Глава 10

      Вилка чуть сгибалась в ладони, пока Гермиона натужно сжимала гравированное основание. Методично накалывала разрезанное мясо, купая прожилки в томатном соусе, приготовленном по фирменному рецепту. Прожевывала каждый кусок, смотря исключительно перед собой — на разделанного поросёнка, сжимавшего подрумянившимися челюстями сморщенное яблоко.              И чувствовала себя примерно также.              Выжженной, опустевшей — разве что костяк из хрящей удерживал пару-тройку органов. Иначе не объяснить, как жизнедеятельность поддерживалась, не шокируя окружающих непредвиденной смертью. С трудом, словно лёгкие перетёрли на лезвии, и кислород с трудом напитывал тело. Грейнджер держалась изо всех сил, подстраиваясь под настроение компании, обретшей давным-давно неизменный статус чужаков.              Площадь Гриммо казалась ямой. Уютной, просторной, обставленной со вкусом. Ямой. Облюбованное семейное гнёздышко Поттеров внушало панику. Дизайнерский ремонт, одобренный Джинни, нагонял целый ассоциативный ряд, застревавший на зрачке налётом беспокойства. Красно-золотые акценты были повсюду, будто Грейнджер никогда и не прощалась с гриффиндорской гостиной.              Словно кто-то, овладевший достаточной мощью, отмотал катушку с плёнкой и, полный злорадства, остановил на школьном прошлом.              И если кому-то ностальгия была по душе, а безобидные воспоминания не образовывали хмурые морщины на лице, то Грейнджер и здесь не подстраивалась под волну всеобщего ликования. Она ощущала, как накатывает тоска, и ведь алкоголь ещё даже не успел ошпарить горло.              Промилле били по психике ничтожно в сравнении с личным красно-золотым чистилищем, то и дело проносившимся перед глазами.              Чёртова западня, в которую её поместили по ошибке.              Виновник торжества — или разносортного сборища, уместившегося за широкий обеденный стол — невинно покачивался на коленях своего отца. Пускал ртом пузыри, вынуждая Гарри держать платок постоянно наготове. Он смущенно принимал поочередные поздравления, и в силу своего возраста отвечал неразборчивым лепетанием и громкой благодарностью.              Альбус, будучи двухлетним малышом, выглядел как точная копия Поттера-старшего. Порой Гермиону пугало такое сходство, потому что она искренне переживала, чтобы на её любимчика не выпало столько горестей, через которые пришлось пройти Гарри.              Но для необоснованного страха не было достаточной почвы, ведь у него была опора из любящих родителей и семейства Уизли. К тому же, у него был самый лучший крёстный, Невилл, который уж точно проследит за тем, чтобы жизнь Альбуса, как и старшего сына Поттеров — Джеймса, — не была омрачена.              Гермиона не причисляла себя к этой идиллии, продолжая сторонится крепких уз. Из-за множества причин, большинство из которых были сугубо личными, чтобы в них бесконечно рыться. Намного проще оставаться тенью, теснясь за баррикадой тёплых улыбок и диалогов, лишённых для Гермионы всякой ценности.              Она бы ни за что не сунулась в разгар веселья, переступив порог Гриммо, пока ту переполняли гости. Гермиона на протяжении шести лет просчитывала каждый поход к Поттерам, соблюдая главное правило. Становится частью большой компании только на Рождество.              Но вихрь насыщенных будней закрутил Грейнджер настолько, что она потерялась в датах. Календарь оставался минным полем, расчерченным вдоль и поперёк цепочками, соединявшими важные частицы расследования. Всё остальное меркло где-то на задворках, вне рабочего кабинета и Мэнора.              За последние недели Гермиона почти не помнила, что такое нормальный, здоровый сон. Спала урывками и где придётся, наивно считая, что никто не заметит глубокий подглазной ров, выкрашенный нездоровым фиолетовым.              Погружённая в головоломки Брокльхерста и его Зверя, она совсем забыла о негласной традиции.              После того как их отношения с Роном со скандалом оборвались, не дотянув до очередной годовщины, Гермиона приняла единственное верное решение. Никогда и ни за что не появляться у него на виду. К сожалению, ударная волна затронула их общих друзей, знакомых и семейство Уизли. О последних она жалела выборочно, вспоминая, с каким пренебрежением к ней относилась Молли.              Гермиона никогда не наведывалась на дни рождения Поттеров — всегда отправляла подарки заранее, а в день торжества отделывалась заготовленными письмами. Постоянно ссылалась на занятость в аврорате, но вряд ли кто-то мог купиться на ложь, тянувшуюся, как жвачная резинка, целые шесть лет. Все просто делали вид, что это нормально — позволять Грейнджер оставаться асоциальной личностью, потерявшей всякий вкус к коммуникации с кем-то, кроме Невилла или…              Неважно.              Она бы ни за что не позволила традиции оборваться так глупо и нелепо. Но день рождения Альбуса внёс свои коррективы. Лонгботтом — единственный, кому Гермиона доверила своё постыдное признание, — знал, что она никогда не пропускает важные даты. Вернее, их канун. И его чёртово письмо с напоминанием потерялось где-то на дне исписанных рапортов и писем от Саммерсета и Люка.              Невиллу пришлось явиться к ней лично и почти мольбой заставить переступить через себя и поздравить Ала, как полагается. Ведь он всего лишь ребёнок, невиновный в том, чью сторону когда-то избрали его родители.              Гермиона поддалась сантиментам. И была готова поклясться Мерлином, что в тысячный раз пожалела о том, что в ней остался миллиметр не огрубевшего нутра.              Находясь в окружении знакомых лиц, как в старые-добрые, ведьма всё чаще ловила себя на ощущении, что она не больше, чем просто пыль, случайно налипшая на стул.              С ней никто не разговаривал, только просил передать закуску или остывавшее блюдо, над которым корпела Джинни. Она не представляла ни для кого интереса — чисто номинально. Исключительно потому, что посмела нагрянуть, как гром среди ясного неба, и занять пустое пространство между остальными гостями.              Но Гермиона чувствовала на себе взгляд каждого. Снующие, обвиняющие, но все равно оробелые.              Дина Томаса, сидевшего по правое плечо от ведьмы, молчаливо поедавшего запеченный картофель. Он выглядел так, будто его парализовало и он утратил способность говорить. Только косился в её сторону, когда их локти случайно соприкасались.              Или Симуса, который был намного смелее, чем его школьный товарищ. Ему хватило духу демонстративно отвернуться и завести диалог с Биллом, иногда вмешивая в разговор какую-то чисто мужскую похабщину. Видимо, на нём сказывался эль, ведь Финниган лакал его без остановки, осушая алкогольные запасы Гарри лужёной глоткой.              Бывших однокурсников Гермиона могла стерпеть, неугомонной юлой прокручивая напоминание, какими кретинами они были ещё в Хогвартсе. Их было проще не замечать, ведь этим она и занималась все свои школьные годы, пока пыталась спасти жизнь Гарри. Или визуализировала безоблачное будущее с Роном, пока тот в упор её не замечал. Да, было время.              Но избавиться от прицела карих глаз — почти идентичных ведьминым, за исключением отсутствия янтарной искры, обнимающей зрачок, — было не так уж и просто. Грейнджер отбивалась от немого укора, притаившегося на другом конце стола. Запивала неловкость медленными глотками воды, всерьез задумываясь о том, чтобы распробовать вино и заглушить навязчивое ощущение слежки.              Из всех параноидальных приступов этот — самый реалистичный. Ей не могло казаться. Слишком уж сильно горела кожа на щеках, а алый румянец, точно повторявший отделку стен, вдавливался несмываемым пигментом.              Личным палачом Грейнджер на этот вечер вызвалась Сьюзен Боунс.              Та самая Сьюзен, вступившая в Отряд Дамблдора, и одна из первых, кто поверила Гарри. Та самая Сьюзен, учившаяся на Пуффендуйе, и, кажется, была единственной из всех знакомых Гермионы, кто никогда бы и мухи не обидела. О Боунс говорили либо хорошо, либо никак. Чаще всего никак.              И это та самая Сьюзен, чья фамилия уже как четыре года была не Боунс, а Уизли. Насколько могла помнить Гермиона, Рон не долго горевал об их неудачных отношениях, быстро найдя Грейнджер замену в виде рыжеволосой волшебницы, которая определенно отвечала по всем его параметрам идеальной жены.              Тихая, покладистая, уравновешенная. Не имеющая страсти к опасной профессии, Сьюзен ограничилась должностью аптекаря в лавке Косого Переулка. Она была кладезем всего того, в чём тайно нуждался Рон, чтобы оставаться главным в союзе. Молодая миссис Уизли ни за что бы сломила своего мужа, ведь он вечно трясся за своё хрупкое эго.              И, видимо, в их отношениях всё складывалось довольно удачно. Главное доказательство искренних чувств — или их подобие, чтобы удержать возле себя Рона, — выглядывало из-за стола в виде округлого живота.              Серьёзно, у Гермионы складывалось впечатление, что Сьюзен вместила в себя целую планету, не меньше.              Если семейство Уизли пополнят сразу два ребёнка, никто даже не удивится.              Как минимум, Молли будет вне себя от счастья. Она совсем не изменяла себе, суетясь и пытаясь угодить каждому гостю. За исключением Гермионы. Ведьма долгие годы сохраняла на себе клеймо предательницы, и это чётко прослеживалось в косых взглядах, бросаемых весь вечер через всю гостиную. Даже когда Молли говорила тост, она упомянула каждого, пропустив Грейнджер. Не то чтобы она нуждалась в персональной лести, нет. Уж лучше молчаливое унижение, чем лицемерное умасливание.              Что-то всё-таки в этом мире оставалось неизменным.              Необоснованная и пассивная ненависть к Гермионе, например.              Единственная причина, по которой Грейнджер сохраняла мнимое спокойствие, это надежда, что она сможет покинуть это празднество до того, как на Гриммо явится Рон. Она молилась всем богам и великим волшебникам, чтобы бывший задержался в чёртовом магазине Вредилок как можно дольше. У него отлично получалось променивать их отношения на лишний рабочий час. Впрочем, за преподанный урок стоило похвалить саму Гермиону.              Она искренне верила, что нынешняя жена не исправила его. Как минимум, потому что сейчас Сьюзен сидела в компании свекрови и молча глотала каждое слово, спрыскивая немое недовольство на Грейнджер. Будто та все ещё виделась ей соперницей — немыслимее бреда не сыскать.              — Ты заскучала, — барбарисовый шлейф едко ударил по ноздрям, знаменуя чужое присутствие.              Длинные руки спустились к шее, окольцевав ведьму тёплыми и неожиданно искренними объятиями. Наверное, этот жест был единственным за весь вечер, когда Гермионе не захотелось сбежать.              — Может, немного, — попыталась отшутиться Грейнджер, метнув взгляд на девушку, стоявшую за спиной. — Но я пытаюсь влиться в веселье, честное слово, — морща нос, она метнула взгляд на заторможенного Дина, а затем на Симуса.              Джинни почти никогда не красилась, сохраняя природную красоту первозданной и настолько ослепительной, что можно было подумать, будто она продала душу, чтобы выглядеть такой… уникально-красивой. Она почти не отличалась от себя прежней: всё тот же задор, плясавший в глазах; вся та же россыпь веснушек, украшавших скулы, нос и купидоновую ямку над губой. Легкость в каждом движении, полная женственности, но не лишённая духовной силы. Джинни умела расположить к себе любого, даже Гермиону, которая нередко была занудной и ворчливой.              — Наверное, тебе совсем непривычно, — заметила Поттер, поджав губы. Ко всей своей коммуникабельности, у неё был талант к проницательности. От Джинни ничто не могло ускользнуть, да и будто для этого требовались особые усилия. Всё могло с легкостью прочитаться на ведьмином лице. — Невилл рассказывал, что ты слишком занята расследованием тех убийств, о которых постоянно пишет Пророк, — мрачно продолжила Джинни. — И ты совсем никуда не выбираешься.              — Неправда, — незлобно ощетинилась Гермиона, покачав головой. — Между прочим, я была на игре Гарпий, — горделиво заявила девушка, задрав голову ближе к Джинни.              — Подтверждаю, — послышался звонкий голос напротив, который, на удивление, не был ни разу замечен за весь вечер. Годрик. — Грейнджер притащила туда своего воздыхателя, — хихикнула Паркинсон. — Какое умилительное зрелище было.              Гермиона бросила на Пэнси предупреждающий взгляд, и той хватило ума заткнуться прежде, чем в её припудренный лоб прилетит Непростительное. Брюнетка вздёрнула острый нос, отряхнув несуществующие крошки с манжета кружевной блузки.              — Вы с Пэнси теперь лучшие подруги? — искренне изумилась Джинни, прервав зрительную дуэль. Она ущипнула Гермиону за плечо, воззвав к себе. — Теперь понятно, почему ты принесла вино, сказав, что оно обязательно понравится Гермионе. — Какого чёрта? Грейнджер повернулась, заметив, как подруга обращается к Паркинсон. И та не выглядела шокированной, а молчаливо подтверждала брошенную вскользь претензию, ухмыляясь. — И как давно вы спелись за моей спиной?              — Мы — с ней? — воскликнула Гермиона, взмахнув рукой и едва не сбив бокал с водой. — Херня.              Услышав ругательство, Альбус расхохотался в голос, став на ломанном языке повторять за Гермионой. Он извивался в руках Гарри, напевая херню на детский мотив.              — Выражения! — в унисон прикрикнули Джинни и Гарри, видимо, не впервой столкнувшись с привычкой сына поглощать любое ругательство, услышанное от взрослых.              Хотелось провалиться сквозь землю, но вечер не спешил отпускать свою узницу. Ведьме ещё столько предстояло пережить, и стыдливый эпизод — меньшее, что успело настигнуть Гермиону за столь продолжительное время. То ли ещё будет.              — Не переживай, Уизли, — убеждающим тоном продолжила Пэнси, не изменяя своей привычке фамильярничать. Она дотянулась до кувшина с плескающимся тёмно-пурпурным вином, пододвигая его к себе. — Мы обязательно впустим тебя в наш небольшой женский клуб, — птичьи глазки с чёрными радужками остановились на Гермионе, подмигнув ей. — Правда, Грейнджер?              — Вернёмся к этой теме, когда я уложу Альбуса спать, — Джинни сохраняла шутливую интонацию, но всячески делала вид, будто говорила серьёзно и предупреждающе.              Рыжеволосая волшебница напоследок стиснула Гермиону в медвежьих объятиях, и вернулась к мужу. Пока он мечтал о выпитой банке пива, Альбус никак не хотел отпускать отца, стискивая отросшую бороду в крохотных ручках.              Но лицезрение семейного уюта прервал ядовитый смешок.              Если бы не Невилл и его всеобъемлющая любовь к говорливой суке, Гермиона выжгла бы ей чёртовы гланды, прежде распоров бледную шею. Грейнджер не остановилась бы на одном виде пыток, распробовала бы каждую, наслаждаясь вдоволь, как кричит её подопытная жертва.              Терпеть Паркинсон — всё равно, что глотать пламя, убеждая себя в том, что по глотке течёт стылая вода. Невозможно.              Она была громкой, неусидчивой, вечно цепляющей к себе внимание. Пэнси каким-то неведомым образом могла подвязать к своим длинным ногам не только Невилла, но и тех, с кем в жизни не стала бы сидеть за одним столом.              Серьёзно?              Чистокровная фанатичка делила стол с бывшими Орденовцами, делая вид, будто ей и вправду нравилось всё происходящее. Громкий детский лепет Альбуса. Причитания Молли. Не совсем уместные, до предела наивные вопросы Артура, который весь вечер развлекал бесконечными историями старшего внука, Джеймса. Мужиковатое, бесхитростное поведение Симуса. Траурный вид Сьюзен, без конца гладившей живот. Удивительно в принципе, как Паркинсон сдерживалась, чтобы не задеть хамоватой шуткой пуффендуйку.              Гарри, против которого Паркинсон билась на войне, тоже совсем не противился её появлению. Но с ним всё было ясно: он был отходчивым и быстро прощал виновников, помогая им пройти безболезненный процесс искупления. Так просто.              И самое удивительное, что Паркинсон не впервые оказалась на Гриммо. Невилл уже приводил её сюда, заново знакомя с бывшими сокурсниками. Боже. Создавалось впечатление, будто они неплохо ладили, встречаясь вечерами парочками.              Интересно, как бы отреагировали все здесь присутствующие, если бы Гермиона привела к ним… Точно. Ей некого было приводить. Как было просто забыть о ноющей у сердца раны, пока его точная копия — только в женском обличие — пыталась занять чужое место и стать частью чужого праздника.              В Гермионе вновь говорила зависть. Обыкновенная, ничем не обеленная и не подкрепленная обоснованной причиной. Когда она вновь оказалась отвергнутой, словно подбитая животина, пришибленная к обочине, она вспомнила о том, что значит быть одной.              Пока у каждого был кто-то; пока даже самая дрянная стерва пыталась стать лояльнее, идя на компромисс у вспыхнувших чувств, Гермиона пожинала плоды мрачного прошлого. И оно, словно жнец, вечно поджидало ведьму, чтобы ударить побольнее.              Не убей ты меня, куколка, я бы обязательно сгладил твоё одиночество.              Но единственная тварь, что всегда внимала отчаянным крикам, и вправду жарилась на адском одре. И хвала Мерлину, из Преисподней никто не возвращался. Ведь гнить от одиночества, молча глотая собственную безнадёгу, куда лучше, чем трястись от предвкушения очередной бесконечной ночи.              — Тебе нужно выпить.              Гермиона не сразу расслышала. Дёрнула головой в недоумении, косясь на Паркинсон. Она наполняла пустой фужер тем самым пурпурным вином ровно до половины, как заверялось в пособиях по этикету, зачитываемых каждой леди из высшего общества.              Вся насмешка с фарфорового личика Пэнси исчезла, оставив несвойственную серьёзность и почти что отзывчивость. Возможно, параноидальный приступ возвратился к ведьме в иной форме.              — Серьёзно, у тебя такое лицо, будто ты Фестрала увидела, — длинные пальцы обхватили ножку фужера, пододвинув к Гермионе своеобразную пальмовую ветвь. Пахнущую передавленными ягодами, разносящую ароматный алкоголь. — Клянусь Салазаром, вино не отравлено.              Чёрное лаковое покрытие блестело в свете люстровых ламп, создавая впечатление, что вместо ногтевой пластины к Грейнджер тянулись когти. Изогнутые, подточенные, склоняющие принять греховный плод. Дьявольское олицетворение, по мифическому канону знавшее наперёд, что именно предложить падкой душе, чтобы та сломилась перед выбором окончательно.              Но искромсанному в клочья нутру ведьмы и не требовалось особых подношений. Настолько изношенная и потерянная Грейнджер, которая всего месяц назад мнила себя героем с небывалой выдержкой, неплохо подлавливала ритм искусницы напротив.              Обхватив хрустальный фужер, Гермиона медленно поднесла к устам выпуклую кайму. По нёбу растеклась охлаждённая благодаря чарам жидкость, наполняя вкусовые рецепторы сладковатой терпкостью. Знакомой до каждой вписанной в рецепт ноты, что пробивалась сквозь добавленные промилле. Выдержанный нектар сцеживался по глотке, забивая распоротые накануне язвы убийственной смесью.              И вправду, вино не было отравлено.              Ничего вкуснее Гермиона не пробовала.              Разве что на губах другого человека. Прокусывая кожицу, доказывая силу своих выпорхнувших чувств. Цепляясь за ничтожные лоскуты ткани, только бы удержаться на своих двоих. И глотать, глотать, глотать, пока недостаток кислорода не отзовётся головокружительной агонией.              Черничное послевкусие, отпечатанное не только на устах, но и в самом естестве, казалось, навеки могло остаться с Гермионой. Иначе не объяснить, почему идентичное по вкусу вино, что пилось прямо как поцелуй Малфоя — с отголосками предначертанной смертью, — оказывало на неё такой поразительный эффект.              Продолжая совершать глотки, Грейнджер сдерживала мучительные позывы. Взгляд девушки становился пугливым, словно её поймали с поличным. Дёрнули на себя плотную вуаль, раскрывая секреты закулисья ведьминой жизни. Мышцы непроизвольно сокращались, проталкивая личную вендетту к самому сердцу. Чтобы забился каждый клапан, барахтаясь в черничной жидкости и отмирая от перенасыщения.              — Нравится?              Пэнси завистливо вглядывалась в побледневшее лицо Грейнджер. Будто знала наверняка, какую реакцию считает с ведьмы, но Паркинсон требовалось негласное подтверждение собственных догадок. Что-то вроде расширявшихся от жуткого осознания зрачков. Тонкого слоя на губах, оставшегося в напоминание о насыщенных секундах. И тремора, от которого жалобно потрескивал хрусталь.              Достаточно красноречивый ответ, чтобы Пэнси поняла, насколько Гермиона приблизилась к преступно-опасной границе.              Сегодня каждый гость, видимо, нацелился испытать разгон температуры её тела. Сперва она изнывала от жара, припавшего к щекам и окрашивавшего кожу в истинный гриффиндорский, а теперь мирилась с тем, как трещали в ней кости от эфемерного холода.              — Сносно, — отговорилась Гермиона, отставляя от себя фужер как можно дальше и запивая вкус злосчастной черники водой.              Ведьма с удовольствием променяла бы своеобразное угощение на кулёк раздробленного стекла. Уж лучше размолотый в фарш рот, чем тёмный налёт. Но вовремя отсекла мимолётную мысль, по-детски испугавшись расправы за ложь.              — Тебе виднее, — вновь подмигнула ей Паркинсон, прервав их нескладный диалог.              Брюнетка плавно отстранилась от своего блюда, направившись к своему возлюбленному, пропадавшему у камина за разговором с Джорджем.              Грейнджер решила последовать примеру Пэнси. Вода ничуть не помогла справиться с притоком ассоциаций. Втёртую в десна ягоду невозможно было смыть чем-то простецким, но, благо, в сумочке хранились как минимум две пачки сигарет. Уж они точно не предадут Грейнджер на пути к очищению: и физическому, и духовному.              Гермиона как можно незаметнее отстранилась от стола, нацеливаясь протиснуться через гостей к балконной двери. Ей почти удалось покинуть застолье не пойманной зорким взглядом Джинни, которая точно устроила бы допрос с пристрастием. Она терпеть не могла пагубную привычку Грейнджер.              Но кто бы мог подумать, что нотации от Поттер окажутся сущей мелочью. Перетерпеть крикливую манеру, пытавшуюся достучаться до разума Гермионы, было бы куда лучше, чем заметить среди десятка лиц — одно. Молчаливо-опустошённое.              Полное неверия, словно увидевшее призрака. Мертвеца, обросшего плотью и восставшего из могилы. Шокированное до того, что не шевелился ни единый мускул. Только голубые глаза, словно незамаранное тучами небо, голословно воскрешало потаённые эмоции.              Увидеть Рона спустя год было равносильно полученной в лоб пуле.              Иронично, что на место преступления сбегается столько же свидетелей, сколько сейчас притихло и зрительно перебегало от Уизли к Грейнджер, надеясь, что один из них сдастся первым и прервёт затянувшееся приветствие.                                                 

