Глава 12

      Возвращаться в Хогвартс было до абсурдного странно.              Походило на сон во время лихорадки, когда подсознание кидает из стороны в сторону, вмещая всё пережитое в абстрактные сюжеты. Однако всё кажется таким знакомым. До каждого камушка, отколотого от гравийной дорожки вдоль газона в школьном дворе. До пересчёта обновленного кирпича — после войны Гермиона лично помогала школьному совету восстанавливать замок, когда в ней ещё было полно энтузиазма, чтобы раздавать его безвозмездно. До каждого портрета, развешанных рам в школьных коридорах.              Но блажь быстро развеивалась, стоило деталям впиться в роговицу и остаться на сетчатке отпечатком реальности. В прохладных лабиринтах было пусто — ни намёка на знакомое, беззаботное прошлое.              Мемориальная доска с выгравированными именами — сотнями непохожих, — сплетавшихся в один печальный конец для каждого отмеченного. Кричащие таблички о том, что никто не забыт, окунали в пасмурный майский день, по сей день ассоциировавшийся с бесконечной эстафетой смертей.              Гермиона не испытывала к последнему весеннему месяцу никакой должной теплоты. Как прежде, он не одаривал предвкушением каникул, и всё больше напоминал вихрящуюся воронку из несчастий. Все беды случались с ведьмой именно в мае. Необъяснимая закономерность.              Следовать по знакомому маршруту было непривычно. После выпускного она редко посещала Хогвартс из-за нагрузки в Академии и частых практик во внеучебное время. А после выпуска и получения жетона и вовсе забыла про место в глубинках шотландских краёв, думая только о том, что вряд ли выдержит не совсем уместное путешествие по недрам памяти.              Ступать по каменистому полу, будучи почти тридцатилетней версией себя, всё равно, что против воли застрять в машине времени. Со сломанным к чертям механизмом, прожженным настолько, что запах гари мгновенно впечатывается в слизистую, душит изнутри и снаружи, укутывает коконом и не даёт сбежать.              Вот что чувствовала Гермиона, когда пересилила себя и прервала многолетний бойкот, объявленный воспоминаниям о том, как было раньше. И вопреки предубеждениям, что знакомые места, прочно ассоциировавшиеся с прошлым, воздадут ей — неблагодарной — совестливым возгласом, Грейнджер не почувствовала светлой, меланхоличной грусти. Только груз, давивший на грудную клетку бетонной плитой, из-за которой становилось трудно дышать.              В неё будто выстрелили заклятием — подобным тому, что разъел часть пигмента в её коже и волосах, — и оставили без возможности рану заштопать, а тёмную магию нейтрализовать. Ведьма продолжала ступать дальше, волоча собственную тень обок, переступая через движущиеся пролёты. Подгадывая шаги по инерции, чтобы не свалиться в пропасть.              И всё равно такой исход намного щадящий, чем трусить, как соплячка, и переживать из-за пустяков, вроде знакомого запаха пыльных рыцарских доспехов, нередко оживавших из-за чьей-то неудачной шутки. Или видеть мельтешащие галстуки — идентичные тем, что носила Гермиона и остальные представители её факультета. Гриффиндорски-красные, перечеркнутые позолотой. Грейнджер вечно гордилась таким удачным сочетанием цветов, наивно полагая, что золото — признак удачи и престижа.              Кто бы мог представить, что во взрослом возрасте оттенки не играют никакой роли. Совершенно. Разве что разбрызганная артериальная кровь, сочившаяся из трупов, могла разнообразить будни.              Но и в этом вопросе Гермиона не могла быть объективной, потому что не все посвятили свою жизнь службе в аврорате. И не каждый волшебник посещал психиатра, чтобы тот выписал ему таблетки, смягчая неудачное последствие от веры в человечество.              Не за всяким счастливым финалом следует душераздирающий эпилог, некий плот-твист, из-за которого читатель метит книгой в окно.              Сглотнув терзающий ком, Грейнджер миновала ещё несколько десятков ступенек, прежде чем остановилась перед возвещающийся статуей горгульи. Мифическое существо, охраняющее вход в кабинет, восседало на пьедестале, расправив кожистые крылья. Морда выглядела зловещей, несмотря на ярко освещенный коридор. Факела бросали крупные огненные капли на скалящийся лик. Изо рта торчало несколько острых клыков, а непроницаемые бетонные глаза бездушно взирали на посетительницу.              Гермиона решительно произнесла пароль, отправленный директором Макгонагалл в ответ на письмо ведьмы, попросившей о встрече. Услышав женский голос, горгулья сомкнула крылья, сложив их вдвое на костлявой спине, и спрыгнула с пьедестала, освобождая проход к двери.              Взобравшись по чёрной винтовой лестнице, Грейнджер замерла, чтобы выровнять дыхание. В глубине души, где честности было чуть больше, она понимала, что проблем с выносливостью у неё никаких не было, чего нельзя было сказать о панических всплесках. Неполноценные приступы — как их называла сама ведьма — тормозили её, останавливали намеренно, чтобы дать ей время на осмысление происходящего.              Волноваться из-за школы, какая глупость. Юная, похороненная часть Гермионы пришла бы в ужас от того, что творил взрослый облик Грейнджер.              Но проблема заключалась не в самом Хогвартсе, а в том, что скрывал замок под величественным фасадом.              Ведьма поправила скользящую сумку из змеиной кожи, шаркая лямкой по блестящему кожаному крою плаща. В этой части замка студентов было заметно больше: никто по собственному желанию не стремился попасть сюда. Гермиона знала только одного человека, кто вечно жаждал встречи с директором — бывшим директором, — чтобы начерпать и накопить как можно больше знаний и опыта от великого волшебника перед встречей со злом. Перед тем как того убьют.              