Глава 11

      Гермиона отпустила палочку в знак окончательной капитуляции, позволяя виноградному древку упасть к ногам волшебников. Ведьма завороженно переводила взгляд от мерцающего браслета к аспидным радужкам, чувствуя на своей руке властное прикосновение.              Свечи, расставленные по кабинету, почти догорели, подыгрывая сгущающейся атмосфере. Воск растапливался на золотистых канделябрах, разнося по воздуху сладковатый аромат медовой гари.              И запах так идеально перекликался с тем, что возносилось в Грейнджер, поочередно раскрывая женские пороки. Запретное влечение к Малфою раскрывалось медленно, поэтапно, словно бутон, терявший лепесток от каждого жеста. Откровенность, взявшая под контроль рациональность ведьмы, почти не пугала её. Может, совсем немного. Непривычно было разменивать гордость и неукротимость на возможность лицезреть, как стачиваются грани чужой личности, открываясь перед Гермионой в иной ипостаси.              Для неё давно перестало быть секретом, что Малфой требователен. Не так, как он демонстрировал ей сейчас, невербально приказывая оставаться неподвижной. Обычно он только распалялся словами и упрямыми придирками, пока Грейнджер контролировала каждый его шаг, боясь, что что-то обязательно пойдёт не так.              Этот вечер, плавно перетекавший в ночь, полностью контролировал Драко. Он предупреждал, что иначе не позволит ей остаться, предоставив единственное развитие событий.              Вместо знакомого панического приступа она ощутила благоговение. Смирение сменялось предвкушением удовольствия. Оно покалывало на кончиках пальцев, сминающих бархатную обивку, чтобы хоть как-то отвлечься от пульсирующей дрожи. От тянущего чувства внизу живота, заточенного под каждый жест, под каждое слово Малфоя. От остро ощутимого разочарования, когда блондин отстранился от её тела, плавно опустив запястье Гермионы на её живот.       Бояться Грейнджер стоило не Малфоя, а собственных эмоций, жертвой воющих от недостатка тепла. Страх вновь лишиться его вовлеченности в их мрачную игру прокусывал до костей, оставляя невидимые борозды. Она могла почувствовать, как кровоточат раны, возмущаясь, чтобы Драко их залатал.              Блондин поднялся с кушетки, ухватившись за обнаженную женскую лодыжку. Туфли Грейнджер покоились там же, где и палочка, и Гермиона понятия не имела, где растеряла все вещи. Куда было важнее для неё, чем Малфой вознаградит её за беспрекословное подчинение.              Он медленно потянул Гермиону на себя, растирая удовольствие на её коже, подготавливая к следующему акту. Оба знали, какая перспектива их ждала, но волшебники неумолимо глядели по сторонам, акцентируя внимание на деталях, ведь в них и скрывалось всё самое будоражащее и любопытное.              Да, это слово подходило им.              Грейнджер впервые было любопытно, что для неё приготовит мужчина. Малфой. Драко. Ведь с ним, как она уже успела понять, ни одна минута не походит на предыдущую.              Впиваясь ногтями в кушетку и балансируя на краю, Гермиона зачарованно следила за тем, как скользят его пальцы, задирая платье выше. Она вымещала характерную для неё нетерпеливость в рваных вдохах, царапая обивку и представляя вместо ткани алебастровую кожу. Ей стоило поучиться выдержке у Малфоя, что так скрупулёзно подводил её к критической точке, пока на его острых чертах рисовалось вполне очевидное вожделение.              Он вновь опустился на колени, устраиваясь меж бедер Грейнджер, и впервые за весь вечер она ощутила, как смущение сковывает её. Она отдернула пальцы от кушетки, выставив руку так, чтобы преградить Драко путь к её телу. Малфой хитро ухмыльнулся, изогнув бровь, и отпихнул от себя женскую ладонь.              Смятение ведьмы будоражило Драко. Разнообразные реакции, которыми Гермиона кормила Малфоя, он впитывал в себя целиком. Удовлетворялся ими, как изголодавшийся зверь. Не тот привязанный, что исполнял её указания. А дикий, неприрученный. Чья свобода была безгранична и шла тенью, охранявшей своего путника.              Пока Грейнджер изнывала от многообразия испытуемого, она даже не заметила, как железная вязь перекинулась с его широкой шеи на её лебяжью, тонкую. Из них двоих поводок шёл именно ей.              Однако быть покорённой не значит смириться со своей новоявленной участью. Гермиона привыкла бороться и сдаваться так просто не намеревалась. Перед тем как Малфой сломает её окончательно, она хотела оставить хоть что-то напоследок за собой. Показать, что в эту игру умеют и могут играть оба. Разница только в том, что Грейнджер хотела в конце концов оказаться поражённой.              Подтянувшись на локтях, Грейнджер вытянула ногу — с той изящностью, которую могла себе позволить в данный момент, — уперев ступню в крепкую мужскую грудь. Она повторила жест Малфоя и ухмыльнулась ему в ответ, склонив голову и изогнув бровь.              — Упрямая, — прорычал Драко, но злобы в голосе не чувствовалось. Желание, подогреваемое в голосовых связках, как на раскаленном масле, вот что слышала Гермиона. — Или боязливая? — он издевался над ней, точечно исследуя уязвимость ведьмы. Он догадывался, от чего смущение подтапливало ледяную решимость на женском лице. И нагло пользовался знанием, жонглируя им. — Что тебя так напугало, Грейнджер?              — Я училась на Гриффиндоре, — гордо заявила Гермиона, словно этот факт Малфою незнаком. — И перед страхом не робею.              Гортанный смех Драко, поднимающийся из легких, пестрил искренностью. Моментов, когда он открывался перед Гермионой, было ничтожно мало. И каждый раз, когда ведьма имела возможность зацепиться за что-то живое внутри него, лишённое хладнокровной оболочки, Грейнджер готова была проститься со своим апломбом окончательно.              Вот чем подкупал её Драко. Лёгким намёком, что доверяет ей; что она может стать для него кем-то особенным. Впервые за долгое время выбирали её, ставя на кон этому желанию всё.              — В таком случае на спину, львица, — приказал мужчина, сменив заигрывающий и снисходительный нрав обещанием сдерживать её склонность к контролю.              Расслабив плечи, Гермиона медленно опустилась, как того потребовал Малфой. Она чувствовала, как к напряжению у низа живота прибавилось давление на солнечное сплетение. Миражное ощущение, не имевшее ничего общего с физическим дискомфортом.              В Грейнджер просыпалась неуверенность, которую она так ловко маскировала перед незнакомыми, боясь прослыть той неопытной и загнанной девчонкой, какой её за глаза называли в Хогвартсе.              Малфой чуть склонился над ней, направляя её ногу так, чтобы та повисла у его коленей. И она впервые пожалела, что безотрывно смотрела в его чернеющие зрачки, поглощавшие радужки безжалостно, забирая в мрак весь оставшийся оттенок. Не в силах оторваться от гипнотизирующего взора, Гермиона отдаленно услышала, как звякнула пряжка ремня, и сглотнула.              Вырвав из брючных петель кожаный ремень, мужчина опустился ещё ниже, перехватив женские руки и водрузил их над макушкой Грейнджер. Удерживая сцепленные ладони над её головой, Малфой любовался зрелищем, что смастерил сам. Он ласково приглаживал её щеку рунным тиснением и будто бы метался от разрозненных желаний: оставить ещё одну отметину поверх следа из запекшейся крови или стереть отпечатки собственных пальцев, чтобы насладиться девственным видом.              