***

      

      

      Смелости прекратить долгожданное воссоединение у Гермионы оказалось больше. Неудивительно, ведь в их союзе с Роном ведущей всегда была она, а он подстраивался под её настрой. И стоило ему решиться поменяться с ней ролями, как их отношения раскололись, словно не ограненный камень. Симпатичная пустышка, обречённая на своевременное разрушение.              Но Уизли смог перетянуть внезапным появлением неугодное Гермионе внимание. Сьюзен, зачахшая без мужа, молниеносно вцепилась в него и расцвела, как цветок, нуждавшийся в капельке любви. Молли, найдя в сыне очередную цель для отпущения заботы, тоже переключилась на Рона.              Он занимал облюбованное между двух главных женщин, позволяя каждой купать его в опеке и ласке.              Может, он был прав, когда прогонял Грейнджер, рьяно бросая ей вслед слова о том, что она отравляла его жизнь. Прорастала болезнью, от которой был лишь один исход — истечь кровью в муках.              Возможно, брак с Сьюзен — та панацея, которая и вправду излечила его.              И теперь участь Грейнджер изнывать от вполне ощутимой боли меж ребер, ни на секунду не стихавшей. Словно вонзили деревянный кол, вбивая всё глубже и глубже, рассылая по телу опасную заразу.              Вот Гермиона и превратилась в ту, кого нужно всеми силами спасать.              Но её проблема заключалась в том, что она не хотела быть спасённой. Не желала обратить время вспять и переписать историю собственной жизни, вычеркивая неугодные переменные, приведшие её к той западне, над которой она с трудом удерживалась.              Ведьма прекрасно понимала, что рано или поздно сорвётся. Почти сорвалась прошлой ночью, и к собственному ужасу ни капли не сожалела о вырвавшейся слабости.              Вдыхая промёрзлый осенний воздух, Гермиона перемешивала естественный запах октябрьского вечера главным доказательством трепета, с которым она вспоминала собственный порыв. Вдыхала сигаретный дым, наполненный черничными брызгами, и проклинала себя за то, что не смогла удержаться.              Лёгкое смущение, возвышавшееся над ней тенью, сопровождали каждую затяжку. Дым возвышался столпом, рисуя узоры поверх звёздного неба. Гермиона завороженно наблюдала за каждым дымчатым завитком, воображая, что переплетающие линии — отголосок кратковременной близости между ней и Малфоем. Искра, что быстро возгорелась и также стремительно потухла.              Проклятый Роберт.              Драко был прав. Чёртов детектор несчастий, он почти предугадал, что Гермионе не стоило открывать эту проклятую дверь. Тогда их вечер был бы спасён.              Но гонимая принципами и синдромом неотложности, Гермиона сама отдала долгожданное наслаждение и отголосок счастья в чужие — неказистые, загорелые — руки.              Малфой слышал всё.              Особенно броско в нём отпечаталась часть с фиктивным свиданием. Он подумал, что злополучная встреча с Робертом была настоящей, а не частью хитроумного плана ведьмы, чтобы вызволить Драко из тюрьмы и заполучить его в качестве первоисточника, способного привести её к Пожирателям.              Малфой не произнёс ни слова после того, как потребовал возвратить его в Мэнор. Выглядел так, словно ему физически было тяжело к ней прикасаться. Любые попытки оправдаться перед ним — Годрик, она почти опустилась и до этой низости, хотя не была нисколько виновата перед принципиальным идиотом, — Драко пресекал. Одним только взглядом, не знаменовавшим ничего положительного. Ледяной взор, направленный на Грейнджер в ответ, почти как в школьные времена, говорил всё за своего хозяина.              О том, что Гермиона не была нужна ему. Что всё происходящее в её квартире — лишь имитация того, что ведьма напридумывала от горестной, скудной жизни.              Малфой наигрался с ней, а приход Роберта помог ему оторваться от надоевшей игрушки. Какой уважающий себя аристократ возжелает прикасаться с использованной вещице? Пусть на самом деле ничего не было.              Если бы Драко позволил ей остаться в Мэноре на несколько минут дольше, прежде чем прогонять её яростными криками и хлопком входной двери, она бы обязательно доказала, что оставалась предана ему.              Или оставалась преданной собственным иллюзиям.              Какая разница.              И ей бы возненавидеть Малфоя. Забыть о том, какими манящими были его губы, и насколько остры клыки, прикусывающие её уста в сладостной истоме. Вычеркнуть каждую строчку, наполнявшую душу неизведанными чувствами, как прежде Грейнджер вычеркивала неподходящий фактор в расследовании.              Забыть бы всё, как сон.              Забыть.              Забыть.              Забыть.              Стряхивая пепел на железное плетёное перило, ведьма всё сильнее убеждалась в том, какой пропащей всё-таки оказалась. Как сильно лелеяла свою положительную частицу, что притянулась к отрицательному нутру Малфоя, как магнит.              Но, возможно, что положительной она никогда не являлась. Прикидывалась, возможно. Натурально отыгрывала умницу, чтобы никто не разглядел меж характерно натянутых позвонков прорывавшуюся чернь.              А Драко удалось разорвать все хлипкие стежки, засунув руку по локоть в мутную субстанцию, из которой состояла Гермиона, казалось, целиком. И противоположностями они никогда не были. Они являлись отражением друг друга, просто занимающие разное положение в социуме. Грейнджер привыкла притворяться с малых лет, а Малфою это было ни к чему.              И лишь наедине он по-настоящему преподавал ей урок, как нужно. Правильно для них двоих. В их сложных, витиеватых отношениях и вправду присутствовала что-то познавательное.              Переживая симбиоз запретных и неохватных чувств, ведьма ощущала себя первооткрывателем чего-то неизведанного. Прежде не подвластное её аналитическому уму, где всё следовало упорядочивать и структурировать.              Связь с Малфоем походила на хаотичные линии. Будто чья-то рука чиркала чернилами по белому листу, заполняя резвыми кляксами каждый сантиметр, желая как можно сильнее замарать нетронутое. Как плотная сеть, сотканная умелыми — окольцованными — пальцами.              Глухой стук балконной двери заглушил бьющие о череп мысли, заставив Гермиону застыть. Она сделала очередную затяжку, облокотившись боком о кованную балюстраду. Несмотря на прохладу, на ведьме не было ничего, кроме обтягивающего длинного платья, чья чёрная ткань по кройке опускалась на плечах. Оголённая кожа ловила лёгкую морось, а распущенные волосы пушились ещё объёмнее.              — Так и знал, что найду тебя здесь, — произнёс Невилл, наслав на Гермиону Согревающее. Она благодарно улыбнулась, кивнув, однако новоявленные ощущения не то чтобы спасли её положение.              — В гостиной стало слишком душно, — подыграла Грейнджер, развернувшись к другу лицом.              Ей было необходимо чувствовать отрезвляющий холод, способный выбить из мозга всю дурь. Хотя бы на короткое время.              — Прямо как в старые-добрые, — язвительно ответил Невилл, поравнявшись с Гермионой.              Он выглядел расслабленным. Не таким, как обычно, когда создавал имитацию, будто его ничто и никогда не беспокоит, чтобы позволить собеседнику — в частности Гермионе — выговориться безо всякого навязчивого ощущения.              Сейчас же Лонгботтом излучал полное умиротворение, не нуждавшееся в том, чтобы подсобить остальным. Его рубашка была распахнута у верхних пуговиц, а лёгкая кожаная куртка покрывала широкие плечи. Тёмно-русые волосы, обычно причесанные, были взлохмачены у лба. Видимо, Пэнси не скупилась на проявление чувств на публике.              — Пэнси не сильно к тебе цеплялась?              Помяни лихо.              Гермиона обхватила губами сигарету и косо взглянула на Невилла, негласно отвечая на вопрос. Он упустил многое за этот вечер, отдав предпочтение мужской компании, включая попытку Паркинсон добраться до главного секрета Грейнджер.              И у неё почти получилось, не будь ведьма достаточно натренирована, чтобы учуять уловку.              — Она хочет всем понравится, честно, — заверил её друг, отреагировав на своеобразный жест, всё ещё напоминавший Невиллу о том, что его девушке никогда не стать любимицей его лучшей подруги. И ему придётся с этим смириться. — Может, попытки не всегда удачные, но ты можешь дать ей шанс.              — Уверена, Паркинсон отлично справится и без чужого позволения.              Гермиона смахнула остаток пепла вместе с озвученным принципиальным подтекстом. Впечатала сигарету в парапет и спрятала её в пачку — к остальным, ещё нетронутым.              —Я знаю, что ты отвыкла общаться с кем-то, кто не…              — Кто не? — проговорила Гермиона по слогам.              Рука рефлекторно задрожала, едва не уронив помятую картонку и не позволив ей стать очередной потерянной вещью. Расщепленной обстоятельствами.              Гермиона сглотнула, повернувшись влево — к односкатным крышам, уберегающим причудливые дома от надвигавшегося дождя. Удивительная погода в Англии: ещё несколько минут назад Грейнджер пускала дым в ясный небосвод, считая созвездия, а теперь не могла разглядеть даже луны.              — Малфой.              Она прекрасно знала, чьё имя услышит. Оно прокручивалось в мыслях ежесекундно, становясь суррогатом присутствия того, в ком непостижимо нуждалась.              — Что за чушь, — очередной отыгрыш не заставил ждать. Гермионе вновь пришлось притворяться, надеясь, что проницательный Невилл не уловит фальши. Но он считывал огрехи в женской игре. Всегда. — Не говори так, будто мы с Малфоем лучшие друзья.               О, конечно, нет. Ты собиралась заняться с ним сексом прошлой ночью, а так вряд ли поступают лучшие друзья.              Грейнджер сильнее сжала пачку, возвращая другу взгляд. Единственное, что она могла сейчас, — это смотреть прямо в глаза. Доказывать простую истину: лжецы никогда не глядят в оба. Может, ведьме повезёт, и этот приём сработает.              — Я общаюсь с ним не ближе, чем с Люком, — продолжила Гермиона, сморщившись от холодной капли, упавшей на кончик носа. — И знаешь, это не самый удачный пример близких отношений.              — Ты врёшь, — прямо заявил Невилл.              Приём оказался крайне неудачным.              Да пошло оно всё.              — Извини?              — Я вижу это по твоим глазам, — упрямо доказывал Лонгботтом, обновив Согревающие чары на теле Гермионы, а сам поплотнее закутался в куртку. — По тому, как бурно ты реагируешь на любое подобное упоминание о Малфое.              Его правда — объективная, сурово бьющая наотмашь. Пробивала лёгкую брешь, вибрирующую так, словно лениво наложенное заклинание. Гермиона так сильно уверовала, что всё под контролем, и почти не старалась скрыть очевидное. Связь с Малфоем давно вышла за пределы их диады.              Если об этом догадывалась Паркинсон, то и Невиллу было под силу раскусить обман. Они уже затрагивали эту щепетильную тему, когда Грейнджер проникла в его дом, гонимая ребяческой — дружеской — ревностью.              И тогда Гермионе удалось отмахнуться от подозрений, но это не означало, что Лонгботтом не вернётся к ней с контрольным допросом и не выведет лживую гриффиндорку на чистую воду.              — Если он тебе безразличен, ты бы не реагировала так, будто тебя это задевает, — подытожил Невилл, окончательно загнав Грейнджер в тупик. —А ваши отношения тебя определенно задевают.              