Девушка двинулась напрямик под широкий, объёмистый проход, растирая руки друг о друга и смахивая влагу с замёрзших конечностей. Ливень был её верным спутником, сопровождая ведьмин путь по бесконечным аппарационным точкам. Следил за ней, когда она передавала скромную сумму извозчику, любезно согласившемуся довезти бывшую студентку до альма-матер.              Кабинет Минервы встречал любвеобильными объятиями, согревая продрогшую Гермиону тёплым воздухом, нагретым разожженным камином. В помещении пахло сыростью из-за капель, стекавших внутрь щелей и собиравшихся лужицей в неприметных углах. Цветочной заваркой, плескавшейся внутри старинного чайника. У стен слышалось перешептывание портретов волшебников, когда-то занимавших высшую должность в Хогвартсе. Тихое посапывание Распределяющей Шляпы, и даже сейчас её сопение напоминало сломанную задвижку.              Грейнджер не стала задерживаться у полки, убаюкивающей один из главных символов школы, по-детски испугавшись, что Шляпа может проснуться и начнёт наседать на выпускницу с вопросами, а их она терпеть не могла ещё с первого курса.              — Гермиона, дорогая, — прежде строгая и методичная интонация сменилась сердечной мягкостью, с которой обычно встречают старых друзей. — Рада видеть тебя.              Отвлекшись от созерцания почти не изменившейся обстановки, Грейнджер перевела взгляд на женщину, встречавшую её у книжных стеллажей.              Директор Макгонагалл почти не отличалась от прежней себя, пугавшей некоторых студентов чрезмерной строгостью и требовательностью к прилежной учебе и дисциплине. Или Гермиона просто никогда не замечала того, на что обычно жаловались Гарри и Рон. Ведь для неё Минерва всегда являлась объектом для подражания; на кого ей искренне хотелось равняться.              Парни вечно шутили, что однажды Гермиона займёт место Макгонагалл, пополнив профессорский состав. Неудивительно, что они получали Тролля на занятиях у Трелони, ведь предопределить будущее Грейнджер ни у кого из них не вышло.              — Директор Макгонагалл, — Гермиона почтительно склонила голову, но официозное обращение не возымело должной реакции у женщины, чьи седые волосы проглядывались у краев остроконечной шляпы. — Спасибо, что согласились принять меня.              — Прошу, зовите меня Минервой, — несмотря на эмоциональную скупость, глаза Макгонагалл сияли искренней радостью, а морщинистые губы растягивались в улыбке, подбадривающей увядавший дух ведьмы. — Нас больше не связывает школьный устав, — она тихо рассмеялась, разглаживая полы безупречно отглаженной мантии. — К счастью или к сожалению, милая.              Макгонагалл указала ладонью на стол, на котором царил порядок, намекая Гермионе занять место по другую сторону. Дисциплина во всём. Каждый пергамент был аккуратно сложен в стопку, а чернильница с воткнутым пером была вычищена до блеска, лишённая даже крошечной кляксы. Фолианты были разложены строго в алфавитном порядке, и это зрелище заставило Грейнджер усмехнуться про себя, напомнив, что она складывала свои учебники точь-в-точь.              — Здесь почти ничего не изменилось, — подметила Гермиона, присев на кресло.              — Вы правы, — отозвалась Минерва, взмахнув палочкой в сторону чайного сервиза. Чайник взмыл в воздух, склонившись над двумя чашками поочередно, а после та, что была ближе к ведьме, придвинулась к ней, маня ароматом и раскрывавшимся на дне бутоном жасмина. — Несмотря на традицию, я так и не смогла внести свои коррективы, — она всё также стояла у стеллажей, огибая взглядом личные артефакты бывшего директора. Фоукса, чистившего перья в высокой клетке у лестницы. Омут Памяти, охраняемый зеркальными перегородками. И чашу со сладостями — преимущественно лимонные. — Для Альбуса это место было священным. Личным убежищем, где он скрывался от посторонних. От всех, если быть честной, — она досадно вздохнула, наконец отвлекшись и направившись к столу. — Избавиться от всего, что напоминает о нём, значит предать память о великом волшебнике. Особенно, когда он покинул нас так… рано.              Гермиона замерла, так и не притронувшись к чашке. Она резко одернула протянутую руку, словно посчитала этот момент неподходящим для того, чтобы угоститься. В рот словно песка насыпали, и тот хрустел мелкими частицами на зубах, навевая знакомый скорбный привкус.              Грейнджер хорошо помнила ту ночь, когда Дамблдор погиб на Астрономической башне. Его смерть стала переломным моментом, отдавшим власть в руки ожившего мертвеца.              Подняв глаза, ведьма уткнулась в портрет бывшего директора. Рама, в которой покоился образ седовласого волшебника, была намного больше, чем остальные. Запечатленный Дамблдор не шевелился. С этого ракурса казался спящим, судя по его прикрытым векам. Но условная дремота была лишь уловкой от Альбуса, что вечно внимал окружающим и знал о каждом промолвленном слове, каждой фразе, оставленной в этом кабинете.              Впрочем, было даже к лучшему, что она застала Дамблдора отстранённым. Видеть его было непривычно, а взглянуть ему в глаза она бы точно не смогла. Не без стыда, заставшего в карих радужках вспышками наслаждения, подожженными теми же руками, что направляли на Альбуса палочку с заготовленной Авадой.              