Она ощущала, как яремная вена таранит тонкую кожицу на шее, норовя прорвать лоскут из мешающей плоти. Гермиона контролировала каждое действие — даже малейшее, чтобы не прослыть трусихой. Она заверила Драко, что не боялась ничего и никого.              Особенно Дьявола, что склонял её душу к главному греху. Ему-то она и подготовила собственную душу на радость тем демонам, что прислуживали ему, победоносно выплясывая в бездонных зрачках.              Его лицо было в миллиметрах от женского, пока сильные руки крепко обвязывали запястья Грейнджер. Она старалась не думать о том, как стремительно летела в пропасть, позволяя Малфою творить с ней невообразимые вещи. Как плотно прилегала теперь драконья кожа к её, блокируя даже попытки высвободиться из оков.              Гермиона могла лишь думать о том, как близки сейчас к ней чуть красноватые губы, контрастирующие на фоне бледноты. Она едва сдерживалась, чтобы не податься вперед, не захватить себе частичку губительного и сводящего с ума аромата, чтобы насладиться этим вкусом.              Её жажду по Малфою было невозможно утолить, но перебить навязчивое ощущение недостатка — этого бы хватило.              Возможно. Она не была уверена.              Ни в чём.              Особенно в том, проявлял ли Драко впервые такое мастерство, пока петлял очередной узел на её переплетенных предплечьях, дразня жарким дыханием и едва касаясь своим носом её. Или у него уже имелся опыт… ну, в подобном фетише.              Нравилось ли Малфою связывать всех своих девушек или Гермиона была первой, кому он верил настолько, чтобы так открыто делиться нетипичными особенностями?              Глупо было полагать, что именно Грейнджер раскрывала в нём затаенные склонности к доминированию. Драко проявлял их и вне позиции над её телом, жаждущий чего-то большего, чем просто воздух, что они делили пополам.              Слабый укол ревности пронзил нутро, и, видимо, вихрем пронесенная эмоция отпечаталась поверх взгляда. И это, разумеется, не ускользнуло от вечно внимательного Малфоя.              Затянув последнюю восьмерку потуже, слегка перекрывая циркуляцию крови, Драко задумчиво оглядел ведьму. Он одобрительно похлопал её по скуле, втянув нижнюю губу зубами.              — Ты похожа на произведение искусства, — похвала из его уст, что завлекающе маячили перед женским ртом, звучала слуховым наркотиком. Гермиона слышала об этом мифе. Якобы существующих записях, из-за которых люди впадали в транс. Но никогда бы не представила, что сама окажется в числе жертв. — Но даже самое идеальное нуждается в корректировке, — лукаво дополнял Малфой, облизываясь при виде смятенной Грейнджер, как скалящийся волк. — Твой мозг, например. Его стоит отключить хотя бы ненадолго, — паника на секунду застилает обзор и всего на мгновение Гермиона верит в рушащиеся воздушные замки, всерьез задумываясь, что Драко завлек её в свой капкан с целью не вознаградить, а уничтожить. — Твои мысли пиздецки громкие, Грейнджер.              Никто и никогда не рассказывал Гермионе, что ошибаться порой приятно. До выпирающих из-под плоти мурашек. Горечь от мгновенного краха преобразуется в сладость на кончике языка, которую не терпится проглотить, чтобы задушить в себе вырывающиеся и бесконтрольные всхлипы.              И даже паника перед очевидным манёвром Драко затихает, прерываясь клокотанием неудержимого сердца. Оно стучит так громко и истошно под грудью, почти готовое разрушить не только каркас из рёбер, но и порвать платье.              Грейнджер не успевает осознать, как Малфой отстраняется от неё, оставляя вместо знойного воздуха крупицы льда, которые ей придётся глотать в одиночку. Глотать, чтобы не задохнуться от переполняющих её ощущений. Давиться пустотой, осязая, как ткань скользит вверх до бедренных косточек, задевая серебряный пояс, что звучит ликующей симфонией и прерывает громкость женских размышлений.              Знойный поток мужского дыхания опаляет внутреннюю сторону бедра, когда Драко аккуратно — несвойственно себе — прикасается губами к обнаженной коже. Гермиона ощущает, как его влажный язык вырисовывает линии, точно по пунктиру следуя к эпицентру желания.              Если Малфой думал, что это сможет отвлечь Гермиону от размышлений, он глубоко ошибался.              Сексуальный спектр Грейнджер никогда не отличался разнообразностью. Все её попытки отвлечься от скопления душевных ран заканчивались одинаково. Однообразно, методично и не всегда сопровождались женским оргазмом. Ведьма не позволяла партнерами овладевать ею целиком, постоянно держась за ниточку контроля.              И то, что с ней творил Драко, не походило ни на один секс в её жизни. Как минимум, потому что Гермиона позволила привязать себя. Годрик. Кто бы мог подумать, что умнейшая ведьма поколения так позорно сдастся перед бывшим Пожирателем. Буквально вручит себя, добровольно передавая всю власть.              Она рефлекторно ёрзнула под мужской хваткой, пока его пальцы вжимались в её задницу, сминая упругую плоть. Её икры поглаживающе проходились по мужскому корпусу, помогая телу занять удобное — раскрытое — положение. Драко слегка прокусил кожу поверх мокрых дорожек, добавляя ощущениям вкрапление непредсказуемости, способной повысить адреналин в и без того разгоряченной крови. Венозный поток бурлил, закипал, раскрашивая ведьмино тело в бледно-розовый цвет.              — На вкус ты ещё лучше, чем я представлял себе, — бормочет Малфой, пока его лицо, устроенное меж женских ног, испытующе проходит по чувственным точкам.              Она не может разобрать смысла его слов, полностью подчиняясь плану превратить каждую из мыслей в кашицу. В неразборчивое месиво, заполняющее черепную коробку белым шумом.              Грейнджер почти скулит, когда Малфой стискивает тазовую косточку, зацепляя зубами край кружевной ткани. Он спускает чёрное нижнее белье по ногам, превращая каждое из своих жестов в мучительную пытку. Под гнётом нетерпения из ведьмы исчезает всё смущение, оставляя только надежду получить от Драко особенную награду.              Ту, что скользит языком от лобка к клитору, накрывая центр скопившегося желания ртом. От прежней медлительности ничего не остаётся, всё сменяется вбирающим темпом. Круговыми движениями, посасывающими набухшие нервные окончания. Слюна, льющаяся с уст мужчины, смешивается с естественной смазкой Гермионы, которую Драко испивает с той же жадностью, как когда-то огневиски. Она надеется, что дарует Малфою тот же эффект — высвобождающее опьянение, пляшущее на тонкой кожице густыми каплями.              Её тело извивается под его руками, прижимающимися к ведьминому животу. Он грубо впечатывает позвоночник в кушетку, забирая у Грейнджер всякое право лицезреть, насколько податливо его нутро, когда дело касается чего-то, чего Малфой так отчаянно — и судя по отдаленному эху, звучавшему в такт его озвученному признанию, — и давно желал.              — Всё это время я думал, что ты болезнь, Грейнджер, — она задыхается, едва сдерживаясь, чтобы не закричать от очередного внушительного мазка. От того, с какой ненасытностью Драко скользит по ней, высасывая из неё все соки. — Что ты ворвалась в мою жизнь, став грёбаным проклятием, — его грубый тон и обвиняющие ноты контрастируют с тем, какое блаженство он дарит ведьме, заставляя её глаза закатываться, а рот держаться открытым, жадно глотая воздух. Ледяной. — Я так сильно тебя ненавидел.              Она может только скулить от перенасыщения кислородом и невозможности выплеснуть все скопившееся чувства и эмоции. Изгибаясь, Гермиона цепляется губами за рукав платья на плече, прикусывает его, желая добраться до кожи. Хоть до чего-нибудь, чтобы не было так невыносимо приятно.              — И ненавижу до сих пор, — Малфой продолжает вырисовывать признание на половых губах девушки. Темп замедляется, но лишь на мгновение, пока Драко не вводит в Грейнджер указательный палец, даруя набухшим стенкам прохладу от перстня. — Ненавижу за то, что думаю о тебе каждый блядский день, — не в силах сдерживаться, Гермиона испускает первый, робкий стон. Боится, что спугнёт его сдерживаемыми криками, и это единственное, что она может контролировать. — Ненавижу за то, что ты избавила меня от кошмаров, приходя в мои сны, словно тебе там самое место, — ей с трудом удается поднять голову, улавливая грозное выражение лица, пока он наблюдает за её реакцией. — Ненавижу за то, что ты заставляешь меня чувствовать. Чувствовать так много, что это сводит меня с ума. Ты сводишь меня с ума, Грейнджер, — очередной толчок в живот, и ведьма опускается обратно на кушетку, позволяя Драко продолжать. — Ненавижу за то, что был готов расколоть ебаный череп министерского ублюдка и превратить его в одно из чучел, — усмехается Малфой, опускаясь к влажному клитору и вбирая его в рот, доводя Гермиону до исступления. — Ненавижу за то, что больше не могу считать тебя причиной всех моих бед.              — Мерлин, — задыхаясь, стонет Гермиона, скользя устами по ребристому платью. Глотка пересохла от частого дыхания, а перед глазами расстилается пелена скорой разрядки.              После Грейнджер обязательно пожалеет о том, что не слушала Драко. Однако пока всё, что она может, — это концентрироваться на том, как к указательному пальцу он добавляет средний, сопровождая поступательные движения фалангами скольжение языком по промежности.              — Потому что ты — спасение, Грейнджер, — признаётся Малфой, сокрушаясь над ней окончательно. Он грубо трахает её пальцами, но благодаря смазке, собираемой костяшками, трение не ощущается болезненно. Или просто Гермиона так сильно привыкла к боли, что не могла получить удовольствие, не столкнувшись с перманентно окружавшим её чувством. — Моя грёбаная панацея.              Ведьма готова кончить от того, насколько наполненной чувствует себя сейчас. Оргазм приближают и обрывки фраз, которые Гермиона успевает уловить прежде, чем Драко вытаскивает из неё пальцы и отстраняет губы, скользя по лобку к талии ведьмы.              Она разочарованно хныкнула, потеряно выискивая Малфоя. Глаза её были расфокусированы, словно одурманены ядовитым зельем, залитым в глотку. Но на миндалинах все ещё сухо, в отличие от подбородка Драко, завидно блестящего в полумраке.              — Не так быстро.              Его хитрый прищур обычно не сулит ничего хорошего, но этот вечер давно перевернул все обыденное на сто восемьдесят, и теперь Гермионе следовало привыкнуть к обновленным реалиям. Тем, что пахли страстью и мускусом.              Стерев оставшуюся влагу с челюсти, Драко облизал собранную смазку, целиком засунув обе фаланги в рот:              — Вкусно.              От очередной истины, проскользнувшей между тесноты их тел, внутри Гермионы будто что-то оживало. Залатывало огромную дыру, выбитую временем и тёмными временами.              Драко при всей своей напускной жестокости и требовательности творил с Грейнджер нечто необъяснимое. Он считал её спасением, но не знал, что сам являлся таковым для ведьмы. Лекарством от всех несчастий.              Кто бы мог подумать, Годрик.              Поднявшись на её теле, Малфой рывком опустил платье на рёбра, разорвав хлипкие стежки в тех местах, где возвышались плечи Гермионы. Но испорченный наряд мало волновал Грейнджер, пока Драко пробирался под кромку сетчатого бра, оставляя липкие следы на её разгоряченной, раскрасневшейся коже.              Набравшись смелости, Гермиона медленно опустила стиснутые руки на плечи Драко, поймав его в кольцо сомкнутых предплечий. Не желая, чтобы он останавливался — или замедлялся, — она делала всё, чтобы он был ближе. Чувствовать его — всё, о чём сейчас мечтала Грейнджер. Пусть он накажет её за самовольство, пусть заставит пожалеть. Но только с ней. Рядом. Кожа к коже.              Словно учуяв ожившие мысли девушки, Малфой с силой сжал округлую грудь, ущипнув за сосок. Благоговейный стон сорвался с уст Гермионы, демонстрируя полную отдачу даже на малейшее движение блондина. Она попыталась сомкнуть колени, чтобы вернуть хотя бы толику того сладостного, тянущего ощущения. Но Драко прервал её, заслонив попытку бедром, прижатым к промежности.              — Я говорю, ты слушаешься, — грозно напомнил ей Малфой, несильно хлопнув по щеке. Та ладонь, что кружила на розоватой ореоле, усилила хватку, спровоцировав очередное молящий всхлип.              — Мне… — пыталась продолжить ведьма, — нужно… — она попыталась дотянуться до его губ, но он увернулся, неодобрительно цокнув языком, — больше тебя.              — Заслужи, — снисходительно отозвался мужчина, приблизившись к ушной выемке, и чуть прикусил мочку.              Желаний всегда следует опасаться. Особенно тех, что брошены так отчаянно в попытке вернуть их обратно. Будто что-то озвученное — даже в собственной голове — могло пройти бесследно.              Гермиона так хотела, чтобы Драко был с ней, что не задумалась о том, что своей своенравной выходкой может посягнуть на его терпение. Не ангельское, к слову, совершенно. Он позволил ей застать себя врасплох глупым и необдуманным жестом, поймав его в ловушку.              Он без особого труда выпутался из её захвата, потянув обмякшее женское тело на себя. Грейнджер едва удержалась на краю кушетки, полуобнаженная и дрожавшая от украденного наслаждения. Она ощущала, как по коже стекает влага, становясь холодной и липкой без допинга из мужских рук, языка и грязных слов, от которых у Гермионы срывало крышу.              Впервые она не боялась чьей-то тёмной сущности.              Впервые принимала её в себя целиком, купаясь, словно в нефтяном разливе, будто в водопадах оазиса.              — На колени, — велел Малфой, отстраняясь от Гермионы и отходя от неё на два шага.              Не желая испытывать судьбу, девушка повиновалась. Она больше не анализировала свою ведомую роль, чувствуя лишь возбуждение, даруемое несвойственной ей покладистостью.              Грейнджер медленно опустилась на ковёр, ощущая, как впивается жёсткий ворс в кожу. Сложив руки на колени перед собой, она исподлобья взглянула на возвышающегося Драко, ожидая следующих приказаний.              — Расстегни, — он кивнул на ширинку, сцепляя ладони в замок за спиной. — Ртом.              Он не спешил к ней приближаться, ещё больше вгоняя Гермиону в краску от осознания, что ей придётся пройти к нему на четвереньках, чтобы не потерять координацию и не упасть. Проглотив остатки с трудом скопленной слюны, Грейнджер вжала руки в пол, прогнула спину и медленно, резонируя с истошно бьющимся сердцем, придвинулась к Драко.              