Связь с бывшим Пожирателем — тёмная, запретная, влекущая — волновала Гермиону. Упираться бесполезно, ей пришлось это признать.              Но пойти на поводу у всезнающего Невилла означало поставить крест на всём. И прежде всего на условиях временного содержания Малфоя. Годрик, она боялась представить, что станет с Драко, если Саммерсет узнает, насколько вольно Гермиона пользовалась аврорским положением.              Грейнджер винила себя в том, что позволила ослабеть перед узником. С кем ей было запрещено даже контактировать вне назначенных встреч. И тем более не таскать его на завтраки в магловское кафе. Не посещать его клуб, угощаясь за счёт заведения. Не идти на поводу у хитрого змея, вечно покупаясь на его уловки, и позволять ему больше, чем он того заслуживал.              Не целовать его.              Не внутренне умолять о большем.              — Все твои доводы — полная хрень, — она могла сказать правду, что свербела на языке оскоминой. Произнеся её, она бы подвела под гильотину не только себя, но и Драко.              Гермиона доверяла Невиллу, но не всему остальному миру. И собственная паранойя уберегла ведьму от того, чтобы раскрыть уста, изливая всё накипевшее за последнее время.              Лонгботтом бросил многозначительный взгляд на пачку, смятую в дрожащих руках Грейнджер. За весь вечер он пристрастился к нескольким банкам пива, а накладываемые в хмельном состоянии чары развеивались быстро. На радость ведьме, дарующей своё тело в дар терзающему холоду.              Изогнув бровь, Гермиона озадачилась немым вопросом. Неужели Невилл был настолько внимателен, что запомнил, какие именно сигареты были в почёте у Драко? Грейнджер общалась с Малфоем почти каждый день и сумела выучить его особенные предпочтения.              Но Невилл не мог. Нет. Одной встречи с Драко не хватило, чтобы детально собрать пазл его образа.              Помешательство, раскатавшее нервы до предела, вновь не давало расслабиться. Подбрасывала лживый подтекст всему происходящему, доводя Гермиону до тихого безумия. Зубодробящего, разводящего по сосудам отравляющий реагент.              — Я как обычно пропускаю всё веселье, — хихикнула гостья, плавно подкрадываясь по скользкому бетону на высоких шпильках.              Ещё полчаса назад Гермиона желала стереть с роговицы образ Паркинсон, чтобы та не испытывала на прочность терпение. Но сейчас, наблюдая за тем, как длинноногая и утонченная фигура подбирается ближе, Грейнджер тихо благодарила брюнетку за своевременное вторжение.              Гермиона меньше всего хотела ссориться с Невиллом. Обсуждать то, что априори не укладывалось ни в единые рамки здравого объяснения. Он вряд ли её поймет, ведьма же точно не сможет оставаться объективной, зная наперёд, чья сторона манила её вопреки разумному голосу, бившемуся о заколоченную клетку внутри черепа.              Они могли спорить сколько угодно и всё равно не прийти к общему соглашению. Во всяком случае, его отношения с Пэнси — фактически — не казались настолько резонирующими. Возможно, чем-то необычным, но не диким. Не тем, что общество обязательно станет нарекать трагедией.              Связь с Малфоем — фатальность, с какой стороны не погляди.              Внимание Невилла переключилось с завидной скоростью, стоило укротительнице его сердца вторгнуться в их повисший в тишине разговор. Она забрала всего Лонгботтома себе.              Взгляд, которым он огибал каждый изгиб женского тела, выделяемого коротким платьем, расшитым пайетками, и вырезом на груди в форме сердца. Слух, прикованный невидимыми цепями, подвязанными к голосовым связкам Паркинсон. Чтобы та ни сказала, Невилл ловил каждое слово жадно, напитываясь мелодичным голосом. Удивительно, как рядом с мужчиной Пэнси забывала о своей крикливой манере, и добавляла тональности бархатной глубины.              — Уизлетта требует, чтобы все вернулись за стол, — проворковала Пэнси, и Невиллу хватило нескольких секунд, чтобы прийти в себя. Он быстро снял с себя кожаную куртку и заботливо набросил её на плечи брюнетки, проследив за тем, чтобы девушка всунула предплечья в рукава и поплотнее запахнулась, скрыв непропорциональной длиной низ платья. — Она утверждает, что приготовила самый вкусный торт.              — Вкуснее, чем тот, что я готовил для тебя? — Невилл захватил кожаную ткань и притянул Пэнси к себе, сгорбившись так, чтобы быть лицом к лицу с предметом своего обожания.              Гермиону начало подташнивать.              Но видеть, как в светлых глазах друга теплеет личное, неподдельное чувство, было до странного приятно. И как бы ведьме ни хотелось бороться с действительностью, в которой змея поголовно сжирает льва, благодаря женским ухищрениям, Грейнджер искренне радовалась за Невилла. Исключительно за него. За вручённую безвозмездную возможность почувствовать себя счастливым.              — Разве у тебя могут быть конкуренты? — флиртующе протянула Паркинсон, плавно заведя ногу назад, словно эти двое находились под объективом камер, снимающей банальный магловский ромком. — Гастрономическое детище Уизлетты больше похоже на Бундимун.       — А вот теперь ты меня заинтриговала, — нежно произнёс Лонгботтом, оставив лёгкий поцелуй у женского виска.              Гермиона прочистила горло, искренне испугавшись, что парочка сможет увлечься. Уловив, что Пэнси первая отвлеклась от Невилла, и повернулась к ней через плечо, Грейнджер спрятала пачку сигарет за спину, нацепив нейтральное выражение на лицо.              — У неё, что, хроническое пристрастие к отшельничеству? — моментально посерьёзнев, поинтересовалась Пэнси.              Хотелось бы Гермионе узнать, с чего она составила такую точную характеристику к порой флегматичному настроению ведьмы, но гадать было бессмысленно. Невилл, что, всё ей рассказывает?              — Будь повежливее, Пэнси, — ласково одёрнул её Лонгботтом, обхватив волшебницу за талию.              — Я и так вежлива, — закапризничала брюнетка, нахмурив тонко-отрисованные брови. — Что? — она метала взгляд от Невилла к Гермионе, словно наблюдала за быстро перемещающимся снитчем. — Обыкновенный вопрос, из-за которого, к слову, не стоит угрожать заточением в министерских камерах, — она вытянула когтистый палец в сторону Грейнджер, припомнив их последнюю встречу в стриптиз-клубе.              Гермиона надеялась, что Невилл не зацепится за фразу своей девушки, пропустив ту мимо ушей, пока с завистью к самому себе огибал взором прямую осанку Пэнси. Годрик.              Ведьма прежде шантажировала Паркинсон камерами. Дважды. И о второй угрозе, произнесенной внутри наполированного пространства, не хотелось распространяться.              Грейнджер вдруг задумалась, а была ли Пэнси во всём честна с Невиллом, и утаила ли она, что её несбывшаяся школьная мечта иногда разгуливала на свободе?              Что-то подсказывало, что об этом Паркинсон рационально молчала, против воли самой Грейнджер заработав себе скудное, но всё-таки уважение.              — Вернёмся в дом, здесь холодно, — Невилл потянул за собой Пэнси, и та беспрекословно подчинилась, быстро забыв о своём интересе к Грейнджер.              Но Лонгботтом, как и полагается лучшему другу, этого себе позволить не мог. Он посмотрел на Гермиону из-за плеча, кивнув на балконный проход, на что Гермиона покачала головой с грустной улыбкой.              К собственному сожалению, Грейнджер было совсем не до сладкого. И даже ноющий пустой желудок — пара кусков мяса ничтожно заполонили пищевод, — не был достаточно убедителен, чтобы развернуть ведьму от вида на умиротворённый город.              Центральный магический район всегда внушал беспокойство. Бесконечный закольцованный ритм, в котором, казалось бы, не существовало ни начала, ни конца. Один бесперебойный поток, отзывающийся внутренним необъяснимым волнением.              Но сейчас все торговые лавки были прикрыты, а местные жители разбрелись по домам и попрятались за занавешенными окнами, едва-едва позволяющими подглядеть за чужой, уютной — или не совсем, кто уж разберёт этих незнакомцев, — обстановкой.              Гермиона чувствовала отдалённое облегчение. Бутафорное послабление, позволяющее на мгновение поверить, что за ней никто не следит и не прервёт излюбленный ритуал. Или, как бы выразилась Паркинсон, пристрастие к отшельничеству.              Подцепив сигарету ногтями, Гермиона не раздумывая всунула ту в рот, приказывая себе не анализировать неудачный разговор с Невиллом. Он, конечно, ещё не раз попробует выпутать из ведьмы тему сердечную. Однако Грейнджер знала наперёд, что не поддастся на гул совести. Припрячет неугодную куда подальше, закует в латы и защелкнет спасительным замком. Отправит на дно метафорической шкатулки, куда отправляется весь ненужный терзающий хлам.              Развернувшись лицом к дому Поттеров, Гермиона всунула пятки в засовы меж балюстрады. Несмотря на высокую платформу туфель, которые ведьма надела впервые за несколько лет, ей неплохо удавалось маневрировать и удерживать равновесие. Ведьма откинулась спиной, чувствуя поясницей влажную прохладу, осевшую на перилах.              Она прикрыла веки, подставляя лицо не прекращавшейся мороси. Студеные осадки застревали меж ресниц, смазывали густой слой туши. Смывали часовые попытки сотворить потребный вид, возвращая выбеленную экзотику. И Грейнджер ничуть не препятствовала, лишь выдыхала черничный дым навстречу себе настоящей.              Балконная дверь шаркнула по бетонному настилу, потревожив покой Гермионы в третий раз за короткий вечер. Она бесшумно, но не без раздражения, протяжно выдохнула, затянув в лёгкие побольше дыма.              — Неужели торт настолько не оправдал ваших ожиданий? — поинтересовалась Грейнджер с долей сарказма, ожидая увидеть перед собой Невилла. Но стоило ей опустить голову, позволив кудрям опасть на лоб и щеки, как всё злорадство тут же испарилось. — Ой… эм, — от неожиданности промямлила Гермиона, потерев висок ладонью, удерживающей сигарету. — Привет?              Идиотка.              Она должна была бежать из Гриммо, а не перебегать в отдалённые участки дома, наивно веруя, что никому не взбредёт в голову использовать укромные места в тех же целях, в которых их использовала Грейнджер.              — Привет, — ответил ей Рон, ютясь возле окон. Он шаркал ботинками по листьям, которые не успели вычистить с лоджии, смотря на Грейнджер. — Не помешаю?              Уизли не выглядел удивлённым. Будто бы знал, к кому шёл. Целенаправленно. Женский силуэт можно было без труда распознать по другую сторону. Но вот в чём вопрос: зачем Рон сюда сунулся, зная наперёд, кто не захотел портить остальным праздник. И ему, к слову, тоже.              — Не помешаешь, — ровно ответила Гермиона, с трудом выдерживая на себе взгляд Рона.              Она чувствовала, как лапы прошлого тянутся к её шее и пытаются сомкнуться у пульсирующих вен. Доказывая, что оно навсегда останется для неё чем-то непосильно тягостным.              Уизли не наседал. Выжидал вердикта послушно, не позволяя себе резких движений. И стоило Гермионе бросить на его лицо огоньки зелёного света, разрешавших приблизиться, мужчина шагнул к краю, приняв зеркальную позу. Он прислонился корпусом к железному переплетению, оставшись на безопасном расстоянии от ведьмы.              — Не знал, что ты куришь, — прокомментировал Рон, косо взглянув на почти дотлевший окурок, к которому Гермиона так и не прикоснулась с тех пор, как рыжеволосый волшебник нарушил её медитативный покой.              