К счастью, Малфой так и не смог выполнить уготовленную ему миссию. Но это никогда не отменит того факта, что он был в шаге от того, чтобы убить человека. Она давным-давно усмирила былые предубеждения, касающиеся Драко. Однако ей никогда не приходилось лично сталкиваться с последствиями недо-ошибок, выпавших на его юную долю.              И она всё равно выбрала его.              Несмотря на всё, через что они прошли, Гермиона смирилась и открылась ему. Отдала сердце, зная, кто он и чем жил. Вот очередная причина, по которой ей так хотелось поскорее покинуть Хогвартс.              Прошлое обсыпало обманчивыми иллюзиями, словно конфетти, покрывая уродливой мишурой каждый метр. Но если приглядеться, можно было заметить, что всё окружающее — разорванные лоскуты их прежних жизней. Там, где оба друг друга ненавидели искренне. Там, где Гермиона всегда сторонилась чистокровных фанатиков, а не позволяла им кромсать её кожу до синяков, а после вмазывать — в знак искупления — душистую мазь, чтобы ведьма не вспоминала, сколько же в Малфое на самом деле жестокости.              Ей было так комфортно в своей обособленной коробке, где от былого остались только призрачные воспоминания. Потому что помнить она не хотела. Гермиона хотела жить моментом, искренне веря, что однажды у неё получится почувствовать хоть что-то, кроме перманентного отчаяния.              — Гермиона, вы в порядке? — она даже не заметила, как Минерва оказалась на своём директорском месте, восседая на высоком стуле, спинка которого была отделана высокими шпилями. — Выглядите расстроенной и словно вот-вот расплачетесь, — женщина вновь взмахнула палочкой, пододвинув к ведьме чашку с дымящимся чаем. — Если вас что-то беспокоит, вы можете поделиться этим со мной, и я обещаю, что ваши переживания останутся между нами.              — Нет-нет, что вы, — Грейнджер покачала головой, отвлекаясь от размышлений, вновь и вновь приводящих её к отчетливому образу в мыслях. К тому самому, о котором не хотелось думать так часто. — Наверное, я так выгляжу потому, что практически не отдыхаю, — ведьма отломила скупой кусок от правды, надеясь умолить им искреннее любопытство директора.              Она и вправду почти позабыла, что такое здоровый сон, но Гермиона вряд ли могла пожаловаться на такое неудобство. К тому же, эту ночь она намеренно променяла на желанную близость с Малфоем. Кошмары и одинокая, холодная постель не манили её так, как это делал он.              — Вы уверены? — вторила Макгонагалл с подозрением, прищуривая глаза.              — Абсолютно, — Гермиона кивнула для пущей убедительности, наконец притронувшись к чашке. Обхватив ушко, она вжала пальцы в лакированную посудину и продолжала вдыхать чайную смесь до тех пор, пока из носовых пазух не исчезнет фантомный запах черники. — Причины моего беспокойства всегда связаны с работой, — девушка пожала плечами, заметив чуть помрачневший взгляд Минервы. Конечно, она знала, кем служит её бывшая ученица. — Символично, что именно она вернула меня в Хогвартс.              — Да, вы правы, — усмехнулась женщина, отложив волшебную палочку к стопке пергаментов. — Признаться, я была удивлена, когда прочитала ваше письмо. Нечасто аврорат нуждается в доступе к школьному архиву, — Гермиона была благодарна, что Минерва сама перешла к насущной теме, лишив девушку идиотского вступления.              — В одном конкретном имени, — поправила Грейнджер, отхлебнув немного чая, температуру которого сохраняли наложенные чары. — Что вы можете рассказать о Томасин Войлитенс?                                   

***

      

      Внимательно следя за тем, как к Венди присоединяют датчики, обклеивая липучей тканью её бледные пальцы, Гермиона не могла перестать анализировать события последних часов.              Она судорожно концентрировалась на предстоящем допросе, держа раскрытым перед собой блокнот. Накануне, пока её мозг не оказался засорен ненужными, паразитическими мыслями, Грейнджер успела набросать структуру необходимых вопросов. Ведьма понятия не имела, как пройдёт сегодняшняя встреча с сестрой-наставницей, но знала наверняка, что свидетельница едва ли сможет утаить от ведьмы правду. Точнее, от детектива, которым Грейнджер продолжала притворяться.              Удивительно, но Гермиона чувствовала себя непривычно без сопровождения Малфоя. Без ощущения, что он где-то поблизости. За утолщенными, звуконепроницаемыми стенами, например. Или восседает рядом на соседнем стуле, незаметно от посторонних подбадривает её, расщедрившись на несколько касаний. Вверх-вниз по предплечью, спрятанному под столом.              Чёрт.              Девушка бесшумно сглотнула, облизнув пересохшие — вероятно, все ещё немного припухшие — губы, и спрятала предательски засиявший взгляд.              Вобрав зубами тонкую кожицу, ведьма с болью прикусила её до металлического привкуса, отбирая у себя очередную возможность возвращаться в события сгинувшей ночи.              Думать о Малфое много, одержимо, почти страдающе от недостатка прожитых часов наедине, было огромной ошибкой. Она не могла позволить себе раствориться в нём — пусть и метафорично. Это как играть с огнём, заведомо зная, что от слишком близкого и беспамятного контакта всё в ней покроется глубокими ожогами.              Гермиона уже была испещрена не одним шрамом. Она едва сдерживалась, чтобы не скривиться от боли всякий раз, когда случайно задевала запястья и остальные участки, покрытые слоями одежды. После того, как утром она вернулась домой, чтобы принять охлаждающий душ, ведьма намеренно проигнорировала палочку и заживляющие заклинания. Её хватило только на то, чтобы переодеться и забрать несколько флаконов с зельями, прежде чем отправится в Хогвартс.              