На голых ногах останутся отметины. Всё её тело точно покроется разноцветными следами от различных манипуляций. К перламутрово-янтарному свечению на запястьях добавятся красные, бурые, лиловые оттенки. По коже прольётся целая палитра, закрасив собой истинный, оливковый цвет женской плоти.              Не о таких красках грезила Грейнджер, сетуя на затяжную, непрекращающуюся черноту в своей жизни. Но чем скорее она приближалась к Малфою, тем глубже убеждалась, что именно эта гамма — ломающе-извращенная — привлекала её до клокота в солнечном сплетении. До подрагивающих поджилок, превращавших мясо под скелетом в желе. До разодранной в клочья диафрагмы, мешавшей дышать ровно, аккуратно, не давясь собственным иссохшим языком.              Остановившись у мужских ног, Грейнджер взглянула на Малфоя из-под опущенных ресниц. Прикусывала губу, переживая, что натворит чего-то лишнего не по указке.              Но многозначительный взор, напитанный пылкостью, дал молчаливую подсказку. Повторить озвученное, заслужить поощрение.              Гермиона медленно выпрямилась, расправив лопатки, и приблизилась к отглаженному поясу брюк. Тихо прочистив горло, ведьма осторожно приблизилась к ширинке, удовлетворенно отмечая выпирающую ткань, фактурно очерчивающую мужскую эрекцию.              От Драко пахло чарующе. Его привычный аромат черники и дыма оттенялся выделяемым эндорфином. Гормон, взывавший к нутру Гермионы, словно по мановению волшебной палочки. Словно сложное заклятие с витиеватой руной, оно невербально подзывало к себе ведьму, заставляя плясать под мотивы утробного голоса.              Задевая щекой заправленную рубашку, Грейнджер не может избежать трения носом о брюки. Превозмогая остаточное смятение, девушка раскрывает уста и медленно — мучая Малфоя по его же тактике — подцепляет зубами ткань. Натягивает её вправо и, не отпуская, слегка запрокидывает голову, отводит назад, чтобы заветная пуговица вырвалась из петли.              Драко запускает в пушистую копну пальцы, проходится окровавленной ладонью по скальпу, рассылая вербальную похвалу.              Она воспринимала вызов, как очередной экзамен. Небольшое задание, чтобы доказать, что она чего-то стоила перед бесами, ликующими в глазах Малфоя. Он выпускал их наружу, больше не стремясь скрыть их присутствие своей аристократичной оболочкой. Потому что впервые мог показать себя настоящего.              Замотивированная благосклонностью, Гермиона отпускает петлю. Переходит к следующей преграде на пути к окончательному единению с Малфоем. Вбирает в рот железный замок и тянет ниже. Трётся носом о твёрдый член — специально, — расстегивая звенья, упираясь кулаками в пол.              — Блядь, — последнее, что слышит Гермиона, прежде чем Драко оттягивает ведьму за волосы, а свободной рукой подхватывает её за талию.              Он удерживал девушку над полом, на несколько секунд оставляя парить в крепкой хватке. Грейнджер использовала очередную смену положения на максимум, обхватив корпус Драко икрами, чтобы удержаться в его объятиях.              Не то чтобы это помогло Малфою. Не то чтобы он вообще собирался её отпускать.              Выпутавшись из кудрявых локонов и ослабив натяжение, он скинул мешающие предметы со стола. Под их тела падало всё, что попадалось Малфою под руку. Громоздкий бестиарий рухнул на ковёр, раскрывшись на страницах с пугающими тварями, напоминавшими мутировавших полу-ящериц, наполовину-людей.              Рядом со коллекционным изданием упала бутылка вина, заполнив гравюрную штриховку крепленными алыми мазками. Под подошвой из драконьей кожи хрустело стекло, но оно стремительно заглушилось шумом опрокинувшегося женского тела на дубовую поверхность.              Гермиона изогнулась в руках Малфоя, откинув голову назад, но он притянул её обратно, захватив в плен подбородок. Добровольно примкнул к ведьме, вернувшись в окольцованный плен её связанных конечностей.              — Ты отлично справляешься, — ласково шептал Драко, смещая пальцы ниже, обхватывая шею ведьмы. Он продолжал держать её на расстоянии от своих губ, и от этой чёртовой пропасти хотелось выть. — Умная, — хвалил Малфой, задирая подол платья до талии. Его пальцы сместились к клитору, кружа подушечками ровно в тех точках, что отзывались внутри ведьмы взрывом. Гермиона рефлекторно насаживалась на мужские пальцы, за что получала усиленную хватку на горле. Неумолимо прекрасен. — Послушная гриффиндорка.              — Поцелуй меня, — хныкала Грейнджер, не в силах бороться с касаниями, опасно граничащими с удушьем. Она чувствовала себя, как во сне. Дереализация, в которой она вымаливала у Драко столь банальное, накрывала куполом. — П-пожалуйста, — искусывая нижнюю губу, она жалобно разглядывала убийственную пропасть между волшебниками, всерьез мечтая поплатиться за своевольность асфиксией.              — Поклянись, что этот уебок не ласкал тебя, — Драко сдавил вену под челюстной костью. — Что никто, кроме меня, не прикасался к тебе, — веки Гермионы трепетали от двойственности момента: одновременно дарящее наслаждение и урезывающие минуты жизни. — Ну же, Грейнджер, ты же неравнодушна к клятвам.              Грейнджер слышала, как на периферии маячат посторонние звуки и ощущения. Шорох его опускающихся брюк, оттянутой резинки боксеров. Наверняка хруст хрящей под посиневшей кожей. Шум больных фантазий, верещавших от всего, что Драко воплощал в жизнь. Патологический сценарий, который предназначался для того, чтобы напугать и оттолкнуть.              Однако Гермиона, вопреки предупреждениям, маячащим красными флажками, только довольно растягивала губы шире, словно опьяненная, обезумевшая. Подсевшая на иглу нездорового удовольствия, в котором страданий было куда больше. Но от того интереснее.              — Клянусь.              Финальное слово, оставленное за Гермионой, прозвучало оглушительным выстрелом. Но Малфой — она могла поклясться — взял фальстарт. Сдался перед ведьмой заведомо, невзирая на произнесенную фразу.              Притянув девушку ближе к себе, он, не смещая рук с глотки, накрыл её губы в заветном поцелуе. Сминал своими губами женские уста, передавая липкий налёт её собственного возбуждения через слюну. Раздвигал собственным языком нежную кожицу шире, врываясь в нёбо развязными движениями. Он исследовал рот Грейнджер жадно, властно, с явной претензией.              Предплечьем она притянула мужчину ближе, подцепляя ногтями рубашку на спине Малфоя. Вонзала пластину глубоко, наконец высвобождаясь от всех мучений, на которые он обрек её. В ответ Драко искусывал нижнюю губу Грейнджер, оставляя рваные, чуть алеющие полосы. Железный привкус орошал ротовую полость, которая стремительно сменивалась черничным всплеском, оседавшим на корне языка.              Его руки блуждали повсюду, добираясь до женской груди. Опущенное платье больше не выглядело преградой, а вот сетчатое бра, разорвавшееся в секунду — очень даже. Малфой отбросил тряпье в сторону и, оторвавшись от губ, спустился к литым соскам. Он поочередно вобрал каждый, расплескивая влагу по ореолам.              