И вопреки своему почти что укоризненному комментарию, Уизли достал из внутреннего кармана куртки пачку сигарет, подцепляя одну из папирос.              — Ты многого обо мне не знаешь, — стальным голосом произнесла Грейнджер, впечатав бесполезный кусок бумаги ровно в тот же чернявый след на периле, и спрятала мусор в пачку. — Мы столько лет нормально не общались. Лет шесть, наверное? — она знала ровно до минуты, когда конкретно жизнь развела неделимое трио по разным векторам, оставив для них только утешительную подачку в виде Рождества. Но признаваться было унизительно, так что пришлось сжульничать. — Курение — не самое необычное, что со мной случилось.              — Не сомневаюсь, — хмыкнул Рон, продолжая рассматривать девушку.              Она ловко держалась за ковку двумя ладонями, следя за тем, чтобы колодка туфель не соскользнула. Серебряная цепочка, вившаяся вокруг женского живота поверх платья, звучно соприкасалась с прутьями и заглушала порывистый ветер.              — Слышал, ты гоняешься за серийным убийцей.              Он поджёг сигарету с помощью палочки, выдохнув безликий аромат в сторону опустевшей улицы. Вернувшись взглядом к Гермионе, Уизли заметил, что она слегка удивилась признанию, и в своей излюбленной манере решил исправить оговорку.              — Сьюзен постоянно читает криминальную сводку в Пророке, никак не может остановиться.              — Ей не следует копаться в этой чернухе, будучи беременной, — вполне искренне посоветовала Гермиона.              Чутьё подсказывало, что Скитер ни капли не щадила общественность, променивая лояльные статьи на попытки вызвать массовую истерию. И это, в целом, не сильно отличалось от реальности. Но будь у Грейнджер выбор — если представить себя, не обжитую шестью годами, — она бы ни за что не хотела знать, на что променивают мирный сон авроры.              На реки крови, выпущенные из жертвенных вен. Распотрошенные тела, пущенные на ритуальные украшения. И озера пролитых слез.              — Ей сложно что-то запретить. Почти невозможно, — продолжил Уизли, вытянув Гермиону из потока мыслей. Ей почти удавалось не думать о расследовании, но оно настигло её из самых неожиданных уст. —Из-за гормонов она нестабильна и постоянно чем-то недовольна.              Перестав рассматривать заострённые носы туфель, Грейнджер спрыгнула с низов балюстрады. У неё в запасе была очередная выигрышная попытка сбежать, сославшись на мерзлоту. Но Гермиона никогда не шла на поводу у слабостей. Если сбежит, значит, точно признает поражение. Как доказательство самой себе, что расставание с Роном все ещё гнило открытой раной на дне естества, раз она не могла провести в его обществе и пяти минут.              Может, прошло достаточно времени, и у них с Роном наконец-то появился шанс зарыть топор войны.              Кто не рискует.              — Поэтому ты сейчас здесь, а не с ней? — подхватила тон разговора ведьма, скрестив руки на груди. Она сделала небольшой шаг навстречу, сократив между молодыми людьми расстояние.              — Да. И потому что она уверена, что я бросил курить пять месяцев назад, — криво улыбнулся Уизли, взмахнув у своего лица чуть помятой сигаретой.              В Роне совсем ничего не изменилось. Вся та же грузность в теле, выработанная годами игрой в квиддич, а теперь превратившаяся в недочёт. Последствие не самого активного образа жизни. Небрежные, отрывистые движения — далеко до аккуратности и плавности, — ведь даже сигарету, и ту он держал так, словно вот-вот уронит.              Вечно растопыренные в разные стороны волосы, что причудливо высвечивались на ярком солнце развевающимся пламенем. Грейнджер осязала, как немеют кончики пальцев из-за старой привычки чёлку поправить, слегка уложить, чтобы волоски не так кололись у глаз. Но больше у неё на это не было никакого права.              — А я думала, ты мечтал стать отцом, — продолжила Грейнджер, чувствуя, как теряется всё запасённое бесстрастие. Вместе с тем, как хрустела под подошвой бетонная крошка, звучно повторяя всё, что творилось у ведьмы внутри.              — Мечтать и переживать это — разные вещи, Миона.              — Гермиона, — тут же поправила его ведьма, понизив тон.              Она терпеть не могла привязавшееся прозвище. В школьные годы пропускала его мимо ушей, надеясь остаться для ребят удобной, чтобы те, в свою очередь, впустили и оставили её в своём узком кругу. Затем ей не хотелось спорить с Уизли, чтобы тот не расстраивался. Ведь самое главное, чтобы любимый человек был доволен. А приклеенное к языку Миона, кажется, доводило Рона до экстаза.              Прекрасно, что теперь не приходилось притворяться.              Её надуманная попытка стать для Рона приятельницей стремительно ускользала из подрагивающих от раздражения рук.              — Я не жалуюсь на свою жизнь.              Уизли слышался убедительно, если бы не некоторые неточности. Стоило Гермионе подойти ближе, вторгнуться в пространство волшебника, подождать с минуту, и вся первичная идиллия рассеивалась, словно мираж. Оставляя место для куда более правдивого пласта этой слащавой истории, за которой Гермиона наблюдала, прежде чем улизнуть из-за обеденного стола.              — Меня более чем устраивает Сьюзен, просто иногда… мне хочется сбежать от неё, — от Рона разило безнадёгой. Пустой взгляд, метавшийся по округе, но так и не находивший точку опоры. Он устало потирал глаза, растирая веки до красноты. Заполнял паузы движениями, пока пытался подобрать правильные слова или решиться на ещё бо́льшую правду. — Семейная жизнь накладывает некоторые ограничения, с которыми я не всегда готов мириться. Что-то типа двойной ответственности.              — С ответственностью у тебя всегда были проблемы.              Грейнджер не собиралась становиться для него жилеткой для слёз. Было бы нечестно проявлять к нему понимание, которого её когда-то лишили. А Гермиона всегда славилась справедливостью, разве нет?              — Как и у тебя, Гермиона, — грубо произнёс Уизли, хмуро взглянув на ведьму опухшими глазами.              — Не я называла тебя неуравновешенной истеричкой, — припомнила ему Гермиона, оттолкнувшись от балконной преграды. — Не я все шесть лет натравливала на тебя свою семью и друзей, убеждая всех, что это я заставила тебя бросить меня.              — Ты ничего мне не объяснила! — оправдывался Уизли, отбросив от себя дотлевшую сигарету. Его лицо окрасилось типично-алым, как и всегда, когда Рон начинал злиться. — Ты вернулась из Австралии и начала вести себя так, будто тебя подменили, — он сделал шаг навстречу Грейнджер, но она быстро сманеврировала и отошла в сторону, разбрызгав каблуком скопившуюся лужу. — Годрик, ты едва походила на человека.              — И снова я оказалась права, — бездушно бросила Гермиона, следя за тем, чтобы Рон оставался на своей стороне. Ещё не хватало того, чтобы их застали в непотребной — для бывших — близости. — Всю жизнь ты перекладываешь ответственность. Боишься трудностей и не желаешь замечать очевидного.              Всё снова закручивалось по одинаковому шаблону. На каждый год их встречи закладывался один и тот же сценарий, пропитанный разочарованием, сломанными надеждами и тонной недосказанности. И никто из них не желал слушать друг друга, потому что у каждого была своя правда. Одна хуже другой.              Но Гермиона была уверена, что её правда куда мрачнее и жутче, чем заезженные причитания Рона.              Вроде того, что он неуверенно проговорил, едва поспевая за рёвом безжалостного ветра:              — Для меня было очевидно, что ты меня разлюбила.              — Как и ты меня не любил, — Рон был прав, она никогда не любила его по-настоящему. Так, как он хотел, чтобы его любили. Пылко, до разодранного в клочья нутра и перманентных синюшных отпечатков губ на теле. Никогда так. — Ты обратил на меня внимание лишь тогда, когда мы едва не погибли на войне, — Грейнджер никогда не умела вовремя останавливаться. Жадная до всего, даже сейчас, когда ей стоило заткнуться, она продолжала раскурочивать чужие страдания, кормясь горькими эмоциями, чувствуя, насколько схожа по вкусу справедливость с ослепительными мучениями. — Ты принял выброс адреналина за любовь, а по прошествию времени и рутины прозрел, и я вновь стала для тебя той самой Гермионой, — ведьма больше не сдерживалась. Повышала голос, игнорируя допустимую норму. Рукоплескала, осязая, как опущенные швы платья впиваются в грудную клетку и скользят по влажному эпителию. — С одним только исключением: со мной можно было неплохо потрахаться.              — Не смей переубеждать меня в моих же чувствах, — твёрдо настаивал Уизли, впечатывая подошву потёртых ботинок на тот след, что оставила Гермиона. — Я любил тебя и был искренен в своём желании остаться с тобой на всю жизнь, — ещё один шаг, и Грейнджер, словно завороженная лицемерием, больше не отступала. Растерянно глядела сквозь усиливавшуюся толщу воды, что вмиг превратилась из мороси в сильный ливень. — Я хотел, чтобы на месте Сьюзен была ты. Я хотел, чтобы ты стала моей женой, не она.              Не выдержав словесного потока, Гермиона оборвала Уизли, толкнув его изо всех оставшихся сил в плечо. Повторила ещё и ещё раз, чтобы выбить из него эти дешёвые попытки обелить себя. Она не могла больше слушать о несбывшихся мечтах бедного-несчастного Рона и видеть перед собой — внутри красивых обёрток — ту правду, которую проживала Гермиона один-на-один.              И эта истина пахла пылью, которую Грейнджер собирала ободранными губами. Звучала, как пенящийся берег океана, что последние шесть лет внушает ведьме ужас. Символизирует оживший кошмар, пришедший по её душу. Лёгкий бриз больше не покрывает тело узорчатым удовольствием, он хлёстко шрамирует тело, напоминая о том, кому должна принадлежать куколка.              — Ты всегда заботился только о том, что было важно тебе, — Гермиона сдержалась, чтобы не нанести очередной удар, стиснуть ладонь в кулак. Рон потирал крепкое плечо через вельветовую куртку, продолжая хмуриться, как обиженный подросток. — Чтобы я стала твоей женой, нарожала тебе с десяток детей, и плевать на то, что чувствовала я, — перечисляла ведьма, загнув пару пальцев, и практически не чувствовала собственных конечностей. Ливень окончательно захлестнул бушующим саваном, купируя громкие голоса. — Хоть раз ты спросил, чего хотела я? Что переживала я, когда вернулась из Австралии? — Грейнджер могла поклясться, что ощущала, как остатки косметики смываются уже не дождём, а брызгами слез. Она спешила стирать каждую дорожку, чтобы Уизли не подумал, будто они посвящались ему. — Хотя бы один раз.              — Какой в этом смысл, если ты отдалилась от всех нас? — прохрипел Рон, нависнув над девушкой. Он попытался дотянуться до её ладоней — до той, что счищала с лица следы истерики или прикоснуться к той, что все ещё дрожала от желания хлестнуть его. — Ты перестала быть нашей Гермионой.              — Вот в чём вся проблема, Рон, — снова отпрянула Грейнджер, уворачиваясь от мужских прикосновений. Её передёрнуло, стоило его пальцу случайно мазнуть по запястью. Тому самому, что было окольцовано ритуалом, а магия неприятно терзала кожу, уловив чужака. — Не я отдалилась от вас, а вы не захотели мириться с тем, что я отдельная личность. Человек, а не вспомогательный элемент в золотом трио, — надсадно улыбнулась ведьма, вспоминая идиотские заголовки газет и журналов. — Не та, что вечно контролировала вас и следила за идеально написанным эссе. Я всего лишь хотела жить свою жизнь, строить её из своих желаний.              