Но Грейнджер прекрасно понимала, что истинная причина скрывалась не в нехватке времени. На подготовительных курсах в Академии девушка была лучшей на занятиях, посвященных оказанию скорой первой помощи. Она могла бы наложить чары, пока натягивала тесную водолазку.              Ведьма оставила синюшные отметины, чтобы помнить, кому она доверилась. Кому доверила не только тело, от вида которого многие бы пришли в ужас. Но и всю себя — целиком. Особенно чёртово сознание, питавшееся преимущественно откровенными отрывками.              Годрик.              Вжав грифельный карандаш в исписанную страницу, Гермиона сделала внушительный глоток кофе, перемешанный с зельем бодрствования, накапанным в стаканчик на глаз. Грейнджер отчетливо слышала, как колотится её сердце от чрезмерной дозы кофеина, но не могла позволить себе свалиться из-за недосыпа.              Мистер Алек заверил, что допрос пройдёт в уединённой обстановке, как того и просила Гермиона. Глава Скотланд-Ярда будет ждать за дверью вместе с родителями Венди, которые скептично отнеслись к вызову дочери в отдел, но едва ли могли противиться нужде закона.              Помимо ведьмы и сестры-наставницы, в кабинете останется полиграфолог. Доверенное лицо, входившее в ограниченный список, предусмотренный Статутом секретности и работавшее с магической стороной сообща. Миниатюрная женщина со светлыми, коротко выстриженными волосами кружилась вокруг подопытной, разнося по допросной приторный аромат духов и щебеча тихим голосом, давая короткие указания Венди.              Девушка нервничала, это было видно по тому, как она заламывала пальцы, из-за чего датчики постоянно расстегивались, а Донна раздраженно фыркала и просила Венди успокоиться. В ответ Майерс закатывала глаза, жевала нижнюю губу и кусала внутреннюю сторону щеки.              — Я постараюсь закончить эту пытку как можно скорее, — деликатно произнесла Гермиона, отвлекшись от зубрежки собственных вопросов. В них не было никакого толка, пока сознание разрушалось мыслями извне. — И тебе лучше расслабиться, чтобы полиграф засчитал твои ответы.              — Вам легко говорить, детектив, — паясничала Венди, не отличаясь смиренностью и благосклонностью к кому бы то ни было. Она оставалась остроязычной, временами непоседливой. Грейнджер все ещё с трудом верила, что она могла быть прислужницей Бога. — Вас не скрутили жгутами, из-за которых просто невозможно дышать, — язвительно бросила она в сторону Донны, закреплявшей последний провод поверх блузки с ажурным воротником. — И, кажется, по телефону вы сказали, что разговор останется между нами.              — И я сказала, что ты войдёшь в программу защиты свидетелей, — припомнила ей Гермиона, сузив глаза на манер девчонки. Ведьма тоже умела быть упрямой и с подростком едва ли её переиграет. — Поверь, никто не сможет обеспечить тебе безопасность лучше, чем глава Скотланд-Ярда, — Венди дёрнула шеей, будто по её мышцам внезапно пустили ток, но остальное тело и особенно руки оставались неподвижными. Вероятно, она хорошо уяснила, насколько нетерпеливой была Донна. И что терпение Грейнджер тоже могло кончиться одновременно с пониманием и сочувствием. — Мы с мистером Алеком обязательно поможем тебе, но для начала ты должна ответить на все интересующие нас вопросы. Идёт?              — Идёт, — сдавшись, ответила Майерс, сдунув со лба рыжую прядь.              Удовлетворившись ответом, Гермиона молчаливо кивнула Донне, чтобы она оставила девчонку в покое и приступила к настройке прибора. Наконец, когда Венди перестали щупать и вертеть в руках, как пластиковую куклу, она чуть расслабилась. Майерс бесшумно отбивала ритм пальцами на коленке, шурша тканью юбки, доходившей до самого пола. И к радости сестры-наставницы, Донна была слишком занята детектором лжи, чтобы заметить, что свидетельница снова делает всё, чтобы подпортить налаженный механизм.              — Полиграф не будет фиксировать нашу беседу полностью, — заверила Грейнджер, мельком огибая взглядом колонку из выписанных вопросов. — Только те вопросы, на которые ты сможешь ответить «да» или «нет».              Венди кивала на каждую фразу Гермионы, видимо, только в ведьме отдаленно подмечая авторитет, и это отчасти подкупало. Чем дольше Майерс смотрела на Грейнджер, тем отчетливее проглядывалась нетипичная податливость. Невыразительная, скудная, словно рыжеволосая девушка изо всех боролась с проявлением слабости — что для обычного, нестроптивого человека было зна́ком воспитания и условной вежливости.              Но Грейнджер хорошо помнила, как Венди умела выражать свои мысли. И как вела себя вне стен церкви, глотая дым, словно тот был выпущен кадилом во время процессии. Ничего святого в ней не было. Однако Гермиона не бралась судить, ведь они собрались здесь не для искупления, и вместо ширмы девушек разделяли десятки проводов.              — Тогда приступим, — Гермиона перевела взгляд на Донну, и та моргнула, намекнув, что детектор настроен и готов фиксировать показания Майерс. — Ты рассказывала, что была в курсе, что мистер Брокльхерст устраивал для Эллисон и Аннабель представления, — начала Грейнджер, интонационно подчеркнув сомнительную трактовку последнего слова.              Венди снова кивнула, напомнив болванчика, и поджала губы.              — Нужно отвечать вслух, — напомнила ей Грейнджер, взметнув бровями.              — Да, я была в курсе, — вопреки всем ожиданиям, Майерс отвечала спокойно, без проблеска раздражения.              