одну из икон, расписную на потолке, Гермиона с лёгким сомнением продолжила. — И парадокс в том, что армия Тёмного Лорда совершала то же самое, пока маглорожденные уповали на то, что централизованные маглы никогда не пошли бы на такое зверство.              Её монолог напоминал исповедь. Грейнджер говорила монотонно, не прерываясь ни на секунду. Изрекала поистине чудовищные выводы, напрашивающиеся сами собой. Она вкладывала в исторический экскурс собственную боль, преследовавшую ведьму не первый и далеко не последний день. Безысходность от ощущения перманентно гнилой системы оседала на губах вместе со словами.              — Но узнай эти люди, кто мы на самом деле, как бы они поступили? — Гермиона метнула взор на прихожан, невозмутимо восседавших на местах. — Я уверена, что они отбросили бы все чтимые заповеди и разделались бы с нами, чтобы искоренить зло, которое не вписывается в парадигму их мира.              Как и волшебники, с которыми Гермиона сталкивалась день ото дня. Пока ходила с ними по одним и тем же коридорам, ела за одним столом и перебрасывалась условными фразами. Все — волки в овечьих шкурах — желали только одного.              Жестокости и зрелищности.              — И мне кажется, в этом и есть смысл, от которого Волдеморт так пытался откреститься. Мы одинаковые, — но в её вердикте не было ничего светлого и добросердечного, что так любил воспевать послевоенный Пророк, подстроившись под тенденцию мирного времени. Лицемерие, да и только. — Наша людская сущность едина в своей жажде пролитой крови, и совсем неважно, насколько она чиста.              Гермиона решилась поднять голову и отстранилась от мужского лица, чтобы оценить, насколько сильно шокировала Малфоя своими философскими речами. И когда неестественно-голубые радужки её практически коснулись точёного анфаса, по центральному нефу пронеслось органное вступление.              Женский взор перенесся на показавшегося вдалеке священника, ступившему к анфасу. Он бережно раскрыл библию и уместил её на кафедру, выжидая, когда органист проиграет последние ноты.              Музыка действовала на Гермиону чарующе. Заставляла позабыть о собственных словах, брошенных в порыве паники и иррационального волнения. Сердечный импульс стихал одновременно с возношением басистой, непреклонной музыки. Звучащее отовсюду эхо накрывало куполом и тем самым защищало ведьму от собственных мыслей. Они стыдливо молчали, не смея возразить мелодичному перезвону труб.              Худощавый мужчина, одетый в классическую чёрную ризу, поблагодарил органиста скромным поклоном и вернулся к внимающей публике. Гермиона следовала глазами по территории у распятия в надежде, что Брокльхерст наконец-то проявит себя. Но его утаивали, как самое лакомое, оставляя щедрое подношение напоследок. Укрепляя интерес прихожан и заставляя их досидеть до конца мессы.              — Господь с вами, — обратился священник к публике, устремив взгляд в центр, смотря сквозь десятков верующих. — И с духом своим.              Отстранившись от Библии, он прислонил к солнечному сплетению пятерню. Прикоснулся кончиками пальцев ко лбу, затем опустился к груди, задев серебряный крест, и поочередно поднялся к левому, а затем к правому плечу.              — Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь, — произнёс мужчина, перекрещиваясь.              Гермиона помнила литургическое вступление, потому как бабушка вечно начинала с него моление. Верующие, рассевшиеся по лавкам, в унисон повторяли за священником, но ведьма молчала. Как и Малфой, которому было явно некомфортно после небольшой лекции, доказывающей равенство между магическим и магловским обществом.              Ей было интересно узнать, что он думал об этом. Вероятно, ничего хорошего, изо всех сил стараясь придать своему внешнему виду налёт отчуждённости. Со стороны могло показаться, что он отчаянно внимает началу службы. Но Гермиона знала — замечала по определенным движениям неспокойной ладони, барабанившей по колену, — что Драко было не по себе.              И она снова разделяла чувства волшебника, пока отдаленно слышала, как священник приступает к основному молитвенному чтению, затрагивая определенные псалмы:              — Благослови, душа моя, Господа! Господи, Боже мой! Ты дивно велик, Ты облечен славою и величием, — громогласный тон вонзался в слух священными стихами, но никакой ощутимой реакции он не вызывал. Тяжело проникнуться, когда за душой царила пустота. — Ты одеваешься светом, как ризою, простираешь небеса, как шатер. Устрояешь над водами горние чертоги Твои, делаешь облака Твоею колесницею, шествуешь на крыльях ветра.              Грейнджер чувствовала себя лишней. Прибитой гвоздями к стенам, расписанным иконами. Такое совпадение, что страдала она почти идентично тому, к кому возносили молитвы.              Она теряла счёт времени, ощущая, как оно течёт сквозь неё обрывками цитат, взятых на этот вечер из псалтири. Происходящее напоминало медленное погружение в транс. Отстранение от жизни за пределами костёла и сосредоточение на единении с Богом.              — Буду петь Господу во всю жизнь мою, буду петь Богу моему, доколе есмь, — строфы сливались воедино, напоминая какофонию. Гермиона почти не знала точной трактовки и вычленяла из них смысл интуитивно, практически наощупь. — Да будет благоприятна Ему песнь моя, буду веселиться о Господе, — судя по тональности, словно подводившей псалм к финалу, совсем скоро священник должен был перейти к следующей части молитвы. И тем самым приближая появление Лэндона — единственной причины, по которой ведьма терпела религиозное общество и вездесущий запах тления из кадила. — Да исчезнут грешники с земли, и беззаконных да не будет более. Благослови, душа моя, Господа! Аллилуия!              Сбоку от себя Гермиона услышала почти беззвучный, но оттого не менее проникновенный смех. Она искоса взглянула на Драко, заметив улыбку на лице, служившим маскировкой. Широкие скулы проявились на временной маске, пока Малфой, утаивая издевательское веселье, медленно приспускал подбородок к груди.              К собственному удивлению, ей не хотелось пресечь непотребное поведение. Пока другие могли увидеть в этом жесте подобие осквернения, Гермиона же эту реакцию разделяла. Невидимо, пользуясь навыком скрывать собственные эмоции там, где в них не было потребности. Но ощущала она не меньшее отвращение, пока внутри, прямо у солнечного сплетения, клубилось раздражение.              Люди вокруг свято верили, что именно Господь мог избавить их от страданий, трагедий и, возможно, даже смерти, Грейнджер чувствовала, как лицемерие наполняет храм. Ведь она, как и многие другие, положила всю жизнь на то, чтобы этих людей от бедствий и уберечь. Но ей так не внимали. О ней говорили только в том случае, когда хотели унизить ещё сильнее.              Разумеется, маглы не были виноваты в том, что магическая система давала сбой уже который год, а верхушкам до этого не было никакого дела. Напротив, они выдаивали гной до последней капли, купаясь в собственных безнравственных решениях.              Но как упомянула ведьма ранее, все они были одинаковыми.              — Дорогие братья и сёстры, сегодняшнее вечеря совершается в знак благодарения за того, кто помог сохранить наш храм, — из размышлений Грейнджер вывел всё тот же голос, но лишённый однозвучности. Священник волнительно прикрывал священные писания, прерываясь на короткие паузы. — И дал ему возможность вновь открыть двери для ваших молитв.              — Как Брокльхерст может быть связан с несколькими церквями? — спросил Малфой, снова опустившись к Гермионе. Она больше не кляла его, а благодарила всякий раз, когда его естественный сладковатый аромат перебивал душный запах церкви. — Венди говорила, что он долгое время читал проповеди в кирхе. Разве это… ну, не нарушает ваших обычаев?              — Для сектантских идей, которые он прикрывает благодетельностью, это обычная практика, — объяснила ведьма, вдыхая полной грудью, чтобы спастись прежде, чем головная боль расширится по всему черепу. — Лэндон отводит от себя подозрение, а вместе с тем и втирается в доверие, пока подыскивает новых последователей. Или жертв, тут уже как посмотреть.              — И если бы Венди не проболталась, мы бы тоже не догадались, — проговорил Драко, удерживаясь, чтобы не коснуться плеча Гермионы. Но она не отстранялась. Чисто физически не могла двигаться, чувствуя, как с каждой минутой ей становится всё невыносимее переживать службу.              — Значит, стоит помолиться и за её душу, — сыронизировала Грейнджер, за что мужчина наградил её чувственным взором, буквально восхваляющим за критическое отношение ко всему происходящему.              — Среди нас сегодня присутствует мистер Брокльхерст, — продолжил священник, жестом раскрытой руки приглашая к распятию того, кто не поскупился и приложился к реставрации костёла. — Его помощь и щедрое сердце обязательно воздастся нашими общими усилиями.              Гермиона вдавила ладонь в лавку, чтобы удержать равновесие, как только послышались грузные, величественные шаги. Она не могла объяснить принцип, по которому Лэндон так убийственно влиял на неё. Даже сейчас — на расстоянии, — пока он переходил от первых рядов нефа к кафедре, она ощущала себя так, словно вновь возвратилась на званный ужин и терпела, пока множество голосов не стихли и не оставили её в одиночестве.              Отчасти она понимала, как статный, высокий блондин, одетый в тёмно-синий классический костюм, мог втереться в доверие не одному святому представителю церкви. Сперва это был Хиггинс. Теперь священник католического храма, смотревшего на Лэндона так, будто тот снизошёл прямо с небес. Всех их связывала вера в то, что он — спаситель их душ. Благодетель, каких стоит поискать.              Но с Джоша он потребовал дочь, а что же он заберёт с собой теперь?              Грейнджер знала что.              Вернее, кого он возьмёт с собой.              Ведь первая часть сделки завершалась прямо на их с Малфоем глазах. Литургия была не бо́льшим, чем просто ширмой, за которую следовало пройти. Познать таинство и узреть, на что церковь не была способна. Брокльхерст играл в праведника, пока ткал прочную сеть, заманивая двойняшек к себе. Показывал наглядно, что вся власть была заточена в его руках, что он раскидывал, пока громко обращался к прихожанам.              И что только ему под силу изменить систему в корне. Точнее, его Зверю, сидевшему на цепи и ожидавшему своего часа.              Грейнджер добровольно ступила в медвежью яму, таща за собой Малфоя. В глазах Лэндона они были очередными сосудами, которых следовало поскорее наполнить своей личной проповедью. Но сперва он хотел вычистить их досуха, разрушая привычную концепцию их мира.              Венди была права.              Власть и деньги решают многое. Два столпа, несшие на себе будущее, воспеваемое Брокльхерстом. И он вновь продемонстрировал это, ища в толпе дрожавшую Гермиону и смотря ей прямо в глаза.              Один кивок — вопрошающий, — с его стороны.              Пойдёшь ли ты за мной дальше?              Последующий, чуть неуверенный — ответный, — со стороны Гермионы.              И буду я следовать за тобой по пятам, пока ты не приведёшь меня к вратам.                            

***

             Воронка аппарации выплюнула волшебников, затмившись плотным дымчатым кольцом. Несколько секунд назад казалось, что магический треск, вихрем уносившим молодых людей подальше от церкви, заволочет к себе и будет вечно промалывать тело.              А теперь Гермиона держалась на четвереньках, стирая эпидермис о дощетчатый пол, надеясь, что не сойдёт с ума от прошивавшей с головы до пят агонии, пока остаточный эффект от трансгрессии сходит на «нет». Горло раздирало от глубокого и частого кашля, а глаза закатывались от мигрени, вдалбливавшейся в череп резцом.                     Её необъяснимо-шаткое состояние, вызванное нахождением в костёле, сыграло с ней злую шутку. Бросило издевательство в лицо, высосав почти до остатка магический импульс, пустив по венам кратковременную пустышку.              Сейчас Грейнджер мало чем отличалась от распластанного Малфоя, пытавшегося прийти в себя. Они лежали по разные стороны друг от друга — на расстоянии вытянутой руки. Оба выдохшиеся, в протёртом тряпье, едва ли напоминавшем их прежний презентабельный вид. Спиливали ногтевую пластину о чёртов пол, переживая неудачное перемещение.              Осторожности Гермионы хватило лишь на две вещи.              Оттолкнуть от себя Драко, чтобы не приземлиться на его тело, создав ещё бо́льшее неудобство для них двоих. Уж лучше хрипеть из-за раздробленной грудины, чем ощущать под собой тепло чужого тела, явно не желавшего соприкасаться с кем-то, вроде неё.              И перестроить маршрут в хаотичном приступе. Грейнджер давно привыкла к подобному методу перемещений и на её памяти был только один случай, когда что-то пошло не по плану. Тогда она выхаживала Рона в далёком лесу на границе Англии. В тот злополучный год они бежали из захваченного Пожирателями министерства, надеясь, чтобы их не поймают прежде, чем рассеется Оборотное.              Нынешняя ситуация почти ничем не отличалась. За исключением того, что у них получилось удрать от Брокльхерста раньше, чем их заколдованные личности примут истинный вид. Гермиона рассчитала время правильно, сопоставила все риски. План был надёжным и лишён изъянов.              Ничто не могло помешать ей вернуть Малфоя в Мэнор в целости — даже относительной, — ведь Гермиона была натренированным бойцом, умнейшей ведьмой, и такие банальные магические приёмы были почти что вшиты в арсенал её способностей.              — В какую конуру ты меня затащила, мать твою? — скрипучий голос, пораженный сухостью и претензией, пронзил восприимчивый слух ведьмы. Раз Малфой мог говорить, хоть и сбивчиво, значит, он почти пришёл в себя.              — В мою квартиру, — спокойно ответила Гермиона, потирая ушибленный лоб. Она предприняла очередную попытку подняться, и на этот раз тело подчинилось, среагировав на сигнал нервной системы.              Облегающее платье стало на несколько размеров больше, повиснув на ведьме бесформенным хламом. Из-за этого о быстрых перемещениях можно было позабыть, как и о попытках не запутаться в хлопковом подоле.              Грейнджер опёрлась локтями о кухонный стол, переставила колени, чуть задрав белую ткань, чтобы та не мешала движениям. Нащупав массивным ботинком точку опоры, Гермиона смогла взобраться, оттолкнувшись из последних сил.              — И почему мы здесь, а не за сотню километров отсюда? — вторил Драко, и, судя по его тону, он тоже пытался наконец-то побороть силу притяжения.              Гермиона стыдливо медлила с ответом, вдавливая ладони в хлипкий стол, купленный за бесценок на толкучке. Сотрясалась от непостижимой напасти, ощущая, как закостенелую кожу пробирает озноб. Ведьма терпела ноющую боль в висках, жмурясь так, будто её склера находилась в миллиметрах от сияющего докрасна солнца. Но в её крошечной квартире царил полумрак, уличные фонари и машинные фары — единственное, что бросало редкие блики через стекло.              Она могла придумать сотню оправданий, приправив их фирменным всезнающим тоном, от которого у Малфоя закатывались глаза и терялось желание продолжать диалог. Но из-за чувства, будто её череп препарировали, перемалывая мозг в фарш, а после штопали голову трухлявыми нитями, тяга к лжи рассеивалась.              Оставалась только правда. Особый её вид, обнажавший нутро Гермионы перед змеем. Ломавший гордость с треском — таким же звонким, как её хрупкие позвонки, все ещё не оправившиеся после неудачного падения.              — Потому что я не рассчитала свои силы, — медленно проговаривала Грейнджер, нарочно сковырнув лаковое покрытие со стола, оставляя ошмёток от ногтя на свежей щербине. — Я была уверена, что мне удастся переместить нас в Мэнор, но в момент аппарации почувствовала, что волшебной мощи не хватит на двоих. Видимо, на этот раз Оборотное всё-таки отозвалось негативным последствием, — призналась она. Истина текла одновременно с тёплой, почти обжигающей кровью из треснутой пластины, и в темноте жидкость казалась неестественно тёмной. Практически чёрной. — В лучшем случае, одного из нас расщепило бы. В худшем, Тинки собирала бы нас вдвоем по кускам в твоём фамильном саду, — Гермиона не преувеличивала. Каждый волшебник знал, чем могло обернуться неудачное перемещение. В её желании увернуться от смерти и спасти Малфоя не было закономерности. Никакой связи. Ничего личного. — Моя квартира оказалась единственным близким и безопасным вариантом.              Визуализировать Мэнор было тяжело. Гермиона не до конца привыкла к необъятности поместья, и ключевых особенностей этой локации она не знала. И не то чтобы нуждалась в этих знаниях. Вот почему соваться туда в подвешенном состоянии было опасно. К тому же, аппарацию отягчало межпространственное перемещение. Порталы, разделяющие магловский и магический миры, замедляли трансгрессию, буквально подвешивая волшебников в пустоте. И одному Годрику известно, смогла бы Гермиона сдержать поток противоборствующей мощности.              И судя по тому, как реагировало тело, им действительно оставалось недолго до полного расщепления.              — Мне нужно немного времени, чтобы прийти в себя, и я обязательно верну тебя в Мэнор, — ведьма говорила неуверенно, чувствуя себя так, будто оправдывалась перед профессором Снейпом за поверхностно раскрытую тему эссе. — Или ты можешь призвать Тинки, чтобы она…              — Нет.       Ей послышалось.              Она не помнила, чтобы слуховые галлюцинации были одним из последствий неудачно применимого зелья.              Но было тяжело поверить, что она услышала именно это заветное слово.              Отшатнувшись от стола и глубоко вдохнув, Гермиона обернулась на зов мужского голоса. Он приманивал её осторожно, не распыляясь на пустые фразы, оставаясь верным себе. Но действовал, стоило признать, эффектно. Так умело подвязывал её за невидимые нити, вшивая их в самые уязвимые точки. Знал бы Малфой, что Грейнджер давно пронизана больной брешью, не медлил бы.              Драко оставался на том же месте. Не нуждаясь в посторонней помощи, он держался на своих двоих и выглядел намного лучше, чем неделю назад. Пусть его привычная одежда и стала ему на несколько размеров меньше, в отличие от платья Грейнджер, но во всём остальном Малфой не показывал, что он тяжело пережил их маленькое путешествие.              — Не вижу смысла отвлекать Тинки от её забот, — спокойно объяснил он, расстегивая впивавшиеся в запястья запонки на пиджаке. — Спешить мне некуда.              — Ты уверен? — не зная куда себя деть, Гермиона переминалась с ноги на ногу, придерживая низы своего наряда, чтобы не запутаться.              — Абсолютно, — убеждал её Драко, перейдя к правому рукаву. — Единственный человек, которому я могу понадобиться, это ты.              Гермиона растерянно поджала губы, чувствуя себя неуютно от его попыток подыграть её размозженной гордости.              В его стиле было бы вылить на неё ушат помоев, заставив девушку вновь усомниться в его адекватности. Отвесить несколько особо едких комментариев, припомнив Грейнджер, кем она приходилась магическому обществу. Пятном позора, что разрастался налипшей пылью по подолу её наряда. Вот чем она должна быть для него. Грязью, от которой он так мечтал очиститься все годы.              Но только не зарождавшейся жалостью и искренним пониманием, блестевшим в ртутных глазах. Даже сквозь темень она могла разгадать возвышенное чувство, испытываемое Малфоем к ней. Подобное Грейнджер чуяла слишком отчетливо, чтобы не заметить с такого расстояния.              Лучше бы он продолжал её ненавидеть. Так проще для них обоих. Потому что с каждой секундой, пока Гермиона всматривалась в мужское лицо, она ощущала, как душу полосует очередной шрам, посвященный ему.              — Тогда я сварю нам кофе? — всего секунда на размышления, и ведьма осознала сказанное. Малфой находился в её квартире. Лощённый аристократ, потребляющий в этой жизни всё с золотой ложечки, вряд ли оценит скромное предложение. — Если ты, конечно, не побрезгуешь его пить.              Солнечное сплетение стянулось узлом волнения в ожидании его вердикта.              Приди в себя.              — Грейнджер, я торчал в министерских камерах и питался помоями, — с каждой произнесенной фразой он вынимал узел из петли, расслабляя жгут под женской плотью. — А, ещё ты заставила меня давиться сомнительным завтраком в магловской забегаловке, — припомнил он ей с полуулыбкой на лице. Не оскалом, омрачённым желанием уколоть побольнее. Нет. Подобное она видела единожды, когда Драко непринужденно болтал с Пэнси. — Поверь, брезгливость осталась в прошлом.              — Хватит драматизировать, — закатила глаза Гермиона, вскинув руку. Она надеялась, что Драко не заметит, как подрагивают её пальцы. — Ты не съел ни куска в том кафе!              Она ожидала словесной нападки, насыщенного препирательства, характерного для их отношений.              Но ведьмины слова продолжил мужской смех. Тягучий, словно патока. Обжигающий, будто на кожу пролили горячий шоколад, сладостью пронизывающий каждую клеточку. И что удивительно, веселье Малфоя не отражалось в Гермионе привычными ожогами и жаждой проткнуть его глотку. Нет. В нём хотелось раствориться. Пуститься с головой, надеясь, что светлая эмоция никогда не покинет его безупречного лица.              Гермиона, осознав, что оценивает Малфоя неприлично долго, пролепетала:              — Можешь воспользоваться уборной.              — Лучше осмотрюсь, — произнёс он, фривольно двинувшись к кухонному гарнитуру. — Когда ещё удастся заглянуть в гости к знаменитости? — бросил Драко, подмигнув ей через плечо.              Годрик.              Она собиралась пройти вслед за Малфоем, но остановилась возле выключателя, нажав на механизм и облокотившись на ближайшую стену. Кухня погрузилась в приглушенный свет двух уцелевших лампочек, открыв Грейнджер вид на мужскую спину.              Пока Драко осматривался, Гермиона, заручившись мгновением, наблюдала за ним со стороны. Его тело оставалось совершенным. Поистине привлекательным, пусть и лишённым привычного лоска. Штанины были потёртыми и чуть загрязнились у краёв, и теперь едва доставали до лодыжки.              В то время как глаза Грейнджер сновали по мужской фигуре, деликатно игнорируя интимные зоны, Малфой успел стянуть с себя тесный пиджак. И теперь на нём была привычная чёрная рубашка — одна из тех, что были не раз продемонстрированы Гермионе. Только теперь ткань практически хрустела при каждом неаккуратном движении и могла разойтись на спине.              Блестящий атлас подчёркивал атлетичность Драко, его внушительные плечи и крепкие руки, которые безо всякого усилия могли сомкнуться на шее и одним рывком раскромсать кости.                     Нынешняя версия волшебника привлекала Гермиону — теперь ей всё сложнее становилось это отрицать. И если раньше ведьма пыталась воспротивиться естественному зову, то теперь даже не уклонялась от запретных мыслей. Но она не собиралась поддаваться соблазну. Не поставит на кон свой профессионализм, играя в грязную игру собственного рассудка.              Потому что знала, что масти, которыми она отбивалась, холодели к глубине колоды. Гермиона мастерски их подтасовывала, словно заядлый игрок в покер, одурманенный собственной лудоманией. Пыталась оправдаться перед самой собой, наивно полагая, что всё дело в животном инстинкте.              Но краплёные карты, приготовленные для следующих ходов, знали наверняка, что Грейнджер боялась признаться в чем-то намного сокровеннее, чем обыкновенное влечение. Его можно было с лёгкостью утолить. Но эмоциональную привязанность, похожую на смертельную лихорадку, невозможно променять на выигрыш.              — Не знал, что ты такая сентиментальная, — внезапный комментарий Малфоя заставил Гермиону очнуться от глубоких размышлений.              Она быстро ретировалась из укромного уголка, направившись к кухонному гарнитуру. Ведьма не отнимала взгляда от блондина, указывавшего указательным пальцем дверцу холодильника, усеянного колдографиями. Гермиона молчаливо радовалась тому, что среди снимков отсутствовало одно из совместных колдо с Роном. Например то, которое она сожгла в очередном приступе. То, что было снято в их первую — и уже последнюю — годовщину.              — Потому что душа моя, подобно страницам книг, к которым я привязана навсегда? — Гермиона остановилась у шкафа, заунывно процитировав чудаковатую Трелони, когда-то заклеймившей девчонку толстокожей брюзгой.              — Вроде того, — плутовская улыбка вновь растянула аккуратный контур мужских губ, на секунду заставив ведьму потерять бдительность.              Он вспомнил.              Конечно, его внутренний крикливый хорёк дословно помнил каждую обидную фразу, которыми удостаивал Грейнджер на третьем курсе. Хорошо, что конец этого года расставил всё на свои места, и Драко получил в отместку сломанный нос от гриффиндорской заучки.              Гермиона больше не таила обид и вспоминала глупые школьные распри, не чувствуя абсолютно никаких эмоций. Ни должной светлой грусти о прошедших годах. Ни разочарования, что время оказалось потрачено совсем не так, как о том мечтала юная версия Грейнджер.              — И многое ты помнишь с уроков Прорицаний? — закатав рукава удлиненного платья, Гермиона достала из нижнего ящика турку, на глаз отсыпала немного молотых зёрен и залила содержимое водой. — Мне казалось, ты терпеть не мог Трелони и занимался чем угодно и с кем угодно, только бы не слушать её.              В голове вспыхнули моменты, в которых подростковая версия Драко, вальяжно откинувшись на подушках, заставлял каждого из своей свиты внимать не школьному предмету, а себе. Драгоценный принц Слизерина жить не мог без лавров, преподносимых окружающими. В основном, конечно же, Пэнси.              Интересно, узнай Малфой о том, что спустя столько лет скитаний за его тёмной душой, Паркинсон наконец-то впустила в своё израненное сердце другого мужчину, как бы он отреагировал?              На секунду, пока тонкие пальцы скручивали тумблер на девяносто градусов, Гермиона насладилась мрачным порывом рассказать Драко небольшой секрет о его дражайшей подружке. Каково ему будет узнать, что его ручная змея окутала львиное сердце давнего врага?              — Для шестнадцатилетнего пиздюка не нужно причин, чтобы кого-то бойкотировать, — честно ответил Малфой, продолжая разглядывать снимки. Магловское фото, висевшее ниже всех, чтобы не привлекать к себе взор, он изучал дольше всего. — К тому же, её херовы чаинки всегда предсказывали мне неминуемую смерть. Кто бы обрадовался такому?              — Половина гриффиндорцев точно, — ответила она чисто машинально.              Наблюдая за синими волнами пламени, вьющимися вокруг дна посудины, Гермиона не разделяла иронию собственных слов. Она искоса следила за направлением мужского взора и ловила себя на мысли, догадывался ли Драко, на какую территорию вступал.              Запретную — мягко сказано.              Табуированную, залатанную ни одним слоем ментальной защиты. Слишком болезненной, чтобы даже захотеть подумать о ней.              Если бы Грейнджер являлась ведуньей, умевшей предсказывать будущее, то обязательно сорвала бы каждый снимок с чёртовой дверцы и спрятала бы их как можно дальше. Чтобы никто, кроме неё самой, не мог прикоснуться к личной скорби, навечно отпечатанной в безжизненных лицах на выцветших фотографиях.              Сняв турку с огня, ведьма разлила закипевший кофе по двум причудливым чашкам. В её квартире никто не следовал многолетнему этикету, и уж тем более никому не приходило в голову пользоваться посудой, стоившей почти как… весь дом Грейнджер. Единственным постоянным гостем за много лет оставался только Невилл, и его вряд ли можно было назвать прихотливым гостем.              Гермиона надеялась, что к культурному шоку у Малфоя не прибавится ещё и бытовой. Возможно, он не удержится от язвительного комментария, как только заметит пузатого, полосатого кота на своей чашке. Но Грейнджер, настолько привыкшая к выходкам и похуже, была уверена, что стерпит.              Невольно ей захотелось немного скрасить угощение для Драко. Она помнила, что он никогда не пил пресные напитки; каждый он подслащивал несколькими ложками сахара.              Подобных привычек Гермиона не разделяла, предпочитая горький и натуральный вкус кофе. Вдохновившись собственной затеей, девушка бесшумно пододвинула стул и, взобравшись, добралась до верхних полок.              Шорох сбоку на секунду отвлёк её от поисков сахара, и она посмотрела вниз, замечая, что Драко сорвал колдографию. На просвете от лампы она с трудом различала саму себя с обратной стороны и Невилла, обнимающего её на выпускном в Хогвартсе. Мужская рука тянулась выше, будто пыталась приложить кусок прошлого и сравнить его с настоящим.              