Она практически умоляла Рона наконец-то принять её сторону. Ей не нужно было его прощения, потому что Гермиона никогда и ни в чём не была виновата по-настоящему. Никто из них не был, по правде говоря. Своих главных обидчиков Грейнджер уже покарала. Но стало ли ей от этого легче? Ничуть.              — А когда я столкнулась с тем, что у меня едва не отняли самое ценное, никто из вас не захотел разобраться в том, что же со мной случилось.              Гермиона осязала себя так, будто у неё вот-вот остановится сердце. Ещё несколько секунд, и она свалится замертво, задохнётся от переполняющей душевной боли. Психиатр предупреждал её, что в моменты сильнейшей паники ей будет казаться, что она потеряет сознание, и ей следует избегать любых триггеров. Но как быть, если вся её жизнь состояла из расфасованных по уголкам планеты бомб? Куда ни глянь, сплошное минное поле.              — Просто потому, что я перестала напоминать вам зануду-гриффиндорку, у которой всегда всё в порядке. Ведь это же наша Гермиона. Она никогда не отчаивается. Разве она вообще на это способна? — она цитировала заевшие в голове фразы, следуя по туннелям памяти за каждой. Нарочно истощала себя морально, зная, что это единственный и последний раз, когда она разрешит себе быть честной до конца. — Я стала для тебя — всех вас — чёртовым дефектом, одним сплошным отклонением, — измученно растерев дождевые капли по лицу, она пригладила гладкие, обвисшие локоны и слизала остатки соли с губ. — Сумасшедшей — да, вот кем.              Наконец-то выговорившись, ведьма взглянула на Уизли. Он растерянно глядел на неё, не зная, как поступить. Приближаться и прикасаться к себе Грейнджер не позволяла. И всё, что ему оставалось, — это молча и шокировано всматриваться в каждый сантиметр её силуэта, недоумевая, как в таком хрупком теле могло храниться столько печали. Всего за несколько минут она выгрызла из Рона многочисленные эмоции, подобно Дементору.              — Я не хотел… — дрожащими губами произнёс Уизли, решивший попытать удачу и приблизиться к девушке. — Гермиона, прошу…              Но Грейнджер оставалась непреклонной. Ведьма не лукавила, она и вправду не нуждалась ни в чьем сочувствии. Ей было достаточно того, что на усталом и щетинистом лице Рона просквозил намек на озарение. Если она что-то и смогла до него донести, то, значит, в её тираде был хоть какой-то толк.              — Возвращайся к жене, Рональд, — она перехватила его ладонь и легко сжала ледяную конечность, чувствуя пальцами загрубевшие мышцы.              Прошлое неизменно, как ни пытайся отмотать временную катушку. Но выкрасть из него что-то светлое и озарить этим настоящее — ради этого можно обхитрить судьбу.                                          

***

      

                    Малфой гипнотизировал бутылку вина, глядя на неё, как бык всматривается на матадора, взмахивающего красной тряпкой. Озлобленно, словно сосуд с содержимым многолетней выдержки был причиной всех человеческих бед. С расширявшимися зрачками, упивающимися жаждой расколоть мутное стекло и вылакать кислую дрянь до последней капли.              Драко ненавидел вино. Однако, оно было его единственным алкогольным минимумом, к которому блондин мог притронуться без страха напиться до беспамятства. Без побочных эффектов в виде галлюцинаций, расхаживавших по Мэнору ожившими мертвецами. С крепким пойлом пришлось завязать, наслаждаясь забродившим соком для пиздюков. То ещё удовольствие. Унизительнее этой дряни, наверное, пристраститься к сливочному пиву, так яро почитавшемуся гриффиндорцами в Хогвартсе.              Нахуй гриффиндорцев.              Точнее, одну конкретную гриффиндорку.              Лживую сучку, успевшую раскрыть собственное нутро до тех пор, как Малфой вручил бы ей своё собственное по идиотской глупости. В чём-то ему всё-таки повезло. Не проебаться окончательно, а лишь пройтись по поверхностям чужой сути и проникнуться достаточно, чтобы сойти с ума.              По крайней мере, теперь Грейнджер точно не сунется сюда как минимум неделю. Гордость всегда была её главным недочётом для Малфоя, но теперь этот минус выгодно преобразился в плюс и позволит Драко вдохнуть полной грудью без блядско-удушливой розы, проросшей в самое сердце.              Нет.              Нет. Нет. Нет.              Сердце волшебника пустовало, как и прежде. Ничего аномального с ним не происходило. Никаких подозрительных отклонений он в себе не замечал. Или пытался абстрагироваться от них, чтобы не ступить в капкан, расставленный стервой.              С тех пор, как он въедался в обезоруживающе мягкие уста девушки, минули почти сутки. Не то чтобы он считал. Да, он считал. Первое отклонение вскрылось моментально, заставив Малфоя сместить глаза чуть левее, оставив нетронутую бутылку без внимания, и уткнуться в циферблат. Грёбаная часовая стрелка совершала очередной оборот, отдаляя Драко от пика его слабости.              И приближала блондина к почти одержимым, судорожным размышлениям о том, на что Грейнджер потратила эти блядские сутки молчания. Конечно, Малфой сам выгнал её, буквально хлопнув дверью перед её симпатичной — непостижимо красивой — мордашкой. Ведьма не отличалась навязчивостью и, естественно, не пыталась вернуться, чтобы разговорить Драко. Для этого у неё были все шансы, потому что Тинки могла её впустить и без согласия хозяина. Эльфийка была без ума от своей новой подружки полу-маглы.              Он честно старался не думать о том, чем занималась Грейнджер. На кого тратила драгоценное время. Ему хотелось верить, что она проводила этот день как угодно, только не с этим уебком, которого он отрывчато слышал через крохотную квартиру девушки.              Мы могли бы продолжить то неловкое свидание.              Вот же блядь.              Драко рывком смахнул пустой начищенный бокал, заставив его упасть с края стола и мягко упасть на ковер. Лягнув ножку ботинком, он расколол стекло, представляя вместо узорчатых граней горло неизвестного.              Впечатав кулак в дубовую поверхность, мужчина устало прикрыл веки, приказывая себе успокоиться. Развешенные чучела животных в кабинете будто бы насмехались над Малфоем-младшим, негласно разбрасывая молву меж собой о том, каким жалким придурком тот выглядел. Увязался за маглорожденной сукой, надо же.              Она могла трахаться с кем угодно. Какая ему разница?              Но усиленный пульс, рвавший манжеты выглаженной светло-бежевой рубашки, говорил об обратном. Разница была до того колоссальной, что становилось не по себе. Драко чувствовал себя так, будто находился в чужом теле, переживая нетипичные для себя эмоции, будто ему внедрили под кожу целую коллекцию инородных предметов.              Вот как это ощущалось.              Полной хуйней.              Вторая девиация настигла его, стоило подумать о том, что весь проклятый вечер, проведенный в одиночестве, — без надоедливой фурии, — он не пил ничего, кроме кофе. Не мог заставить себя пойти на поводу у собственных пристрастий и забыться в алкоголе, чтобы заглушить поток надоедливых мыслей. Малфой оправдывался тем, что не хотел выманивать пролитой алой каплей замурованных скелетов. Но правда была куда проще и менее ужасна, стоило копнуть глубже и вспомнить омут карих глаз, как все страхи и предубеждения рассеивались.              Драко знал, что опьянение воззовёт к потаенным чувствам. Своеобразным, извращённым, как и его естество. Раскроет иные грани воображения, подбросив красочные вариации несбывшегося вечера. Вино вольётся жидким кинжалом, омоет собою все грехи. И те участки, что покрывались губами, ладонями и жарким дыханием ведьмы, превратятся в кровоточащие стигматы.              Окончательно смириться с ворохом патологий пришлось незамедлительно. В плотной тишине, — обрывавшейся разве что только потрескиванием нескольких свечей, — он разузнал эхо чужого голоса. Чарующего, цепляющегося за шею аристократа коротким поводком. Так подходяще ему, ведь Драко и вправду создавал впечатление верного пса, на внушительном расстоянии чувствовавшим возвращение хозяйки. Той самой, кто смогла приручить животное и сменить гнев на почти раболепную милость.              Херня.              Если Малфой не тронулся умом и Грейнджер и вправду сменила блядскую гордость, он не станет принимать её с гребаными распростёртыми объятиями.              Он не ревновал её. Не стремился занять нишу одного-единственного любовника Грейнджер. Но Драко точно не из тех, кто делит удовольствие с херовыми неудачниками из министерства. Если ведьма думала, что сможет разбавить свои никчёмные будни связью с бывшим Пожирателем, то пусть катится к чёрту.              Его положение и без того дохуя плачевное. Становится ебаным запасным вариантом для своеобразного досуга он точно не собирался. Капля самоуважения в нём всё-таки ещё оставалась.              Малфой ринулся к осколкам, чтобы успеть припрятать следы выраженного гнева. Опустившись на колени, он хаотично цеплял пальцами острые края, проклиная херовы зелья за то, что те продолжали высасывать из него магию.              Будь он полноценным волшебником, ему бы не составило ни малейшего труда соскоблить с ковра раздробленный бокал простецким бытовым. Но никчёмные ладони, отныне знавшие только призрачные прикосновения магического браслета, перебирали огрызки злости, подобно домовику, складывая их в ящик стола.              Нич-то-жес-тво.              Увлекшись спешкой, Драко не заметил, как зубчатый кусок порвал кожу, как тонкий лоскут. Из мясистого участка ладони брызнула тёмно-багровая кровь, и в приглушённом свете мужчине показалось, что из разорванной раны стекала чёрная струя, напоминающая мазут. Оптическая иллюзия отвлекла его ровно на секунду, прежде чем он бросил последнее доказательство своего шаткого состояния в ящик и захлопнул его.              Малфой сжал повреждённую руку и спрятал кулак в карман брюк, чувствуя, как прохладный камень на перстне омывается кристально-чистой жидкостью, тепля наследие предков главной причиной для посмертной гордости.              Он принял непринужденную позу, слыша нехарактерный стук каблуков, и лениво облокотился о стол. Схватил первую попавшуюся книгу — бестиарий волшебных существ, — удерживая увесистый переплет целой рукой.              На мгновение ему показалось, что кто-то посторонний пробил брешь в барьере, ведь Грейнджер всегда подкрадывалась тихо, не имея привычки носить туфли. И это предположение отозвалось почти что разочарованием.              Потому что подобное помутнение, свалившее реальность, как карточный домик, уже однажды настигало Драко.              Но сегодня Малфой был чист и трезв. Ни алкоголя, ни успокаивающего варева от Тинки он не принимал. Возможно, на каком-то подсознательном уровне предвкушая её возвращение. Может, в глубине души мечтая и жаждая, чтобы Грейнджер приползла к нему обратно и доказала, что он — не просто игрушка в её руках.              Ведь Драко всегда был тем, кто любил дёргать за ниточки, отдавая команды марионеткам.              И, кажется, сейчас настал тот самый миг, когда им вновь приходилось меняться ролями в их бесконечных играх.              Дверь кабинета отворилась, впустив незваную, — но долгожданную — гостью. Грейнджер не ограничивала себя в пресловутых предупреждениях, заявившись к Малфою без предупреждения.              