Одновременно с их беседой полиграф издавал монотонные звуки, меняясь в зависимости от фиксации дежурного слова. Донна не отрывалась от монитора, пока лента прогоняла бесконечный лист, а из динамиков доносился сигнал, напоминающий электронный звонок в дверь. Правда.              — Ты знала о том, что именно происходило в крипте? — не отрываясь от блокнота, продолжила Гермиона. Она медленно перечеркивала выбывающий вопрос, ставя рядом с записями короткий вердикт Венди. — И как долго Брокльхерст поддерживал связь с девушками?              Гермиона зацепилась за эту особенную историю ещё в первую встречу с Майерс. Тогда у неё было не так много времени, чтобы разговорить её. И тогда она ещё не знала наверняка, что из себя представлял Лэндон.              И что-то подсказывало Грейнджер, что полиграф обязательно засчитает каждое из утверждений, брошенных на теневую сторону противоречивой натуры. Личности тёмной.              — Да, знала, — колокольный перезвон отозвался положительным сигналом. Правда. Неудивительно, ведь в противном случае Майерс вряд ли бы напомнила о себе. — Анна была немногословной, когда речь заходила о Брокльхерсте. Чего нельзя было сказать об Эллисон, она-то любила поболтать. Или похвастаться, тут уж как посудить, — знакомая градация между подругами продолжала угадываться в речах сестры-наставницы. — Эллисон с вдохновением рассказывала о том, что Лэндон был неравнодушен к маскараду.              — Маскараду? — вторила Грейнджер, сосредоточив взгляд.              — Ага, — Венди аккуратно откинулась на стуле, к удивлению Донны и Гермионы, не задев ни один из датчиков. — Он одевал девушек в старые белые простыни — Бог знает, откуда он их притаскивал и с кого снимал, — заставляя неподвижно сидеть и внимать ему, — голос Майерс тут же сделался мрачным, её связки будто покрылись копотью. — Брокльхерст разгуливал по крипте и представлял себя участником театральной труппы, Анна и Эллисон были его единственными зрительницами.              Чем дольше Венди пересказывала, что творилось в подвале кирхи, тем больше Грейнджер понимала, насколько Лэндон умел притворяться. Видя его на людях, ей бы никогда в голову не пришло, что он искал развлечение не в самых… обыкновенных вещах. И в обществе несовершеннолетних.       — Как девушки объясняли всё происходящее между ними и Брокльхерстом? — очередная строчка оказалась вычеркнутой тонкой, непрерывной линией. Гермиона отпила немного кофе, анализируя рассказ Венди. — И как это было связано с тем, что он проповедовал?              — Никак, мисс Грейнджер, — фыркнула Майерс, словно ведьма ляпнула какую-то чушь. — Брокльхерст чистое зло, притворяющееся праведником. В нём нет ничего святого. Ничего, чему стоило бы верить, — округловатые черты лица Венди в миг исказились, а розоватые губы сморщились в откровенной ненависти. — Он больной ублюдок, потешавший низменные наклонности и заманивавший в свои сети наивных прихожан. Я уверена, что Аннабель и Эллисон были не единственными, кого Лэндон принуждал и контролировал. Но, видимо, именно об их связи он возжелал заявить напрямую.              Венди упоминала, что Брокльхерст промывал полгода мозги бедным людям. Расставлял голословные ловушки, умывал их с головы до пят не в святой воде, а паточных речах, стекавших по их душам, словно мёд. Вязкими обещаниями о свободе и новом, лучшем мире.              Но Гермиона никак не могла понять, в чём был смысл фарса с маскарадом. Единственное, что сразу приходило на ум, — это сектантские собрания, наполненные ритуальной истерией. Что-то вроде подношения, но отнюдь не Господу. А тому, кто обычно восседает на левой стороне.              — Когда Эллисон и Анна убедили Брокльхерста в своей преданности, он позволил им узреть нечто намного масштабнее, чем скромная крипта, — вновь заговорила Майерс, устремив глаза в безликую серую стену, за которой находился мистер Алек и её родители. Разумеется, они слышали всё, но Гермионе было совсем не жаль, что она не сдержала слово. — Так началось их небольшое путешествие в долину грёз.              — Брокльхерст одержим символизмом, — прокомментировала Гермиона, вычеркнув следующий вопрос, к которому Венди перешла сама, словно знала наперёд, что было написано в блокноте Грейнджер.              — Он дожидался глубокой ночи и увозил девушек далеко за пределы Гилдфорда. К утру возвращал их, к счастью, в целости. Но вряд ли это могло смягчить то состояние, в котором они пребывали после уединения с Брокльхерстом, — Гермиона подняла взгляд, услышав, как тихо всхлипнула Венди. Её глаза напоминали жемчуг, выловленный на берегах моря. — Религиозная истерия — не единственное, чему они подвергались. Я всё больше убеждаюсь, что это была защитная реакция, чтобы скрыть тот ужас, который они переживали несколько месяцев извращенной связи. Наверное, это был единственный способ обелить и оправдать мерзавца. Потому что правда… она была намного страшнее того, о чём Анна и Эллисон рассказывали, когда я спрашивала, почему они так изменились, — она прикусила нижнюю губу, тяжело задышав. Возможно, Майерс уже тысячу раз пожалела, что решилась обо всём рассказать и заново пережить тот кошмар, которые пережили мёртвые девушки. — Возможно, надуманная вера в обещанный мир Лэндона — единственное, что помогало им не сойти с ума окончательно. Будто и вправду должно было произойти какое-то чудо, способное излечить от испытаний, которые выпали на их долю.              И вдруг Гермиону осенило. Она внезапно отложила карандаш, опустившись к своей сумке. Наученная прошлым опытом, она заранее подготовила несколько предметов, чтобы не призывать их из своей бездонной сумки.              