Она скользила ягодицами по влажному от пота и смазки дереву под собой, чувствуя у половых губ крайнюю плоть Малфоя. Драко мазнул ухмылкой по ложбинке, опустив ладонь на возбужденный член. Собрав предэякулят и размазав по длине, мужчина слегка толкнулся головкой в стенки влагалища, на редкость смилостившись и позволив Гермионе привыкнуть к размеру. Несмотря на её подготовленность и желание, стекавшее на уздечку, Грейнджер нуждалась в плавном, щадящем темпе.              Не отпуская изо рта сосок, Малфой продолжал медленно входить, наполняя Грейнджер собой. Её ногти почти прорвали рубашку, оставляя зацепки на трапециевидных мышцах, чтобы хоть как-то перебить приток эйфории и не потерять связь с настоящим. Она хотела чувствовать всё. Не забываться, не отключаться ни на мгновение.              — Салазар, — Драко продолжал вводить член, соблюдая медленные поступательные движения. — Ты такая горячая, Грейнджер, — его голос почти охрип, и сам Малфой едва мог связно изъясняться. — И в тебе так, — он толкнулся резче, вырвав из Гермионы благодарный, развратный стон вместо молящего хныканья, — блядь, — кожей она ощущала бисеринки пота, собиравшихся на лбу мужчины, — хорошо, — её ноги задрожали из-за нарастающего ритма их неразрывных тел. — Идеально. Ты идеальна.              — Не сдерживайся, — просила ведьма, привыкнув к тому, как деликатность сменилась хаотичностью. Она ощущала, как мошонка билась о задницу, а мужской лобок соприкасался с клитором, стимулируя трением очередную вспышку многогранное блаженство. — Прошу. Ещё. Ещё. Ещё.              — Грейнджер, — прорычал Малфой, толкаясь в неё до основания. Так, что её стенки сокращались вокруг его длины вакуумом, оставляя его без шанса продержаться достаточно долго. — Если продолжишь просить так, я кончу слишком быстро.              — Это должно звучать, как угроза? — она не понимала, как её хватило на провокацию, пока голос дрожал из-за не прекращавшихся импульсов, рисовавших искры под прикрытыми веками.              — Невыносимая ведьма, — сипло произнёс Малфой, дотянувшись до женских губ. Он с силой втянул её в поцелуй, превращая столкновение уст в неравную борьбу, в которой оба рисковали раскромсать собственное нутро.              Совершив ещё несколько поступательных движений, Драко вышел из девушки, и заполненность вдруг снова превратилась в накрывающую пустоту. Он вырвался из оков, оставив напоследок несколько коротких поцелуев на висках, лбу, скуле, челюсти и ключицах.              Подхватив Грейнджер за талию, скомкав платье на чуть выпирающих рёбрах, Малфой опустил её на пол. Рывком развернул её спиной к себе, надавил широкой ладонью на косточки позвонков, заставив прогнуться. Заведя колено меж ног ведьмы, он расставил их по ширине, воссоздавая из пустоты очередной шедевр из пленительной позы.              Обхватив задницу ведьмы, вдавив пальцы с такой же силой, как до этого пытался сломать её шею, Малфой безо всякой прелюдии вошёл в Грейнджер. Быстрые, активные шлепки их тел перемешивались в звучании с удушливыми криками ведьмы.              Теперь это не походило на медленный, почти целомудренный секс. Драко трахал её, оставляя внушительные удары на обнаженных ягодицах. Стимулировал подступающий оргазм пальцами, совершая точечные, круговые движения на клиторе. Размазывал естественную смазку по половым губам, наполняя кабинет распутными звуками.              — О, Господи, — стонала Гермиона, царапая стол, вжимаясь в него лбом.              Её кожа окончательно потеряла всякую бледность, слившись с отметинами от мужских рук на её ягодицах.              — Назови моё имя, — скомандовал блондин, двинувшись навстречу раскрытой позе.              — Малфой.              Его ладонь саданула по раскрасневшейся коже, оставив поверх предыдущего следа новый, яркий.              — Моё имя, — нетерпеливо пробасил Драко, замедлившись.              Гермиона поёрзала, попытавшись опуститься по члену Малфоя, но он упёрся рукой в женскую поясницу, недовольно фыркнув в ответ на очевидную хитрость.              — Мал-фой, — смазано процедила Грейнджер. Упрямство смешивалось с наступавшим раздражением из-за того, что Малфой лишал её главной награды.              Или её мазохистская сторона не могла лишить Гермиону притока крови к обнаженной плоти. Она намеренно игралась с чудовищем, зная наверняка, какую реакцию это вызовет у Драко. Разумеется, он шлёпнул её. Снова. Больно. Так, что изо рта вырвался сладостный рык, не имевший ничего общего со жалостливым всхлипом и просьбой остановиться.              — Грёбаное имя, — Гермиона ощутила, как Малфой вновь зарылся пальцами в её разметавшиеся по столу локоны и притянул к себе за затылок.              Она нахально посмотрела на него через плечо, любуясь тем, какими темными стали его радужки — такая подходящая для него чернота заполнила глазницы, став единым со зрачками. Его лицо было преступно красивым, словно ожившее божество взирало на Грейнджер, на одну ночь лишившись каменного, неживого изваяния. Влажные волосы спадали на лоб, чуть скрывая морщины, словно боясь, что её взор коснется хотя бы одной неточности в идеальной скульптуре. Губы мужчины были искусаны — они оба постарались над тем, чтобы привнести в безупречность блондина хоть что-то людское.              — Драко, — протянула ведьма сладостным тоном, словно разлитый по барабанным перепонкам мёд. Она вновь подмахнула Малфою бёдрами, молясь, чтобы он не наказал её.              Он натянул кудрявые волосы потуже, вернув привычный темп. Входил и выходил порывистыми рывками, кружа пальцем на натянутых струнах вожделеющих нервов. Двигался быстро, сбито, забывая напрочь о том, что ведьма посмела сыграть на его милости и взять верх над ним. Всего лишь на время, предупреждала себя Гермиона, забываясь в движениях.              — Кончай, Грейнджер, — никакого приказного тона. Мягкое, с едва уловимой нежностью, прошение. Она чувствовала, что Малфой больше не отдавал себе отчёта, забываясь так же, как и она, в бесконечных попытках добраться до сладостной неги. — Я хочу, чтобы ты кончила со мной, — он дотянулся до её губ, накрыв их неразборчивым трением, дополнявшим почти наркотический приход.              Она разорвала поцелуй, ощутив, как едино содрогаются все мышцы. Собираясь, связываясь в единый узел, чтобы разом — на долгие секунды, — разорвался вспышкой. Сокрушительной волной, выбивавшей каждую из тысяч мыслей, не дававших покоя все годы «до». Впервые за долгое время внутри всё затихло, взорвавшись оргазмом.              Гермиона рухнула на стол, прислонившись к нему щекой, позволяя остаточному эффекту заполнять её до тех пор, пока Драко забирал свой щедрый кусок, оставляя за собой пару рваных толчков, прежде чем излиться на её поясницу. Густая, горячая сперма покрыла кожу спасительным бальзамом, прижигая и без того стесанные ягодицы.              Обессиленно опустившись на женскую спину, наплевав на влажные следы, Малфой притянул Грейнджер к себе и констатировал их маленькую смерть мимолётным поцелуем в уголок рта.              — Раз… развяжи меня, — прошептала Гермиона, ощущая, что к ней возвращается чувствительность, давящая на запястье жгутом.              — Такой ты мне нравишься больше, — усмехнулся мужчина, погладив Грейнджер по щеке. — Быть оттраханной тебе к лицу.                                   