Он делал вид, что читал, бегая от строчки к строчке, мысленно повторяя про себя один и тот же абзац. Мужчина ощущал присутствие ведьмы, мгновенно уловив исходящий от неё аромат. Не её личный. Никакой характерной, режущей альвеолы, розы. Ни единого проблеска яблока, будто зубами проходишься по мякоти плода. Ничего из того, что принадлежало её отличительному шлейфу.              Естественно, он помнил, что забыл у ведьмы свои сигареты, а не ту дешёвку, что Грейнджер выдавала за качественный табак. Единственный легальный способ не сойти с ума Малфой проебал, пока спешил избавиться от навязчивого желания продолжить исследовать женское тело, несмотря на свирепую жажду сотворить пепельницу из освежеванного черепа её поклонника.              Малфой чувствовал, как на слизистой оседает его собственный запах. Дымчатая ягода, пахнущая терпкой черникой. Той, что так терпеть не могла Грейнджер, вечно морща нос, а теперь безо всякого зазрения носила на себе его аромат. Будто делала одолжение, кормила надеждой, что Драко единственный, кому она позволяла к себе прикасаться.              Ебаная чушь.              Драко не купится на этот дешёвый приём, несмотря на тремор, бивший по пальцам так, что слегка задрожала книга в его хватке. Надоедливой киянкой, будто бы превращавшей ладони в месиво.              Ощущения от собственной нервозности были почти такими же невыносимыми. Малфой и бровью не повёл, когда рассек сухожилия, а слабость перед вошедшей женщиной скручивала кости до болезненной ломоты.              Он нежилец.              — Вернулась с очередного свидания?              Блондин продолжал гипнотизировать гравюрные иллюстрации, глядя прямо в разинутую пасть лютоволка. Пустые глазницы чудовища напоминали его собственные, полностью обесточенные какими-либо эмоциями. Все они спустились книзу, в солнечное сплетение, выжигая под кожей одно-единственное имя, вторгнувшееся в жизнь Малфоя подобно изуверу.              — Я была на дне рождении, — объяснилась ведьма. Поразительная способность оставаться хладнокровной при любых обстоятельствах, в то время как у Драко оставались считанные минуты в запасе, чтобы не вонзиться в её херову лебединую шею. — Ребёнок Гарри и Джинни…              — Мне плевать, Грейнджер, — небрежно отозвался мужчина.              Однако руку, что покоилась на дне кармана брюк, сжал сильнее, выжимая из неё теплоту. Он отвлекался на физический дискомфорт, одаривая им лающих бесов, что просились наружу от скуки.              — И реакция осталась бы прежней, если бы я сказала, что провела весь вечер в компании другого мужчины?              Блядь.              Неплохой манёвр.              Отличный, надо признать.              Грейнджер знала, чего стоила. Прекрасно понимала своей кудрявой головой, куда следовало метить, чтобы попытаться развести Малфоя на скупые, но всё-таки эмоции. Он мог сколько угодно вести беседы со своим внутренним «я», но окружающие получали лишь крохи того, что он переживал. Но ведьма была максималисткой. Алчной до внутренних демонов, которых она так хотела кормить с рук. Чтобы приручить, конечно же.              Властолюбивая сука.              — Блестяще, — утробно захохотал Драко, позволив взгляду чуть сместиться с выцветших страниц, сползая к женским ногам. Он на мгновение осёкся, заметив обнаженную оливковую кожу. Вырез на платье тянулся всё выше и выше, почти достигая середины бедра. Грейнджер точно не снилась ему? — Ты такая способная ученица, не перестаю удивляться твоим когнитивным способностям.              — Прекрати этот цирк.              — Хорошо, — сдался Драко.              Он с силой отбросил на стол бестиарий, сдвинув увесистым томом несколько колб с чернилами. Вязкая жидкость пропитывала деревяные доски, стирая въедливыми пятнами следы аристократичной крови. Шлейф, исходящий от женского тела, перебивался металлическим запахом, облегчая попытки Малфоя дистанцироваться от ведьмы.              — Как ещё тебе донести мою мысль? — он тактично избегал зрительного контакта с Грейнджер, осматривая искривленные морды чучел. — Ты мне безразлична. Целуешься сносно, но этого мало, чтобы удержать меня, — следя за дыханием, Драко продолжил. — Но ты все ещё можешь воспользоваться благами Обета.              — Именно поэтому ты ведёшь себя, как последний кретин и вышвырнул меня вчера за дверь, даже не поговорив со мной? — Малфой уловил в густой, пропёкшейся воском тишине, горький смешок. — Потому что я настолько тебя не интересую?              — И снова в яблочко, — не удержавшись от соблазна, мужчина нашёл глазами свою единственную цель. — Такая поразительная меткость.              — Повторяешься, Малфой, — неугомонный глубокий голос продолжал обволакивать Драко, всё сильнее стягивая его сердце раскиданным кнутом. — Придумай что-нибудь оригинальнее, чтобы убедить меня.              И видит Салазар, он не думал, что внешний вид Грейнджер молниеносно заставит его пожалеть о гнусной лжи.              От привычно строгой и воздержанной ведьмы ничего не осталось. Словно сожженная на пепелище, Грейнджер воспряла тёмным лебедем, обнажив свою мрачную — и оттого притягательную — сторону. Единственный обломок света, затесавшейся в её образе, неизменно украшал переднюю прядь и пышные ресницы, нетронутые косметикой и чарами.              За мешковатыми вещами и несуразными платьями скрывалось потрясающее тело. Возможно, Малфоя видел лишь то, о чём тосковало его мужское нутро, не получавшее ласку долгие — мучительные — месяцы. Но Драко обрывал самого себя, убеждаясь в том, что изгибы именно этой ведьмы заставляли мышцы напрягаться, а тесноту в брюках усиливать почти до боли.              Драко был готов пойти на переговоры со своими неуёмными принципами, заставить их поверить Грейнджер беспрекословно. Ведь за то, в чём она явилась к нему, простить можно было даже собственную смерть. Он мог поклясться, если девушка вдруг захотела бы вонзить ему свой излюбленный клинок меж легких, Малфой бы попросил ещё.              Но красота чёрного платья, облегавшего ведьмину фигуру, и серебряная подвязка на животе не должны были стать последним вбитым гвоздём в гроб самообладания Малфоя. Он мог — и должен — держать себя в руках.              Между ними никогда не могло быть что-то.              Он ошибся, бывает. Но больше не станет.              Не. Станет.              — Для правды не нужно особенных слов, — Малфой буквально заставил себя говорить, контролируя тон, будто его дар к окклюменции не забрали вместе со свободой. — Принимай её, какая есть, и проваливай, — он небрежно пожал плечами и кивнул на дверь. — Я слишком устал для ночных разговоров.              Отчасти он не врал. Впервые за весь разговор Драко не попытался говорить так, будто к его затылку приставили палочку, заряженную зеленым лучом Авады. Он говорил так, будто снова расхаживал по коридорам Хогвартса в отглаженной слизеринской форме, чураясь маглорождённых выродков.              Только так Малфой мог игнорировать расползающуюся ненависть не к ней, к себе.              — Между мной и Робертом ничего не было, — блядь, Грейнджер, ну почему ты всегда всё привыкла усложнять? Он был уверен, что она вновь оставит его наедине с расколотой надвое душой. Но нет, ведьма не спешила покинуть кабинет, а напротив — преодолевала расстояние, пусть и медленно. — То есть… — она вдруг замерла, неуверенно пошатнувшись на платформе туфель, но совладала с пошатнувшейся координацией и продолжила путь. — Да, мы сходили на одно свидание. Но оно было платой за возможность вытащить тебя из тюрьмы как можно скорее, — чем ближе ведьма подбиралась, тем гуще становился цвет её глаз, в которых отражался растерянный вид мужчины. — Роберт пропустил меня к тебе в камеру в обмен на совместный поход на матч Гарпий, — объяснялась Грейнджер, замедляя шаг. Между ними оставалось не больше метра — только протянутая рука, на которой Драко старался держать девушку, чтобы не пасть самому. — Если бы не его доверчивость, я бы вряд ли добилась твоей свободы.              — Напомню, я не просил тебя об этом, — неколебимо ответил он.              Одно упоминание о её радужном и беззаботном времяпровождении с мудаком — Робертом — раскромсали всю выдержку. Всю херову имитацию, в которой Грейнджер должна была оставаться невзрачным пятном. Но Малфой не мог больше противиться истинным чувствам, осязая, как на скулах заходят желваки.              — Но ты не тоскуешь из-за того, что тебя вернули в Мэнор, а не оставили за решёткой, — девушка сделала ещё один бесшумный шаг, дав длинному ковровому ворсу забрать неуверенные толчки вперёд. — Ты мог бы поблагодарить меня хотя бы за это.              — Я не стану кланяться в те ноги, которые ты решила раздвинуть перед министерским уебком, — скалясь, прорычал Драко.              Он рефлекторно опустился к ведьме, чтобы сравнять их рост и стать к ней лицом к лицу.              Но ход перешёл к Грейнджер, и она, воспользовавшись им, с размаху ударила Малфоя в напряжённую скулу. Пощёчина вышла крепкой, ведьма с детства неплохо держала удар. Хрупкие костяшки прошлись по гладко выбритой коже, вмазав по заднему ряду зубов.              Из-за силы — пусть и недостаточной, — голова Драко чуть съехала вбок. На несколько секунд он потерял концентрацию, сосредоточившись на белом шуме, что проник в череп вместе с хуком. Во рту скопилась слюна, смешанная с уже привычным запахом железа и влаги, что окрасила белоснежную эмаль кровавыми мазками. Малфой прошёлся языком по нёбу, и собрав всю влагу, сплюнул ту на пол — к чернильным разводам, добавляя этому вечеру пущей красочности.              Дотронувшись до зардевшей плоти, Драко кивнул самому себе. Будто в очередной раз соглашаясь с тем, что любое проявление жестокости от Грейнджер он воспринимал подношением из рога изобилия. Чем-то, что никак не отталкивало его, а необъяснимо влекло. Самое время просить больше, смакуя на кончике языке женскую злобу вперемешку с обидой.              — Хоть раз в жизни ты можешь слушать меня, а не верить своим больным фантазиям? — сдавленно проговорила Грейнджер, отгоняя сомнения подальше от Драко.              — Жизнь научила доверять лишь себе, — Малфой попытался обойти девушку, чтобы добраться до кушетки, но она преградила ему путь.              — Это правильная тактика, полезная, — неожиданно согласилась Грейнджер, хватая ртом воздух. На её бледном лице не было ни капли раскаяния за пощёчину, но стойкое выражение не умаляло частое дыхание. Её грудь ритмично вздымалась, чуть смещая вырез и опуская ткань ниже. Блядь. — Но ты мог бы сделать исключение ради…              — Чего?              — Меня.              Малфой фыркнул, вновь задев языком рассечение на внутренней стороне щеки. Наивность Грейнджер изумляла.              Она ни черта не знала о том, что творилось под фасадом грубости и отрешенности.              Он не раз делал исключение ради неё, променивая внушаемые с рождения истории о величии семьи и цели, к которой стремился его отец. Если бы он следовал за хладнокровным разумом, а не за собственными фантазиями, он бы никогда не поверил, что героиня войны могла взглянуть на пожирательское отродье вроде него.              Если бы в ту злополучную ночь Малфой оборвал первый — и далеко не последний — сон с участием ведьмы, он бы не решился ухватиться за призрачную нить, что соединяла их иррациональным союзом.              — Я не могу.              Следующая ошибка может стоить многого. Всего на этом свете, кажется. И Драко держался из последних сил, чтобы не превратить весь их мир в руины.              