Вытащив несколько снимков, мошну с уликами и лист, отданный Макгонагалл, Грейнджер разложила их на столе перед Венди. Девушка удивленно взмахнула ресницами, но не произнесла ни слова, все ещё увлеченная свежими воспоминаниями о погибших подругах.              — Аннабель и Эллисон рассказали тебе о том, что творилось в долине грёз, верно?              — Да, — Венди махнула головой, позволив янтарным прядям, выбившимся из косы упасть на лоб. Детектор лжи засчитал ответ, как правду.              Её веснушчатая кожа покрылась испариной, несмотря на то, что в допросной неплохо работала система вентиляции, сохраняя температуру оптимальной для долгих переговоров.              — Что они говорили о Звере? Кто он такой?              — Проще сказать, что он такое.              Майерс нахмурилась, слизав с тонкой кожицы капельки слюны. Её грудная клетка все ещё натужно вздымалась, словно была придавлена могильным камнем. Её взгляд стал затравленным, а сузившиеся зрачки забегали по сторонам, будто ища в пустоте правильный ответ. Тот, что примет полиграф и любопытная ведьма.              — Долиной грёз называлось небольшое поместье Брокльхерста, — наконец заговорила Венди. Она смочила водой горло, воспользовавшись предложенным стаканом. — Но девушки не знали, где именно оно находится. Анна и Эллисон были лишены зрения. Он завязывал им глаза, держа их в неведении на протяжении всей поездки, — Гермиона с досадой взглянула на подготовленные снимки, продолжая слушать. — Отпускал их, как диковинных зверушек и спускал на них своего верного прислужника — или хозяина. Тут уж как посудить, — Майерс застыла, держа стеклянную кайму у губ, но более не отвлекаясь на постороннее. — Они говорили, что их игрища напоминали Марко-Поло. Вы ведь играли в детстве в эту игру?              Грейнджер кивнула, вспоминая, как будучи совсем малышкой училась правилам у родителей. Мама завязывала папе глаза, а после, взяв маленькую Гермиону за руку, убегала прочь в сад. Папа кричал Марко, чтобы найти жену и дочь, а мама отвечала Поло, прячась за ветвистым кустом. Гермиона вечно портила игру, невпопад повторяя за Джин, чтобы поскорее увидеть отца.              Она бы и сейчас нарушила правила, чтобы заорать во всю глотку Поло не в свой ход. Только бы почувствовать, как мягкая ладонь мамы ложится на плечо.              — Только задачей девушек было не спрятаться, а произнести молитву, начитанную Брокльхерстом, правильно. Без единой ошибки, — Грейнджер незаметно стёрла с щеки хрупкую, одинокую слезу, вслушиваясь в монотонную речь Венди. — Но Аннабель, которая отчаянно боялась темноты, постоянно путалась и ошибалась в псалмах, отличавшихся мрачностью и противоречивостью тому, чему её учили с детства, — Гермиона сдерживала эмоции, шумно вбирая воздух. Венди не замечала того, как менялось настроение аврора, избегая зрительного контакта с Грейнджер. — И тогда приходил Зверь, который чувствовал всё. Страх, порождавший сомнение. Проблеск неверия, который следовало искоренить прежде, чем забрать с собой невинные души, — Майерс понизила голос, и теперь её интонация напоминала утробное рычание. Что-то из прошлого, вырванного из жизненных страниц Гермионы. Будто девчонка могла знать наверняка, что копошится в ведьмином сознании, просыпаясь на зов жутких подробностей чужих судеб. — Он гнался за девушками и выслеживал их в самых разных уголках долины и всегда находил, чтобы высечь в них строфы до единой. Чтобы каждый следующий раз Анна и Эллисон знали, чего стоят ошибки.              Несмотря на то, что Венди изнемогала в собственной влаге и без конца пила воду, прося у Донны добавки, Гермиона чувствовала себя иначе. Словно её поместили под ледяную почву, укрыв рыхлой землей, разрисованной инеем.              Она и дышать практически не могла. Задыхалась, ощущая, как слизистую царапает свист кислорода. Жевала губы без конца, исцарапывая зубами кожицу. Осязала, как по грудной клетке ударяет сердце — точно в такт полиграфической машине. Монотонно, в счёт затихающему пульсу.              Это снова происходило с ней. И снова Грейнджер проклинала себя за то, что так и не попросила у психотерапевта новой порции таблеток. Цветных крошек, превращавших мозг в желе. Ненадолго, но этого бы хватило, чтобы пережить накатывающий приступ.              Горло жгло из-за подступающих бесконтрольных слёз. А по ушной выемке словно стекали крупные пузырящиеся капли чужой одержимости. Ложь. Та мания, что фантомом накрывала, заслоняя реальность, была хорошо знакома девушке. Она чувствовала эту энергетику на кончиках пальцах, в каждой поре оледенелой плоти.              Показания Венди взыграли красками в богатой фантазии Грейнджер. Однако вместо Анны и Эллисон она видела себя. Совсем юную, не знающую, что в светлом будущем, которое ей так любили пророчить, её будет ждать отнюдь не радостные дни.              Хриплые вопли, молящие о пощаде. Перемолотые тела, возложенные вокруг неё, словно на алтаре. И пустые, мёртвые глаза тех, кого она клялась защищать.              Такова плата за вашу победа, куколка.              Чем-то пришлось пожертвовать.              И ты пожертвовала.              Собой.              Грейнджер крепко сжала ладонь в кулак, сдерживаясь, чтобы не схватиться за карандаш и не вонзить наточенный грифель себе прямо в череп. Она бы провернула его на девяносто градусов, с упованием бы слушала, как наматываются собственные мозги. Куски из памяти, что вечно норовили выползти, словно личинки, пожиравшие гнилой кусок органа. Гермиона бы даже не почувствовала боли. Только спасение. Долгожданную свободу.              — И часто Брокльхерст крал девушек для своих развлечений? — глухо отозвалась Гермиона, осознав, что молчание затянулось на долгие минуты. Две пары глаз пялились на неё, как на умалишённую. Близко к правде.              — В течение месяца, а после Анна и Эллисон пропали, — ответила Венди, глотнув ещё немного воды, — или, как гласит легенда, сбежали, — исправилась она, вспомнив о письме, врученном Хиггинсам. — И, видимо, бежали они больше не от Зверя, а прямиком в его лапы, — хмыкнула девушка, отставив от себя бокал.              — Это случилось до или после того, как Джош Хиггинс разорвал связи с Брокльхерстом? — Гермиона, чувствуя дрожь в пальцах, аккуратно притронулась к карандашу, гоня от себя мысли о самоубийстве.              — Незадолго до того, как Брокльхерста вышвырнули, — упоенно произнесла Венди, ухмыльнувшись. — Но, как вы понимаете, радикальные меры не спасли Анну и Эллисон.              — Может быть, они описывали, как выглядит Зверь? — не унималась Грейнджер, все ещё внутренне толкуя о том, что за таинственная личность охотилась за жертвами Лэндона. — Видели ли Аннабель и Эллисон хоть что-нибудь? — ну же, скажи, что да. Останови этот неразборчивый гул в моей больной голове. Но Майерс обреченно качала головой. — Отличительные черты? Неужели совсем ничего?              — Эллисон как-то ляпнула, что Зверь разговаривает с ними на мёртвом языке, — почти прошептала Венди, будто только вспомнив о том, кого они обсуждали. Будто воистину уверовала, что чудовище, тщательно оберегаемое своим покровителем, и вправду настолько всесильно, что может её услышать.              — Что это был за язык? — ведьма быстро записала очередное показание, на секунду оторвавшись от девушки. — Латынь?              Но Майерс пожала плечами, оставив очередной прочерк напротив бесчисленных вопросов Гермионы.              Осознав, что девушка уже и так сказала достаточно, Грейнджер больше не стала её мучать. Венди была всего лишь подростком, случайно затянутым в дела религиозных — или магических — фанатиков. Она и так пошла наперекор себе, доверившись Гермионе. Её не хотелось спугнуть настойчивостью, пусть это и была обыкновенная практика в следственном процессе. Венди ещё могла понадобится, а лучший свидетель — это живой свидетель.              — Я задам тебе последний вопрос, — Грейнджер заметила, что Майерс успокоилась, услышав заветную фразу. Почти обмякла на неудобном металлическом стуле, снова потянувшись к бокалу, перепачканному влажными следами от девичьих ладоней. — Ты знаешь, где находится поместье Брокльхерста?              — Нет, — полиграф издал привычный звук, за исключением некоторых помех. Венди говорила неточно.              — Ты уверена? — с нажимом произнесла ведьма, схватившись за снимки.              Колдо были зачарованы так, что напоминали обычные чёрно-белые изображения из хроники. Те самые, что принёс ей Бранвелл из бывшей штаб-квартиры Пожирателей. Рядом с одним из фото Гермиона положила бумагу с почерком Макгонагалл — бывший адрес Томасин, биологической матери Аннабель, который мог быть одним из ключей к разгадке.              Семейство Войлитенс покинуло страну до второй магической войны, но кто знал, какие отношения их связывали с Пожирателями во время первого восстания. Если приспешники Тёмного Лорда и вправду были замешаны в убийствах, квитаясь с детьми тех, кто был им неугоден, то Аннабель могла постичь та же участь, что и Саманту.              — Твои подруги описывали что-то похожее? — она ткнула пальцем в снимок, на котором был запечатлен заброшенный подвал со зловещими росписями на стенах. — Пожалуйста, постарайся вспомнить.              Венди потерла лоб, уткнувшись глазами в колдо. Она не выглядела удивленной и напуганной, но и осознающей, что именно происходило в этом месте, девушка тоже не казалась. Конечно, Майерс догадывалась, что скрывало за собой невзрачные очертания, освещенные вспышкой.              — Эти вещи были найдены в подвале заброшенного помещения, — уклончиво произнесла Гермиона, вытащив из мошны браслет Эллисон и крестик Аннабель, нанизанный на кварцевые чётки. — Узнаешь их?              Венди дёрнулась к уликам, но Грейнджер перехватила её руку, некрепко сжав девичье запястье. Майерс раскрыла рот, будто намеревалась что-то сказать, но брызнувшие из глаз слёзы затолкнули просящееся признание обратно в глотку.              — Трудно не узнать, — её голос дрожал, пока она, не смея уворачиваться, протянула другую ладонь к захваченному предплечью.              Она медленно закатала рукава рубашки, открывая вид на бледную, испещренную веснушками кожу. На запястье болталось украшение, идентичное тому, что лежало бесхозно на столе. За исключением того, что браслет Венди не выглядел затасканным и не промывался в растворе от следов крови и кусков человечьего мяса.              В знак вечной дружбы.              — Мне жаль, — виновато пробормотала Гермиона, отпустив девчонку, словно ошпарившись от вида знакомого аксессуара.              — Я… — Венди натужно выдохнула, прижимая руку к груди, поглаживая подарок, оставленный в память. На вечную память. — Я могу забрать их? — она указала взглядом на улики, из-за чего Грейнджер вновь захотелось размозжить свой череп, только бы не видеть, насколько Венди на самом деле было одиноко. — Пожалуйста.              — Обязательно, — пообещала Гермиона, полностью отразив позу Венди. — Но позже, — ведьма прикоснулась к груди, приглаживая взволнованное сердце через груду костей. — Как только мы поймаем убийцу, я верну тебе всё, что осталось от девочек.              Жаль, что в ведьме было недостаточно магии, чтобы воскресить мёртвых.                                   