Дурацкая непослушная копна кудряшек едва сформировалась во что-то стоящее, а нарядная мантия с золотистыми швами была сшита Молли в качестве подарка. Гермионе даже не приходилось внимательно всматриваться, чтобы в точности вспомнить тот день. Наверное, один из последних, когда Грейнджер жила в иллюзорном стереотипе долгожданного мира.              — Сильно изменилась?              Вопрос получился неловким. С виноватым подтоном, будто бы извиняющимся. Гермиона знала, что испытывал Драко, глядя на беспечных гриффиндорцев. Зависть. Неприязнь. Потому что он был навечно лишён возможности продолжить свою привычную жизнь. Счастливый билет на восьмой добавочный курс был вырван из его рук. Обменен на скитание в чужой стране.              — Пугающе.              Какое совпадение.              Об этом думала Гермиона всякий раз, когда встречалась лицом к лицу с Малфоем. Каждый чёртов день, проведенный с ним наедине, она не могла избавиться от мысли, что его нынешняя версия пугала её. Всё та же порочная, туманная и гнетущая. Но теперь она отличалась сосредоточием уверенности, властности и многогранности. Будучи узником, следующим за своей назывной надзирательницей, Малфой источал то, что Грейнджер никогда прежде ни в ком не могла рассмотреть.              И что самое удивительное — он делал это так натурально, не прилагая никаких усилий. Малфою было достаточно приоткрыть ведьме свою сущность, вонзив ей в сердце осколок от себя настоящего, чтобы вызвать в ней противоестественную зависимость.              Потому что она нуждалась в нём.              Не в телесной оболочке, о которой грезила почти каждая в школьные годы. И не в сладких речах, которыми, несомненно, он одаривал любую, в ком подмечал что-то интересное для своей искушённой натуры. Пусть и не желая этого, но она знала и слышала много сплетен о Драко. Знала, кем он являлся. И на что был способен. Слава о нём опережала его личность.              Но Гермиона хотела забрать себе то уязвимое, что продолжало исступлённо биться в нём. Идентичной болью, красившей их обоих. Делая их почти что близнецами в безысходном положении. Сломленные и отвергнутые миром — вот кем они были.              А тот снимок, что изучал Драко, был всего лишь фикцией. Попыткой казаться кем-то другой, пока отражение её сущности смотрел на неё так, словно видел впервые в жизни.              Стул пошатнулся под ногами, и, потеряв равновесие, Гермиона почти смирилась с очередным безнадежным падением. Но вместо холодного пола, её подхватили тёплые ладони. Длинные руки окольцевали женскую талию, вжавшись пальцами в поясницу.              От пробившего шока Гермиона не могла вдохнуть. Воздух, закупоренный в лёгких, искалывал альвеолы и просился наружу. Но Грейнджер продолжала испытывать себя мучением, свыкаясь с обрушившейся реальностью.              Глаза её все ещё были зажмурены от неожиданности. Она ничего не видела, кроме пустоты. Только чувствовала естеством, насколько крепко её удерживал Малфой. Хватка его была до типичного цепкой, способной перенести на себя вес Грейнджер. Не позволить ей свалиться и размозжить голову.              Она боялась пошевелиться. Если при неудачной аппарации ведьма ощущала, как изнывают и немеют мышцы, то теперь у Гермионы было такое чувство, будто каждая её конечность твердеет, становясь каменным изваянием. Предметом искусства в руках творца, высекавшего из неё всё, что поселилось в гениальном мозгу.              И в каком-то смысле она была права.              Потому что раскрыв веки и взглянув в глаза собственному страху, ведьма увидела перед собой то, чему никогда не суждено произойти. То, за что Малфоя, вероятно, казнили бы, оставшись Волдеморт у власти. Она с замиранием сердца лицезрела то, за что его тело превратили бы в решето и пустили бы в него сотню залпов Круцио, чтобы напомнить о вековых традициях.              Драко преклонил колени, чтобы сохранить несколько костей в теле худощавой ведьмы. Пожертвовал условным честолюбием, не побрезговав предстать перед Грейнджер в анормальной позе. Для патологического чистокровного — бывшего фанатика — сродни самоубийству. Помочь грязнокровке и глядеть на неё снизу вверх.              Его подбородок касался её живота, скользя от частого дыхания по свободному крою платья. Нижняя губа оставляла влажные следы на её теле, и ведьма могла поклясться, что ощущала влагу мужских уст даже через тонкое препятствие. Она чувствовала, как его пальцы оставляют на ткани заломы, комкая их у спины, чтобы не позволить девушке разорвать контакт. И ей было совершенно плевать, какой нелепой и потерянной она выглядела в глазах Драко.              Потому что читала в ртутных радужка только одно.              Заветное.              Такое нужное.              Желание. Потребность, смешанную с любованием. Он неотрывно следил за Грейнджер, восхищаясь ею. Зримо, но молча восхваляя. Как восхваляют божество. Искренне. Отчаянно. Молясь о том, чтобы одна-единственная просьба была услышана и исполнена.              Он выжидал её следующий шаг. Гермиона замечала, насколько истошно он пытался просчитать, что произойдёт дальше. И в каждых из своих вариантов натыкался на ледяной скол её отторжения. Он был не уверен в себе. Не уверен в том, что Гермиона и вправду могла хотеть того же.              Её уверенность подтвердилась окончательно, стоило Грейнджер сделать выпад вперед, и, на мгновение разорвав контакт с мужским телом, сорваться вниз. Добровольно пуститься в бездну, чтобы воспарить вновь.              Секундное разочарование Малфоя сменилось непониманием, как только дрожащие ладони ведьмы нашли его и вновь притянули к себе. Совладать с Драко было тяжело, особенно, когда они поменялись местами. Теперь Гермионе приходилось глядеть исподлобья, желая дорваться до высот.              — С-спасибо, — произнесла она, смелее вжав пальцы в ворот его рубашки.              Драко чувствовал подвох. Щелчок, после которого Грейнджер очнётся и примет своё привычное нутро. Избавится от помешательства и забудет до мельчайших деталей обо всём, что произошло здесь сегодняшним вечером.              Но её одержимость хроническая. И от этой запущенной стадии было не излечиться. Только принять, смириться и наслаждаться чернильным сердцем, что преподнесли ей на коленях.              Она отчаянно вытягивалась к Малфою навстречу, напрягая каждый мускул в тонкой, лебяжьей шее. Чувствовала, что ещё немного и кости проткнут плоть. Ещё пара секунд, и ведьма не выдержит позорной попытки донести до него свою главную мысль. Пара мгновений, пока трепетное дыхание пускалось ввысь, надеясь, что его поймают.              И Малфой оказался из понятливых.              Ещё одна черта, которая так приглянулась Гермионе. Ему не требовалось лишних объяснений и посторонних сигналов, чтобы распознать, что она готова. С раскуроченной грудной клеткой из-за гулко стучавшего сердца, выстраданного и израненного, но все ещё теплившего надежду, что его обязательно спасут.              И пусть Драко никогда не стать для неё рыцарем. Она примет его любым.              