***

      

      Начищенный блестящий кафель под ногами не чувствовался твёрдым. Словно перьевое одеяло, оно проглатывало ступни волшебницы, заставляя её кочевать из стороны в сторону, чтобы не свалиться на ониксовую раковину. Зеркало во весь рост, натертое до блеска и идеально точной призмы, вбирало в себя каждый сантиметр полуобнаженного тела Грейнджер.              Она никогда не оставалась в Мэноре в одиночестве, не ощущая при этом галдящую в черепе панику. Страху больше не было отведено места в недрах её естества. Эмоция, стыдливо подкашивавшая колени из-за наплыва воспоминаний, не высовывалась. Пряталась за нагромождением сложных чувств.              Платье, висевшее на фигуре лохмотьями и отдельными — уцелевшими — кусками, оставалось единственной броней. Именно ткань оставляла кожу нетронутой, защищенной от рук дорвавшегося до запретного плода волшебника. Бесцельно подтягивая на груди разорванный вырез, Гермиона выборочно изучала следы чужой страсти, перечеркнувшей границы дозволенного. Того, что воспринималось нормой двух неравнодушных друг к другу людей.              Малфой и Грейнджер были этого лишены. Секс с Драко по ощущениям напоминал бомбу — замедленную, гретую от подожжённого фитиля, наполненную противоречиями. Как целовать заточенный клинок, слизывая собственную кровь с острия, и просить, чтобы лезвие оставило ещё несколько борозд в напоминание. Как разбивать ларец, чтобы добраться до ценной сердцевины, а после нежится на осколках, мня себя завоевателем.              Целый набор парадокса, приперченного наслаждением, пахнущего так горько-сладко, что першило в горле от невозможности переделать всё иначе. Правильно.              Но быть с ним — чувствовать его в себе — ненормально. Одновременно с остаточным эффектом, подаренный ярким оргазмом, Гермиона думала и том, что в какой-то степени предавала себя. Обещание, отданное Саммерсету. И Драко — его она тоже предавала, воспользовавшись его заточением.              Она была уверена, не будь Малфой её заложником, он бы вряд ли подпустил её к себе так близко. Возможно, их пути никогда бы не пересеклись, так и оставшись висеть на полотне фортуны непримечательной линией, завершенной ещё в Хогвартсе.              Но встреча спустя десять лет скрестила их судьбы воедино, дав им не просто продолжение. Начало, тянувшееся с конца, и закручивавшееся спиралью всё дальше и дальше. Глубже и глубже, рисуя новую историю.              И Грейнджер искренне признавалась себе в том, что не знала, как относится к тому, что с ними произошло этой ночью. Единственное, что она понимала, так это то, что ей было хорошо. Лучше, чем когда-либо, если честно.              Злостный слизеринец, терроризировавший маглорожденную ведьму все школьные годы, так отчаянно припал к её ногам и… не только.              Кому бы пришло в голову, что заучка-Грейнджер, вечно жадная до власти и тотального контроля, превратится в покладистую и повинующуюся ведьму.              И, помимо всего, Гермиона чувствовала, что ночь с Малфоем дала ей некий терапевтический эффект, — если так вообще можно было охарактеризовать то, чем они горели всего час назад.              Новизна сменившихся ролей откликалась наслаждением, что стекало по плечам карамелью, обволакивая мышцы усталостью. И пусть всё это было неправильно, аморально и мрачно, но Гермиона не чувствовала отторжения. Впервые за долгие годы она смогла расслабиться и отдаться процессу самозабвенно, не пугаясь того, что в процессе её настигнет приступ и истерика.              Такое бывало.              Нечасто, но всё-таки.              Вилось у кровати надоедливой чернотой, норовя прервать на самом интересном. Шерстило горечью, навеивая тоску и ощутимый замогильный холод. Пускало костлявые ладони к её телу эфемерной дымкой, рисуя поверх обнаженной кожи напоминание, что ничто не забыто. Кровь приливала к вискам не из-за блаженства и выброса гормонов, а из-за психоза, волновавшего мозг наплывом непрошеных мыслей.              Ублюдок, превративший жизнь Гермионы в кошмар, никак не мог отпустить её. Остался личной травмой для ведьмы, возвращаясь к ней от раза к разу, и особенно был неравнодушен в моменты, когда она делилась собственным телом с разными мужчинами. Все они были достаточно безопасными, чтобы довериться. Не недостаточно, чтобы пустить под кожу, кости и мясо, пропитанные чужой гнилью, которой Грейнджер была заражена навечно. Недостаточно, чтобы продемонстрировать, чем раскурочена её душа, пахнувшая, как беспрерывный траур. Огарками свеч, молитвами и расплесканным спиртным.              С Драко, вопреки всем опасениям и вечной внутренней борьбе, всё случилось совсем иначе.              Демоны, кормившиеся его прогорклым нутром, каким-то неведомым образом сумели найти к ведьме подход. Они не пугали — манили. И, главное, отгоняли её собственных. Одного-единственного. Мерзкого, скабрезного и неуемного даже после смерти. Этого было достаточно, чтобы заглушить неутихающий голос разума, воспротивиться нотациям, звучащим, как собранный букет из голосов друзей.              Бывших друзей, напоминала себе Гермиона. Теперь они были разве что знакомыми, которые более не могли распоряжаться её жизнью и советовать, с кем Гермиона должна…              Должна что?              Отпустив клочок ткани, Гермиона прошлась пальцами выше по горлу, кладя ладонь поверх отпечатка чужой. Оливковый оттенок её плоти на мгновение прикрывал то, что было высечено крепкой хваткой, расползаясь синяками. Почти кровоподтёками.              Грейнджер дотянулась до палочки из виноградной лозы, оставленной впопыхах на краях глубокой ванны, стоявшей на когтистых ножках. Она соблазняла выдохшуюся Грейнджер, но пользоваться благами чистокровных хотелось меньше. Она и так пошла наперекор своим принципам, воспользовавшись ванной комнатой, чтобы привести себя в порядок без лишнего внимания Малфоя.              Он вёл её по коридорам, предоставляя гостевую спальню, чтобы не тревожить ведьму, пока она сама не будет готова показаться ему на глаза. Не то чтобы Гермиона так сильно смущалась Малфоя, куда волнительнее было пробираться по старинному поместью, шарахаясь от каждого шороха и думая, что Тинки застанет их в красноречиво-встрёпанном виде.              Взмахнув древком и начертив незамысловатую руну, Грейнджер очистила шею от болезненных отпечатков. Дискомфорт при нажатии на кожу останется, но зато её глаза перестанут цепляться за очередное напоминание о том, что Драко занимал бо́льшую часть её мыслей.              Почти ни одна из них не носила в себе положительный характер; они были сотканы из предубеждений и вечных вопросов, как быть дальше.              Делать вид, что ничего не произошло, незрело. У Гермионы не получится вести себя обыденно, не содрогаясь внутренне от фантомных ощущений, призраком круживших на её теле. Точечно в тех местах, куда она позволяла себя касаться.              Но и навязывать себя аристократу означает разломать и похоронить честолюбие окончательно. Собой манипулировать Грейнджер не позволит. Малфой мог связывать её, трахая. Направлять её, словно куклу, сколько угодно. Но ровно до того момента, когда оба кончали. В этот самый миг власть вновь переходила к Гермионе. Пусть так и продолжится. Пусть всё идёт своим чередом, и фортуна, рисующая на холсте сюжет их жизни, распорядится всем сама.              Опустив глаза на запястья, Гермиона сдержала натужный выдох. Красно-бурые широкие полосы выглядели жестоко. Совсем нездорово́, словно её пытали, а не доводили до наслаждения, пуская ток по нервным окончаниям.              Малфой очевидно перестарался в игрищах, но Грейнджер не спешила направлять палочку на руки. Ей хотелось оставить отметины на пару дней, прикрывая длинными рукавами — благо, в этом не было проблем. Они практически не болели, только слегка, перекликаясь с перманентной вибрацией клятвенного браслета.              Ведьма сместила прицел палочки на платье, вспоминая заклинание шитья, которому её научила Джинни ещё на четвёртом курсе, когда приходилось подшивать школьную форму по лекалам стремительно формировавшегося девичьего тела.              