Он снова попытался обойти Грейнджер, но она, блядь, не могла успокоиться и перестать настигать его. Каждый его маневр в сторону впечатывался в её хрупкое тело, настигавшее мужчину на пути к кушетке. Чёртова неугомонная женщина, сколько ещё в ней осталось сил, чтобы достучаться до него?              — Скажи мне ещё раз, что я ничего не значу для тебя, — и даже в тот момент, когда Малфой попытался следовать напролом, наступая на носы её туфель, она не отступала. Пятилась назад, но упёрто стояла на своём, изгибая спину и вздёргивая подбородок. — Посмотри мне в глаза и повтори мерзкие слова о том, что я тебе неинтересна. Что поцелуй со мной — глупая случайность.              — Заткнись, — пробасил Малфой, продолжая напирать.              — Заставь.              — Грейнджер, — предупреждающе протянул её фамилию, что орошала его рот медовым соком, в который хотелось вгрызаться ещё и ещё.       Единственная причина, по которой он не нарушил собственное обещание и не пал в её ноги, скрывалась в том, что Грейнджер не прикасалась к нему. Их связывали ничтожные касания их обуви, но и те прервались, как только ведьма пораженно рухнула на мягкую обивку.              Ёрзнув на кушетке, ведьма подтянула к себе лодыжку, будто намекая Малфою, что путь к ней открыт и свободен. Она блаженно хлопнула ресницами, выглядя до умопомрачительного откровенной и такой непохожей на себя.              Грейнджер дала полный карт-бланш, сузив между ними пространство. Её действия кричали громче любых фраз, брошенных, как подачка. Кость голодному животному, так желавшему посягнуть и извратить олицетворение чистоты и святости. Но что-то подсказывало Малфою — собственные остаточные ощущения, — что ведьма не меньше его была вымазана в копоти жестокой судьбы, пахнувшей почти идентично тому коктейлю, что остался от следов их подошв.              — Заставь поверить, что я всё та же доверчивая идиотка, — Драко обреченно выдохнул, нависнув над женским лицом. Упершись свободной рукой на изгиб кушетки, он ловил взглядом расширявшиеся, словно в наркотическом приходе, зрачки. И забирал устами её сладкое дыхание, шедшее в абсолютный разрез с прогорклыми словами. — Грязнокровка, которую ты всем нутром ненавидишь, — не сдержавшись и позабыв об изувеченной ладони, он вытащил ту из кармана и обхватил ею подбородок ведьмы, замешивая естественный оттенок чуть сплющенной кожи с окровавленной дланью. — Что ты убил бы меня, будь в тебе достаточно магии, чтобы расколоть мой череп, — ведьма не шелохнулась, очевидно заметив на себе жар от распоротой раны. — Потому что моё сердце ты уже уничтожил.              Он наслаждался чернью, что текла по её устам и оседала тёплым воздухом на порезанной фаланге. Малфой и вправду мог убить Грейнджер. Задумывался он об этом до устрашающего часто. Но никогда всерьёз. Только баловался самой идеей, представляя, насколько резонной была бы её смерть.              Резоннее, чем потерять и окончательно сгинуть в одиночестве?              Драко не был уверен.              У него было и остаётся столько причин, чтобы растерзать Грейнджер и оставить себе — и только себе —искалеченное женское тело. Но вместо этого он приготовит для неё нечто другое. Особенное. Но не менее ужасное, из-за чего им обоим гореть в аду.              Разжав пальцы на щеке Грейнджер и дав ей возможность сделать чистый, глубокий вдох, Малфой медленно спускался ниже. Она продолжала хлопать оленьими глазами, в совершенстве копируя манеру жертвы, коей никогда ей доподлинно не стать. И багровые следы добавляли её лицу очарования, смешивая кровь с оливковым цветом её блестящей кожи.              Девушка мастерски обыгрывала тот образ, от которого Драко тихо приходил в восторг. Несочетаемая покорность в искрящихся буйством глазах умаливала весь его гнев. Грейнджер умела быть многогранной, больше не боясь раскрыть перед Малфоем — тем, кого она так привыкла клеймить врагом, — всю суть.              Сражённый её почти умоляющим видом, Драко устроился подле женских ног на коленях. Он не отрывался от девушки, глядя точно в карие радужки, словно хищник, следивший за притихшей дичью.              — Зачем ты надела их?              Грейнджер нахмурилась в ответ, не совсем поняв вопрос. Она больше не шевелилась, прекратив скользить бёдрами по кушетке. Не прикасалась к багровому следу, украшавшему её щеку, как отметину. Кому на самом деле она должна принадлежать. И, будто бы проглотив язык, не говорила. Только издала несвязные звуки, прося Малфоя объясниться.              — Туфли, — подсказал ей Драко, улыбнувшись очевидному заигрыванию с мужским эго, — ты никогда их не носишь. — Он подцепил чистой рукой пряжку, свободно обвязывающую косточку на женской лодыжке. — Почему именно сегодня?              Он помнил о её оправданиях. Что-то о Поттерах, да. Наискучнейшая хрень, и вправду нисколько не интересовавшая Драко. Он нуждался в других словах. Буквально передавал их зрительно, продолжая акцентировать всё внимание на выбеленных ресницах.              — Наверное, я просто почувствовала, что сегодня подходящий повод, — заговорила ведьма, спрятав платиновую прядь за ухо. Драко некрепко вжал пальцы в бархатную плоть, провоцируя Грейнджер на тихий всхлип. — Понимала, что в момент аппарации не смогу не представить Мэнор.              — Правильный ответ, — удовлетворенно процедил Малфой, заскользив ладонью выше, но не позволял себе резких движений. Оставался на допустимой грани, слегка пряча костяшки за глубоким вырезом платья. — И ты наконец-то перестала прятать свою красоту, — он с жадностью высматривал, как морщинки и складки, имитирующие растерянность, разглаживаются. Медленно, в такт похвале. Следуя за приглушенным, охрипшим от несвойственного чистосердечия, голосом. — Смертельный грех лишать такие потрясающие ноги правильной обуви, — пальцы вернулись на исходную, схватившись за застёжку. — Но я готов согрешить. Позволишь?              — Но сначала ты заберёшь свои слова назад, — потребовала Грейнджер, мгновенно сменив растекшуюся блажь на принципиальность.              Она попыталась выдернуть ногу, чтобы высвободиться из хватки Малфоя. Но он был сильнее и ловчее, чем ведьма, променявшая всю бдительность на вполне себе выигрышные попытки растаскать по кускам его смоляную душу.              Малфой притянул Грейнджер к себе, цепче ухватившись за икорную мышцу. Взвизгнув от неожиданности и крепкости мужских движений, девушка прильнула к его плечам, вцепившись короткими ногтями в рубашку, чтобы удержаться.              — Нет, Грейнджер, ты пересекла границу своей власти, и теперь начинается моя, — заговорщический голос обволакивал женское тело, высасывая из него остатки самообладания. Грейнджер добровольно сдавалась, превращая попытки сбежать в интимный, неразрывно-близкий контакт. — Ты должна уяснить одно простое правило, — объяснял Драко вкрадчиво, смакуя, каким податливым становилось женское тело в его руках. Мягкое, тёплое. Его. — Остаться со мной — значит беспрекословно подчиняться всему, что я скажу. Я говорю, ты слушаешься, — она передавала весь жар сбитым дыханием, вымазывая ушную раковину Драко в негласном повиновении. — Не так уж и сложно, согласна?              Грейнджер глубже впилась ногтевой пластиной, и на мгновение Малфой почувствовал, будто одежда рвётся по стежкам. Ему было плевать. Как и на ощущения, словно ладони ведьмы проникают под саму кожу, рвут плоть и цепляются за мясистое основание его внутренностей, чтобы поселиться в нём основательно. Без возможности вырвать из себя эту частичку когда-либо.              — Согласна, — прошептала ведьма, сохраняя ровность в голосе, несмотря на задыхающиеся попытки вобрать в себя как можно больше кислорода, пропахшего их порочной зависимостью.              — Хорошая девочка.              Он намеренно взглянул Грейнджер в лицо, чтобы лично убедиться, что для её расширявшихся зрачков ещё оставалось место в глазницах. Янтарную радужку почти сожрало трепетное безумство, послушно реагировавшего на похвалу. Грейнджер и вправду была зависима от дифирамб, но кто бы мог подумать, что сам Малфой будет ловить не меньший кайф от созерцания того, какой окончательно безоружной становилась ведьма.              Вспомнив о данном обещании, Малфой поочередно стянул с девушки туфли. Переместил ладонь с ноги на женскую талию, и, перенеся на себя вес Грейнджер, медленно уложил её обратно на кушетку. Его руки неконтролируемо дрожали от предвкушения, но внешне Драко оставался спокойным. Может, выглядел чуть нестабильным, но в целом он старался себя контролировать.              Ведьма не спешила перехватывать инициативу, завороженно следя за каждым действием Драко. Ведущим оставался он, пока она позволяла себе оставаться кроткой и послушной. Она подхватывала каждое мужское движение, реагируя с отзывчивостью. Глядела в оба, пока Малфой нависал над ней, забрав её в капкан своих ног, расставив их по обе стороны от её тела. Оглаживая бёдра под тканью, мужчина собирал платье в кулак, норовя вот-вот порвать его. И она бы позволила даже такое расточительство.              — Палочку, Грейнджер.              Он не стал медлить и сразу примкнул к первому — и, очевидно, не единственному — требованию. Вторую руку с почти запекшейся кровью он вминал в солнечное сплетение ведьмы, блокируя и без того шаткие попытки дышать ровнее.              Она отрицательно покачала головой, испуганно расширив глаза. Зрачки же, напротив, сузились. Почувствовали неминуемую опасность, вычеркнув мрачное благоговение.              — Я не стану…              — Ну же. Я говорю, ты слушаешься, — хрипло напомнил Драко, опустившись к ней ближе. Он потёрся носом о скулу, вобрав запах кристально-чистой крови, и с упоением почувствовал, насколько тот сочетается с естественным ароматом ведьмы. — Не дай страху взять над тобой контроль. Оставь это мне.              Раскрыв рот, он обдал знойным воздухом вытянутую женскую шею, забрав себе негромкое хныканье. Улыбнувшись, Малфой чуть царапнул клыком тонкую кожицу и придвинулся выше, ощущая, что член от каждого этапа прелюдии — едва ли не муки, — становится эрегированнее. Всосав мочку уха, он добился от ведьмы не только отчётливый стон, но и безотказную покорность.              Грейнджер заслужила очередную похвалу. Но к этому Драко перейдёт позже. Обязательно.              — Акцио палочка, — дрожа — не то от искреннего волнения, не то от наплывавшего возбуждения, — произнесла Грейнджер. В вытянутую за мужской спиной руку врезалось волшебное древко.              Малфой одарил девушку гордым взглядом, оставив мимолётный поцелуй на щеке. Его губы чуть окрасились красным оттенком — почти что гриффиндорским, — но это его совсем не волновало. Куда волнительнее было то, что Грейнджер доверилась ему. Возможно, неплохим аргументом послужила его эрекция, которую ведьма очевидно чувствовала.              Аккуратно вытащив женскую руку из-за спины, Драко зафиксировал их руки меж телами и ни на секунду не отпускал тонкое запястье. Прикасался ровно к тому месту, где искрилась магия, выглядывая из-под задранного рукава.              — Наложи Заглушающие и Запирающие чары, — больше не требовал, а только просил Малфой. Продолжал удерживать Грейнджер, выжидая, когда она поймёт, что он хотел разделить момент сотворения магии вдвоем.              Браслет, сотворенный Обетом, замерцал ярче. Их отпечатки синхронизировались, ликующе среагировав на вполне естественную потребность Драко. Создать нечто сакральное вместе, добавляя моменту большей интимности, чем телесные прикосновения.              Малфой нуждался ощутить энергетику Грейнджер. Познать заведомо всю её природную суть и слиться с ней воедино.