Только пусть…              Без лишних колебаний он нашёл её губы. Повторил полюбившийся девушкой жест, опускаясь к ней. Более не требовал ответных шагов, доказывающих всю силу трепещущих в ней чувств. Теперь Малфой был уверен, что Гермиона не отступит. Даже если захочет сбежать прямо сейчас — он не отпустит. Дракон жесточайше цеплялся за свою жертву, выжигая одним только дыханием на её устах следы.              Он лишь касался ведьмы. Проходился по женским губам неловкими мазками, пока свободолюбивые руки, пусть и фигурально, но лишившиеся кандалов, с невероятной мощью вжимались в её хрупкую фигуру. Словно Малфой всё ещё не мог поверить, что Грейнджер перед ним настоящая. Не плод его воображения. Не след от иллюзорных грёз. А реальная. Близкая. Его.              Драко пах черничными сигаретами. Дым впитался в него основательно, украшая кожу запахом дорогостоящих сигарет. Но аромат шлифовался чем-то посторонним. Более свежим, стойким и глубинным. Словно провожавшим в хвойную чащу в разгар суровой зимы. Для пышущего повышенной температурой тела было так несвойственно пахнуть чем-то жестоким и вьюжным. Но всякий раз, когда Гермиона ловила ртом шлейф, она понимала, насколько ему подходит хранить в себе кусочек ее самой.              Содрогаясь от взрыва, вызволявшего скрытные эмоции, Грейнджер дрожала в мужских объятиях. Пыталась захватит ртом воздух, но натыкалась на влажные губы, все ещё пытавших её.              Наказывавших — за что?              Несомненно, Малфой нашёл бы тысячу причин, чтобы измучить её, прежде чем наградить бесценным призом.              Потому что Драко ощущался, как приз. Как отбившийся всеми козырями кон. Подарок судьбы, подброшенный ей благосклонной фортуной.              И Грейнджер понимала, насколько сильно ошибалась в его ценности. Чувствуя его под своими ладонями, ведьма не могла отделаться от мысли, что его болезненность была равносильна и спасению. Парадокс, заложенный в обольстительного мерзавца.              И магия чувствовала податливость. Оглаживала запястье вибрирующим теплом, награждая за долгожданную капитуляцию. Хвалила за дальнозоркость.              Гермиона попыталась изогнуть шею так, чтобы поменять угол, и разрушить пыточный акт. Но дорвавшийся до свободы Малфой быстро раскусил её на вкус. Проникся отданной властью. Быстро среагировав, он переместил руки на затылок ведьмы, некрепко собрав её локоны в кулак, и стеснил её попытки перенять первенство.              — Симпатично, — глубокий баритон отозвался в Гермионе ноющей болью внизу живота.              Драко не отрывался от выбившийся платиновой прядки, упавшей Грейнджер на лоб. Она попыталась смахнуть непослушный локон, но Малфой поддел свободной ладонью и бережно, почти нежно заправил волосы за ухо.              Оценив новоявленные правила игры, Грейнджер прикусила нижнюю губу, поддавшись сдерживающей хватке. Оголяла шею так, чтобы Малфою открылся вид на расписную венами кожу. Глотала вязкую слюну, чувствуя, как желание накатывает ударной волной из-за подчиняющейся роли.              Привыкшая контролировать всех и вся, Грейнджер отдавала себя на растерзание заклятому врагу. Подыгрывала ему, пряча строптивый нрав за податливостью. И впервые за долгое время чувствовала себя максимально живой. Казалось, что все рецепторы очищались и наполнялись тем, что ей скармливал Драко.              Малфой сжал её волосы на затылке крепче, с силой приблизив к себе ведьму. На секунду ей показалось, что она задохнётся — с таким рвением он впился ей в губы, бросив морочить голову напускной робостью. Он сминал уста так, будто пытался насытиться после долгих лет мучительной жажды. Раздвигал рот языком, проталкивался через зубной ряд, приказывая позволить ему продолжить.              Гермиона подчинилась, наслаждаясь долгожданной наградой за смиренное послушание. Её пальцы исследовали грудные мышцы Малфоя, играясь с прихотливыми пуговицами, чтобы наконец-то примкнуть к его коже. Почувствовать, насколько свирепеет его сердце рядом с ней.              Ведьма тихо простонала, и Малфой забрал проявление чувств, слизав языком крикливые эмоции с нёба. А ещё он любил кусаться. Часто. Больно. До металлического привкуса, кравшего привкус черники.              Но Гермиона принимала Драко любым. Со всеми его пороками и нездоровыми привычками. Проталкивала в гортань вместе со слюной, растворяясь в чёрной триаде, в которую он её пустил, позволив стать его частью.              Прочертив линию под нижней губой, Драко опускался ниже. Рука, придерживавшая женскую голову, была напряжена. Настолько, что под тёмной рубашкой вполне могли видеться выступающий переплёт артерий. Чистейшая кровь вскипала в сосудах, проклиная носителя за слабость перед неугодной ведьмой.              Но ему было плевать. Он искусывал челюстную кость Гермионы, оставляя неглубокие борозды на её коже. А после зализывал, словно извиняясь. Секундная слабость — на более мягкосердечности змея-искусителя не хватало. Его ломало от голода. Сейчас Малфой как никогда напоминал животное, питавшееся кровью. Урывчатыми стонами, обнажавшими сладко-болезненные ощущения. Симбиозом порочной тьмы.              Той самой, от которой Грейнджер бежала все годы. Стирала всю себя до неузнаваемости, хороня прошлое в истоптанных следах. Но сейчас ей не хотелось думать о том, с чем прежде ассоциировались первобытные инстинкты.              Она жаждала раствориться в мужских прикосновениях. Резких, наполнявших каждую пустую клеточку в ней. Нездоровых. Фанатичных. Таких нужных.              Однако Малфой остановился. Будто снова вступил в оборону, услышав её внутреннюю мольбу. Он прислонился к её изогнутой шее носом, шумно вдыхая её привычный запах, наполнявший его лёгкие шипастыми розами. Но цветки, выраставшие из женского тела, не кололись. Прятались в повиновении, прося больше.              Клокочущий восторг постепенно стихал, остужая лавинный поток, обрушившийся на её внутренности. Пульс продолжал отбивать режущий запястья ритм, пока трясущиеся от нахлынувших гормонов руки держались за хлипкий манжет.              Взрыв окситоцина стих, оставив после себя шумящую пустоту. Обнажил рецепторы, позволил Гермионе расслышать что-то, кроме влажных, соблазнительных звуков.              Раздалось три удара, отбившихся эхом от двери, и те заползли отравляющими нотами в квартиру Грейнджер. Чёрт.              — Ты кого-то ждёшь? — протянул Малфой, почти задыхаясь. Он выписывал каждое короткое слово мазками языка по её обнаженной коже — там, где высокий ворот платья не обрывал прихоти блондина.              — Н-нет, — неуверенно ответила Гермиона. Её тело, как и разум, были нещадно вырваны из настоящего. Она не могла ясно мыслить, пока изгибалась во властных руках.              — Правильный ответ, — хвалебно прошептал Драко, оставив глубокий поцелуй возле уха ведьмы. Он всосал тонкую кожицу, слегка царапнув уязвимое место белоснежными резцами.              Два неровных толчка о дверь скрестились с реакцией женского сердца, протаранив реальность очередным шумом извне.              Грейнджер ощутила, как мужские ладони стиснули её ещё крепче, словно отвечая на попытки неизвестного проникнуть в их личный, переломный момент.              