Очередная выпущенная руна сшила разорванные стежки. Далеко от идеала, продемонстрированного рыжеволосой волшебницей. Но лучше того, что осталось от животного порыва Малфоя.              Разглаживая платье, Грейнджер коснулась бёдер и недовольно поморщилась. Ягодицы тоже болели, но девушка отложила разглядывание очередных последствий чужих пристрастий на неопределенное время. На сегодня исследований было достаточно.              Наспех умывшись ледяной водой, смыв налёт пота и след от кровавой длани на щеке, Гермиона захватила сумочку и туфли. Босиком направилась в прилегающую к ванной комнате спальню, переживая двойственные эмоции.              Она знала — и хотела, — чтобы Драко ждал её. Но вместе с тем их ожидала очевидная неловкость.              Малфой был сложным человеком. Мягко сказано. Он был придурком. Тщеславным, практически неуправляемым, заносчивым. Гермиона могла добавить к его личности ещё множество эпитетов, но этого всё равно окажется недостаточно, чтобы описать всю его многогранность. Он не сможет вести себя рассудительно и спокойно. Он заставит Грейнджер пройти целое чистилище, чтобы после снизойти и позволить её душе спокойно балансировать в их подвешенных взаимоотношениях.              Никто в тебе не нуждается. Особенно я.              Эхо воспоминаний ударили в спину, остановив Гермиону за секунду перед тем, как она распахнула дверь. Слова Драко вонзились тупой иглой, введя критическую дозу противоядия в затуманенный эйфорией мозг.              Ты просто хочешь видеть что-то. Ебаные фантазии, которые ты проецируешь на меня.              Она продолжала вспоминать их ссору накануне благотворительного вечера у Брокльхерста. Грейнджер до сих пор не касалась этого эпизода, с опаской избегая его в собственной памяти. Потому что знала, что не сможет отнестись к ним с прежним — завидным — равнодушием. Ведьма все ещё гадала, что тогда заставило Малфоя бросить ей в лицо обвинительную тираду. Возможно, его нежелание мириться с пугающими чувствами к ней.              Или он говорил правду, а после забыл о ней. Чтобы трахнуть ведьму, потому что одиночное нахождение в Мэноре сводило его с ума. А Грейнджер — единственный доступный вариант, чтобы развлечься.              Гермиона сжала ладони в кулаки, покрепче обхватив палочку. Она могла сколько угодно проигрывать порыв чужого гнева, доподлинно вспоминая каждую деталь. Остаться в Мэноре навечно, замурованной множественными теориями.              Но какой в этом смысл, если ответ на каждый из вопросов таился за дверью?              Дотронься и толкни, и тогда перед ней откроется вся правда. Та, что, возможно, всё-таки забылась Малфоем ради доступа к её телу. Или та, что была глубже и сложнее, лавируя между изменой традициям и искренней жаждой заполучить себе маглорожденную ведьму.              Толкнув дверь от себя и покинув ванную, Гермиона оказалась в гостевой спальне. Площадь комнаты достигала почти половину скромной и крошечной квартиры Грейнджер. Впрочем, на этом отдаленная схожесть заканчивалась. В магловском районе квартиры не предполагали высокие потолки, отделанные лепниной в стиле Ренессанс. Стены не удивляли роскошеством светлого мрамора, а глубокие каминные сети едва бы вместились в гостиную, сопряженную с кухней. И кровать — один Мерлин знал, сколько человек она могла в себя вместить. Как минимум, пятерых.              — Мисс Гермиона.              От неожиданности Грейнджер отпрянула от золотой ручки и отошла левее, будто Тинки, тонким голоском окликнувшей ведьму, застала её за чем-то непотребным. Веки девушки расширились, и от неловкости она прикусила внутреннюю сторону щеки, не зная, как обосновать своё появление в гостевой спальне восточного крыла, в которую до сегодняшней ночи её никто не приводил.              — Проходи смелее, Грейнджер.              Плутоватая интонация обволокла слух, спасительно приковав к хозяину взгляд Гермионы. Она с благодарностью отозвалась на вальяжный голос Малфоя, обнаружив его сидящим за кофейным столиком. Его поза не выдавала ничего запретного. Выглядел Драко свежо и собранно, за единственным исключением: он сменил одежду. Вместо рубашки на нём свободно сидела хлопковая футболка, а сильные жилистые ноги скрывали спортивные штаны. Он слишком выбивался из помпезного антуража, выглядя в точности, как магл.              — Я рассказал Тинки, что ты перебрала с алкоголем на вашем сборище неудачников и тебя стошнило прямо на персидский ковёр, — он откровенно глумился над растерянностью Гермионы. Выдавал такую чушь, от которой у ведьмы ещё сильнее округлились глаза, а рот раскрылся, чтобы оспорить бредовые рассказы блондина, но мужчина продолжил: — Будь ты иранской наложницей, тебе, наверное, отрубили бы руки за неуважение к труду ткачей.              Гермиона подалась вперед, готовая проклясть придурка за его длинный язык, но вовремя остановилась, вновь услышав доброе и заботливое обращение эльфийки:              — Тинки не заметила, что Гермиона плохо себя чувствует, пока провожала мисс к Хозяину, — промолвила домовик, внимательнее вглядываясь в розовеющее лицо ведьмы. Грейнджер точно не выглядела больной, краснота от злости могла с легкостью засчитаться за здоровый румянец.              — Грейнджер умеет неплохо притворяться, — вместо Гермионы ответил Малфой, видимо, заигравшись во власть.              Ей не хотелось устраивать сцен перед эльфийкой, особенно, когда состояние было настолько шатким, что любой жест — любое слово — могло быть скомпрометировано Драко.              Какого чёрта он творил?              — Мисс обязательно должна выпить имбирный чай, он избавит от тошноты, — хлопотливо произнесла Тинки, указав маленькой ладошкой на серебряный поднос на кофейном столике.              Малфой не притрагивался к тому, что приготовила эльфийка, явно дожидаясь, когда Гермиона сможет составить ему компанию. От этого замечания раздражение слегка поубавилось, но проклятия все ещё свербели на языке.              — Тинки просит мисс Гермиону не отказываться и от лёгкой запеканки, она придаст мисс энергии, — Грейнджер, неравнодушная к десертам, тут же метнула взор на дымящуюся выпечку, политую заварным кремом и украшенную голубикой. — Тинки принесет несколько флаконов с зельем, которые помогут мисс выздороветь.              — Спасибо за заботу, Тинки, — несмотря на разыгравшийся аппетит, Гермиона не хотела оставаться в поместье. И главная причина наблюдала за ведьмой со стороны, внимательно сканируя её тело и вслушиваясь в каждую брошенную фразу. — Совсем необязательно ухаживать за мной. Я как раз собиралась уходить.              Домовик мгновенно поникла. Её глаза наполнились влагой, тонкий рот сжался в линию, совсем скрывшись, а уши свесились к полу. Она попыталась что-то предпринять, но не могла влиять на волю и желание волшебника.              Сердце Гермионы сжалось от жалостливой картины, и ей захотелось обнять Тинки, прижать к себе крепко, чтобы эльфийка не горевала из-за того, что Гермиона не могла почувствовать себя в поместье, как дома. Никогда не сможет.              — Грейнджер останется, — твёрдая уверенность Малфоя вселила в Тинки надежду, и лицо её чуть просветлело, а глаза благосклонно затрепетали, уткнувшись в хозяина. — Аппарировать в нетрезвом состоянии запрещено. Разве ты не уяснила это на седьмом курсе?              — Нет, на седьмом курсе я блуждала по всей Магической Англии, пока искала крестражи с Гарри и Роном.              — Большое упущение, — Драко намекал ей, транслируя красноречивым взглядом, что не отпустит.              Точно не сейчас, когда их разделяло не просто расстояние, а преграда из недосказанности и многозначительных намёков, которыми оба не насытились до перенасыщения.              Гермиона была права. Она ничто против собственных чувств, пробуждавшихся и отрекавшихся от благоразумия, чтобы снова вернуться в то состояние, в котором ведьма прибывала в кабинете Малфоя. И пусть её тело больше не демонстрировало взаимности блондина, кропившего тело разноцветными следами, но на душе язвы продолжали истекать нуждой.              — Хозяин Драко прав, — домовик хлопнула себя по фартуку, искусно завязанному на крупный бант, который выглядывал из-за спины. — Тинки просит мисс не покидать Мэнор, пока ей не станет лучше.              — Только ради тебя, Тинки, — Гермиона подошла к домовику и пригладила несколько волосинок на её блестящей голове. Ведьма протянула ей руку, и та, раздумав ровно секунду, обхватила женские пальцы в ответ. — И я точно не смогу уйти, не попробовав твоё угощение, — Грейнджер подмигнула эльфийке, на что Тинки широко улыбнулась.              Эльфийка пролепетала о том, что ей понадобится совсем немного времени, чтобы найти в кладовой нужное зелье. И, отпустив руку ведьмы, щелкнула крошечными пальчиками, скрывшись в дымке.              Стоило Тинки раствориться в аппарации, настроение Гермионы стремительно рухнуло в чан затаившейся злобы. Конечно, Малфой сумел подготовить почву и смягчить её нрав, но карие радужки пестрили негодованием, чернея с каждой секундой.              Немедля, она направилась к Драко, откидывая сумочку и туфли в сторону. Палочку ведьма оставила при себе, сжимая её основание так крепко, что могла разломить дерево в труху. Мужчина, наивно думающий, что она настроена продолжить всё то, о чём так сладко выстанывала и просила, поднялся со своего места. Игриво раскинул руки в стороны, явно довольный тем, что безо всякой просьбы смог снова приручить себе Гермиону.              — Стошнило на персидский ковёр? — замахнувшись, она ударила его в плечо. В костяшках отразилась боль, а Малфой даже не шелохнулся. Только смотрел на неё, слегка наклоняясь, чтобы уловить гневное дуновение на своей коже. — Будь я иранской наложницей, мне бы отрубили руки? — прошипела Грейнджер, ткнув блондина палочкой в шею. Его кадык дернулся, а слуха коснулась усмешка, словно бархатное одеяние, заворачивающее тело с головы до пят. — Ты в своём уме?              Он перехватил её ладонь, заручившись секундным промедлением. Прижал захваченное запястье крепче к своей груди, вывернув прицел палочки так, чтобы в случае выброса магии та пальнула в хрустальную люстру. Гермиона инстинктивно дёрнулась от прикосновения, чувствуя, как напоминают о себе свежие синяки, прикрытые широкими рукавами платья.              — По-твоему, я должен был поделиться с домовиком, как мы трахались на столе, и я едва не кончил в тебя? — от его рокочущего, греховного тона по спине ведьмы прошлись мурашки. Она не была готова к тому, что Малфой начнёт с таким завидным спокойствием вспоминать о том, в чём оба были виновны. — Брось, Грейнджер, — свободная мужская рука, перемотанная бинтом, протянулась выше, забирая себе кусок платиновой пряди, наматывая в своей излюбленной привычке на указательный палец. — Ты бы умерла от стыда.              — Ты мог бы сделать вид, что…              — Что?              Малфой сильнее натянул прядь, дёрнув ведьму к себе. Он выжидающе следил за тем, как двигаются шестеренки в её голове, подыскивая подходящее довершение неосторожно брошенной фразе.              На самом деле, она была давно заготовлена Грейнджер. С тех пор, как она аппарировала с Площади Гриммо на приграничную территорию Мэнора, приземляясь у охранного купола прямо на сырую землю.              Они могли бы притвориться, что ничего не произошло.              Но вопреки заготовленному сценарию и дрожавшей жилке у подбородка, Гермиона чувствовала, как облегчение, резонируя с натяжением у виска, разливается по её телу. Въедливый прищур, чернильные радужки, мерцавшие собственничеством, и его тёплые руки, давящие на запястье, мгновенно обратились в спасение. От бессонных ночей. Самокопания. Беспробудного одиночества. И очередного непринятия её настоящей.              Малфой мог быть кем угодно. Его сущность могла славиться всеми завидными и злостными языками мира. Жестокий, злой, невыносимый. Кто угодно, но не лжец. Во всяком случае, не тогда, когда дело касается чувств.              Удивительное открытие.              — Неважно.              Она уловила, как расслабилась его челюсть, а желваки перестали перекатываться под молочного цвета кожей. Едва заметно кивнув, он отпустил руку Гермионы и выпутался из её кудрей. Принял ответ Грейнджер, но отнёсся к нему настороженно.              Малфой опустился на диван и похлопал по месту рядом с собой:              — Сядь.              Гермиона изогнула бровь, упрямо скрестив руки на груди. Грейнджер не собиралась подчиняться ему. Не так.              — Сядь, пожалуйста, — мягче попробовал Драко, и его бровь также взметнулась, изображая гримасу ведьмы. — Я всего лишь проявляю гостеприимство, — она сделала небольшой шаг вперёд, все ещё слишком медля, чтобы удовлетворить выдержку Малфоя. — Брось, не будь такой упрямой.              — И это говоришь мне ты? — она с трудом сдерживала улыбку, осязая давление на припухших губах. Гермиона почти коснулась их, но вовремя одёрнула себя, выдерживая градус их очередной — но на этот раз несерьезной — борьбы. — Я в шоке.              — Я же говорил, что тебе идёт быть оттраханной, — Драко ухватился за женскую руку и насильно опустил Грейнджер на диван. — Ты даже стала почти смешной.              Между ними могла затесаться тонкая ладонь, в остальном их тела ничто не сдерживало. Они почти касались друг друга, напоминая о том, как приятно чувствовать близость.              От его прямолинейности и развязных комментариев запершило во рту. Направив палочку на чайник, Гермиона с помощью магии разлила горячий напиток по чашкам, и поспешила поднести фарфоровую кайму ко рту прежде, чем Драко скажет что-нибудь ещё в своём змеином стиле.              Гермиона все ещё адаптировалась к тому, что зарожда… происходило между ними.              Грейнджер не привыкла к тому, что после секса бывает что-то ещё. Она поспешно сбегала от любовников сразу же, не рискуя обмануть их и обмануться самой. И уж тем более не оставалась с ними на чаепитие.              Поэтому сейчас она неловко молчала, тихо водя ногой по прохладному полу. Имбирный чай стабилизировал температуру, сменяя вкус втёртой в десна черники, но от вездесущей ягоды всё равно было тяжело скрыться — та буквально благоухала на мужском теле, впитанная в его одежду и кожу.              Не заметив, как Малфой достал что-то из кармана и слегка задрал рукав платья на том запястье, что покоилось на колене, Гермиона недоверчиво покосилась на мужчину. Но не препятствовала задуманному им плану, разглядывая, как он прикасался к синякам от ремня. Открывал баночку с мазью, пахнувшей почти так же, как он, когда впервые поцеловал её. Чем-то свежим и хвойным. Заживляющим.              — Ты можешь остаться на ночь, — предложение сорвалось с его уст. Одновременно с тем, как прохладная вязкая субстанция втёрлась в кожу, забирая своими целебными свойствами всю боль.              — Уже почти утро, Малфой, — она сдерживала облегченные всхлипы, любуясь тому, как технично, но не менее мягко Драко пытался залечить всё, что он сотворил с ней сам. Буквально диктуя сквозь касания, что он никогда не причинит ей вреда вне спальни. Или кабинета. — И меня ждёт много работы.              — Точно, — хмыкнул он, но на его лице не было места для веселья. Всё-таки она была недостаточно смешной, чтобы разгладить глубокую морщину меж нахмуренных мужских бровей. — Ты ещё не пересадила всех ублюдков в Азкабан.              — Именно, — она сглотнула, заметив, что Драко продолжает оглаживать ладонь, не нанося новую порцию мази.              На секунду Гермиона подумала о том, что с удовольствием забрала бы себе маленькую баночку, чтобы вдыхать запах, прочно ассоциировавшийся с Малфоем. В дополнение к ещё одному артефакту — его сигаретам, в воровстве которых Грейнджер так и не призналась.              Она растаскивала частички Драко, закупоривая их в различных предметах на манер крестража. Только убить они не могли, а вот дарить надежду на спасение — определенно.