Драко негласно заявлял на Гермиону права, подписывая призрачный договор кровью, что протекла ужасающими каплями из её тела. Там, где Малфой разорвал кожу очередным вкушением женской плоти. В прямом смысле.              Боже.              Она даже не почувствовала должного дискомфорта. Лёгкий укол, как в детстве, когда родители успокаивали её и убеждали, что больно не будет. И она верила им. Как верила Малфою, отдавая всю себя на растерзание. Пусть забирает и сердце, и душу, и оболочку — пусть похищает её всю.              Сложно было жалеть о том, что давно ей не принадлежит.              — Но за дверью может быть Люк, — Драко резко отстранился, стоило ему услышать постороннее мужское имя. Его аура стала враждебной, недоверчивой. Глаза сменили оттенок черноты — стали чуть холоднее, а челюсть напряглась, обнажив перекатывающиеся желваки. — Мой подчинённый, — продолжила Гермиона, возжелав стереть собственничество с его разгорячённого лица. — Или Невилл.              — И часто Лонгботтом заявляется к тебе в такое время? — склонив голову, спросил Драко.              Он слышался так, будто искренне интересовался. Но в его радужках продолжало гореть ледяное пламя, не имевшее ничего общего с любопытством. Вероятностью убить лучшего друга Гермионы — да, именно она и отражалась в суженных зрачках.              Очередной удар. Неровный. Будто ладонь неизвестного проходила вскользь с намеченной целью.              — Мне стоит начать волноваться?              — А мне стоит волноваться о тебе и Пэнси?              Гермиона совсем забыла о том, чьи пальцы держали её, словно на мушке. Его рука не смягчала хватку на затылке, пока вторая фривольно блуждала от талии, к животу и поднималась выше. К женской груди, почти нежно оглаживая, и нащупывая ткань лифчика под платьем. Малфой подцеплял кружево и запускал пальцы под него, все ещё огражденной хлопковой преградой.              — Один-один, — уклончиво ответил блондин, ущипнув девушку за тонкую кожицу.              В чём-то Малфой оставался неизменным себе. Правда все ещё не теплилась на кончике языка. Только в жестах, каких-то необъяснимых порывах. Ей ни за что не подобраться к его таинственной душе так просто. Одной покорности будет недостаточно, чтобы расплавить ледяной кусок под его скелетом.              — Нужно открыть дверь, — тихо проговорила Грейнджер, породив минутную растерянность в Малфое.              — Нет-нет, — он покачивал головой, надсадно улыбаясь. — Перестань постоянно думать о том, что ты вечно кому-то должна, — мужчина обхватил голову ведьмы по обе стороны, вжав подушечки в её щеки. — Плевать на того, кто ломится, — он не говорил, дышал собственными фразами, выжигая их на женской коже. — Останься со мной.              Он словно не мог поверить, что от него отказывались добровольно. Отодвигали на второй план. Но такова была жизнь Гермионы — она не могла просто отдаться моменту. Никогда не могла.              — Я вернусь к тебе, — пообещала она, дотянувшись до запястий Драко. И пусть лицо его больше не было омрачено недоверием, но и былого наслаждения, от которого трепетал каждый мускул, девушка не замечала. — Ты подождёшь меня в спальне…              — Так быстро, Грейнджер? — перебил Малфой, усмехнувшись. Язвительность была его спасительной ширмой, скрывавшей израненное и уколотое эго. — А я думал ты из тех, кто не спит с парнями на первом свидании.              — Ты прав, — Гермиона попыталась опустить ладони, но Драко перехватил её, приблизив к своим губам. — Мы ведь даже не на свидании.              — Возвращайся ко мне, — оборвал блондин, оставив по короткому поцелую на каждый палец. Десять незримых, легко ощутимых обещаний, что он дождётся её.              Грейнджер нехотя отступила от Драко, проведя — ей хотелось верить, что не в последний раз, — по его выступающей из-под ворота ключице. Его тело продолжало излучать жар, ломая принципиальность ведьмы. Сжигая все её ориентиры и привычную жизнь, оставляя вместо них вкус прогорклого пепла, осевшего на устах вместо пленки из черничной слюны.              Она указала ему кивком в сторону приоткрытой двери, направив Малфоя к самой потаённой комнате. Почти никому не было позволено проникать на ведьмину территорию. За всю свою жизнь она впустила туда только одного человека, и ей не хотелось верить, что их с Драко зарождавшаяся история будет ждать та же участь.              Проследив за удаляющейся спиной и убедившись, что дверь достаточно скрывала тайного гостя, Гермиона направилась к порогу. Человек за дверью затих. И часть девушки — падкая на слабости и вкусившая запретный плод — надеялась, что неизвестный покинул её дом.              Поправляя задравшийся подол платья, Грейнджер одновременно пыталась придать причёске приемлемый вид. Локоны растрепались и чуть взбились на затылке, благодаря буйному нраву Драко. Она хаотично приглаживала кудри, заправляя пряди за ухо.              И помимо внешнего беспорядка, ведьма натыкалась на болезненные отметины. Ноготь случайно задел укус у мочки, успевший зарубцеваться и покрыться влажной корочкой. Кровь теплилась на коже и растекалась, тая, как слой мороженого.              Массивная подошва шаркала в такт женским шагам, пока Гермиона медленно подбиралась ко входу. Она вытащила тесак из подставки для ножей, убрав остриё за спину. Чёрное матовое лезвие было наточено ведьмой самостоятельно, холодя кожу через ткань и переливаясь в приглушённом свете.              Жизнь преподала Гермионе хороший урок: если не уверена, кто скрывается по ту сторону, лучше иметь при себе оружие. И раз магия подвела Гермиону, то в случае потенциальной опасности придётся драться на ножах, чтоб наверняка. Не в первой.              Щелчок замка и резкий рывок впустил в квартиру прохладный воздух, растрепав приглаженные локоны и разметав их по плечам.              — Роберт?              Гермиона ошарашенно глядела на незваного гостя, даже не пытаясь придать лицу нейтральности. Она повела головой, сместив брови на переносице. Ослабив хватку на рукояти, Грейнджер чуть опустила бытовое орудие к талии, чтобы не выдавать подозрительную позу.              — Надеюсь, сюрприз получился удачным.              Неплохая попытка подыграть ведьме её же фразой. Но Гермионе было не до иронии.              — Что ты здесь делаешь? — прямо спросила она. — И как ты узнал, где я живу?              На периферии рискованно мелькал обзор на проход в спальню. Гермиона стоически глядела вперед, игнорируя порыв проверить, выглядывал ли Малфой из-за дверной щели.              Если Роберт узнает — или догадается, — что Драко находился сейчас здесь, всего в десятке метров от них, то ей придётся распрощаться с карьерой и свободой. А Малфою, скорее всего, придётся приготовиться к поцелую Дементора.              — Ну же, Герми, разве так принято встречать гостей? — Роберт нахально улыбнулся, обнажив скалящиеся зубы.              Он двинулся к ней навстречу, решительно настроившись пересечь порог квартиры. Но Гермиона предусмотрительно переловила его порыв, преградив проход.              — Я тебя не приглашала.              Мужское тело едва не навалилось на ведьму, а прежде миловидное лицо парня искривилось недовольством. Он гримасничал, бормотал что-то, чего Грейнджер не могла разобрать.              От миловидности Роберта совсем ничего не осталось. Прежде застенчивый парень поднабрался смелости, граничившей с наглостью. Вывод напрашивался сам собой: он напился в стельку. Был пьян настолько, что едва держался на ногах, и для аврора не представлял никакой опасности. Достаточно было одного удара в брюшную полость, чтобы снести докучливого поклонника с равновесия.              — Пригласила кого-то другого? — его речь было сложно различить, звуки напоминали булькающий шум. Удивительно, как ему удавалось так долго простоять в одном положении, не свалившись. — Ты не одна?              Неплохая попытка, но не засчитана. Он и трезвым играл чересчур хреново, а выпитый алкоголь и вовсе нарушил его умственный диапазон.              — Зачем ты пришел, Роберт? — терпение ведьмы стиралось одновременно с тем, как лезвия стесывало спину.              Удерживать тесак становилось тяжело. Хотелось или избавиться от орудия и вернуться к тому, кто впрыскивал ей вкус к жизни, пусть и кратковременно. Или продемонстрировать Роберту основы воспитания.              — Я все хотел узнать, не гложет ли тебя совесть за то, что ты приняла доброту наивного парня за слабость, — парень театрально опустил уголок губ, хмыкнув. Годрик, от него разило, как от пьяницы в Лютном. Сколько он опрокинул рюмок, прежде чем явился сюда? — Я помог тебе от чистого сердца, а ты…              — Отплатила тебе, разве нет? — возразила ведьма, отпрянув. — Каждый остался при своём.              — А, ты о том нелепом свидании? — припомнил Роберт, скривившись так, словно игра Гарпий была едва ли не лучшим, что случилось в его жалкой жизни. Неблагодарный ублюдок. — Ну да, ну да, — облизнулся он, осмотрев Гермиону. — Но ты так быстро сбежала от меня, и я подумал, что мы могли бы продолжить.              Её лицо совершенно не интересовало парня, пока его светлые радужки скабрезно ластились к обтягивающему силуэту. Знал бы он, что скрывали за собой эти формы, постыдился бы.              — Думаю, ты и сам понимаешь, что продолжать нам нечего, — она попыталась говорить спокойно, чтобы не усугублять. — Возвращайся домой и проспись. Завтра тебе точно станет стыдно за свою выходку, — Грейнджер изобразила понимание и сочувствие, поджав губы, все ещё горевшие от трения в страстном поцелуе. — Но я обещаю, что никому не разболтаю о некоторых твоих слабостях.              Однако желания Гермионы решить всё мирно оказалось недостаточно. Для Роберта уж точно, раз он решил пойти на рожон, вновь сократив расстояние между ним и ведьмой. В один шаг он приник к Грейнджер, схватив её за волосы и придвинув к себе.              — Или ты впустишь меня, дрянь, — промолвил тихий голос, полный угрозы.              Той, которую Гермиона навеки запомнила в далёком прошлом. Той, что именовала конец её привычного существования.              — И я покажу, что между нами осталось много всего недосказанного, — предупреждающе дополнил мелочный ублюдок, неосмотрительно всунув ладонь в проем между дверным каркасом и петлями.              Видимо, он подумал, что действует правильно, и это обязательно поможет ему в случае, если Грейнджер начнёт отступать, решив запереть дверь.              Но мозгов у него и вправду было недостаточно.              Грейнджер выронила тесак себе под ноги и отпихнула лезвие пяткой в сторону, чтобы никто из них не смог до него добраться. Локтем она вдарила по запястью мудака, согнув его руку пополам, чтобы тот прекратил лапать то, что ему не принадлежало.              — Блядь! — заскулил он, и Гермионе пришлись по вкусу его жалкие вопли.              Ну же, милый, о такой недосказанности ты говорил?              Тогда, конечно, её осталось с лихвой.              Дёрнув дверь на себя, она прикрыла её достаточно, чтобы услышать сладостный хруст ломавшихся костей. Она размозжила мужскую пятерню за несколько секунд, не дав ему даже опомниться перед очередным болевым шоком. Она отсчитала ещё секунду, заметив, как багровеет от боли Роберт. Он попытался выдернуть ладонь, но Гермиона дала ему ещё секунду, чтобы тот свыкнулся со своей участью. Чтобы он до конца жизни запомнил, к кому не стоит приближаться. Кто знает, что ещё Грейнджер могла ему сломать.              — Вот видишь, Роберт, — удовлетворенно протянула Гермиона, закатив голову от искреннего смеха. Он рвался из неё истерикой, почти что симфонией её больного, сломленного рассудка. — К чему усложнять, когда можно понять девушку с первого раза и оставить её в покое?              — Ты сломала мне руку, — хрипел он, выплёвывая сгустки мутной слюны, перепачканной чем-то янтарным и дешёвым. — Больная сука!              — Да, теперь придется глотать Костерост как можно скорее, ведь ты даже подрочить себе не сможешь как следует, — она вдавила подошву в его солнечное сплетение, — её желания никогда ещё так скоро не исполнялись — сбив Роберта с ног. — Проваливай отсюда, ублюдок.              Подняв тесак с пола, она убедилась, что горе-поклонник точно не сможет дать ей отпор, и помахав лезвием на прощание, захлопнула перед стенающим придурком дверь.              Сумасшедшая ночь.              Отбросив нож на кухонный гарнитур, Гермиона похлопала себя по щекам, чтобы прийти в себя. Пусть она и храбрилась перед Робертом и действовала, согласно выточенным рефлексам, внутри было неспокойно. Очередная выходка, окончившаяся грубостью и почти нападением, наполнила тело дрожью. И воспоминаниями.              У него духу не хватило закончить то, на что у меня хватало и десяти минут, куколка.              Скрипучий голос воспарил в сознании смертельным холодом. Мерзкое прозвище высекло несколько порезов на подкорке, и те были в сотню раз глубже, чем те мелкие шрамы, которые оставила себе Гермиона.              Она переживёт это. Уже не раз переживала, убаюкивая себя единственной константой — чудовище из её тёмных фантазий мертво. И больше оно никогда не сможет к ней прикоснуться. Всё, что он мог, — ютиться по углам, дожидаясь приступов Гермионы. И изводил её ментально, расшатывая психику.              Но ведьма знала, где скрывалось её лекарство. То самое, что прежде принималось горечью и губительным эффектом.              Направившись к спальне, Грейнджер распахнула дверь пошире, едва не сбив ею Малфоя. Он стоял почти вплотную к стене, но приход Гермионы заставил отстраниться. Отступить ровно на пять шагов — девушка считала, потому что боялась каждого, ведь так отчаянно нуждалась в близости, — и смотреть на неё сквозь призму. Изломанный свет, тянувшийся подсказками, расфасованными шифрами по проникающей тонкой линии, падал на мужское лицо. Обнажал резкие черты лица, высеченные привычными эмоциями.              Те, что Малфой носил всегда с собой, как талисман.              От былого наслаждения и светлой забывчивости не осталось ни следа.              — Как ты себя чувствуешь, Грейнджер? — он смотрел сквозь неё, продолжая вонзаться взглядом в пустоту позади. Там, где всего несколько минут назад она пыталась отвязаться от Роберта.              Он слышал.              Конечно, слышал.              — Намного лучше, — ответила Гермиона, все ещё не понимая, какую очередную игру начал Малфой.              Она попыталась приблизиться к нему, но очередной шаг — гребаная бездна — отдалила ведьму от Драко.              — Тогда верни меня в Мэнор.