***

             

      Гробовая тишина изредка прерывалась всполохами молний, предвещавших скорые раскаты грома. Залпы природного бесчинства волновали небо, выкрашивая ночную гладь, прежде наполненную мириадами звёзд, в плотный покров.              Окно, чьи створки обычно запирались на каждый щёлкающий замок, было приоткрыто. Впускало в комнату сковывающий ветер, обмазывающий тело на манер холодящего кожу бальзама.              Но Малфой, впервые изменявший долгим привычками, не противился.              Впускал бурю в поместье добровольно, парадоксально ища в беспокойстве намёк на прежний накал чувств, посетивших его прежней ночью.              Ненавидел ли он себя за то, что поддался прихоти и кормился собственными слабостями? Отчасти.              Однако беспрекословно подчинялся инстинкту, выработавшемуся за недолгую, но упрочнившуюся связь с Грейнджер.              Чувствовать озноб на конечностях, проглядывавших из-под тонкого шлейфа шёлкового одеяла, было не так гадко, как он всегда представлял, прячась у раскалённого камина и среди сотней разожжённых свечей.              Изнеженное аристократическое нутро и не предполагало, какое наслаждение порой приносит отрезвляющий холод. Он напоминал Драко о её коже. Мёрзлой. Хрупкой, словно вылепленной из хрустящего снега. Обволакивающей до дрожи. Малфой долго жил с ошибочным суждением, что женское тело непременно обязано одаривать тёплом и лаской.              Но влекла Драко абсолютная противоположность.              Ненависть, скрипевшая на языке. Страсть, что арктическим потоком накрывала с головой. Это как застыть посреди бескрайнего севера, ловя на ощущении, что от морозного воздуха начинают неметь внутренности, а кровь застывает в жилах.              Вопреки гнусным ожиданиям, Малфой не сторонился воспоминаний о произошедшем прошлой ночью. Ведьма оказалась лучше всяких ожиданий. Мерлин. Даже все его смелые фантазии не смогли войти в один ряд с реальностью.              Чувствовать Грейнджер, быть внутри неё. Приказывать, ожидая верного послушания — было лучше всего, что Драко когда-либо испытывал. Даже недолгая зависимость от наркотиков, встретившая его в смутные, послевоенные времена, не преображала его действительность так, как это удалось полу-магле.              Ему не хотелось отпускать этот момент.              Малфой больше не был трусливым, мерзким подростком и мог искренне принимать необходимость видеть рядом Грейнджер. Да, она все ещё порой раздражала его. Иногда Грейнджер высасывала из него крупицы терпения безудержными повадками. Она много болтала. Хотя после секса, стоило признать, многословности в ней поубивалось, за что девушка вновь получила долгожданное Превосходно в воображаемом табеле.              Задушить её хотелось не в порыве гнева, а толкаясь в женское тело членом, ощущая, как стекает смазка по бёдрам. Это помогало забыть обо всей предшествующей злости, о попытках вырвать Грейнджер из своей жизни лживой яростью, действуя по заученному сценарию. Прожитому не раз, но так и не возымевшему должного эффекта.              И если каждая попытка обязательно проваливалась, имело ли смысл пытаться избавится от ведьмы и дальше? Малфой понимал, что нет. Ему оставалось только смириться с тем, что на неопределенное время он завис не только в проклятом Мэноре, но и оставался подвязанным к женскому естеству, пахнувшему спелыми яблоками и крепким табаком.              Со вторым пунктом его узничества Драко не просто смирился, но и с предвкушением ожидал, когда Грейнджер вернётся опять. Он знал, что вернётся. Несмотря на то, что перед уходом она выглядела слегка смущённой и встревоженной, Малфой осознавал, что она подсела на противоречивую игру так же беспечно, как это сделал он.              Впрочем, его некому было осудить. Все те, кто мог его четвертовать за связь с полу-маглой, давно сами были либо казнены, либо сжиты с этого света естественным путём. А неупокоенные портреты, глядевшие на наследника с нескрываемым презрением, он обязательно занавесит, чтобы мёртвые знали, что их удел гнить в могиле, а не сопровождать его немыми нотациями, будто Драко в них хоть сколько-нибудь нуждался.              Но основная проблема маячила на периферии.              Малфоя продолжало мучить мерзкое чувство собственничества. Такого раньше с ним не случалось. Все долгие годы ему отовсюду твердили, что он лучше, первее, по кровному чище. И ни разу Драко не усомнился в себе, даже когда занудное амплуа Грейнджер — её школьная версия — вечно обходила его в отметках и признаниях профессоров. Малфой знал, что его нишу никто и никогда не займёт. Заебется тянуться к солнцу.              А теперь он не мог избавиться от фонившего голоса министерского ублюдка, выманивающего у Грейнджер очередное свидание.              Не то чтобы Драко просил ведьму хранить ему верность. Херова бессмыслица, учитывая, что Малфой и сам не планировал на долгосрочную перспективу.              Но он не желал представлять, как ведьма отдаётся кому-то с той же чувственностью, с той же возбуждающей манкостью, коей была окружена лишь в те моменты, когда на ней не оставалось почти ничего, кроме разорванной одежды.              Он не станет требовать от неё ничего. Нет.              Увлекшись размышлениями, Малфой не заметил, как ветер стал яростнее разгоняться по спальне, взятой взаймы у пустоты и разгуливающих приведений. В той самой, где Грейнджер разбросала невидимые следы своего присутствия. У неё всегда отлично получалось напомнить о себе.              Малфой всмотрелся в раскрытое окно, подтянувшись на локтях. Кроме развевающихся полупрозрачных штор, он не видел ничего, что могло бы потревожить его взор. Всего лишь завывающая буря, напоминающая плач вдовы.              Он хорошо запомнил, как звучит горе.              После смерти отца Нарцисса ежедневно отдавалась истерикам, заперевшись в своей спальне, и не впускала никого, кто мог бы прервать её страдания.              Она вечно попрекала Драко, что тот недостаточно горевал об утрате Люциуса. Сложно было изнывать по ублюдку, превратившему жизнь собственного ребёнка в бесконечную череду издевательств и поучений, порой стоивших Малфою-младшему здоровья. Узнай его мать о том, что Драко искренне благодарил судебных крыс за дальновидное решение избавить магический мир от преданного слуги Лорда, Нарцисса бы отправилась в след за Люциусом.              Завывание прервал резкий каркающий вопль птицы, опустившейся на жердочку. Ворон, подаренный родителями перед поступлением в Хогвартс, расправил черные крылья, сливающиеся с бескрайним горизонтом. Склонил голову в сторону кровати, на которой неподвижно сидел Драко, и щелкал клювом, словно пытался что-то донести своему хозяину.              Прежнему хозяину, которому ворон служил при жизни. Драко помнил, как похоронил его, попавшего под разъярённую руку Беллатрисы, в конце шестого курса.              Он ощутил, как сквозь футболку приникает к телу холод — не тот, что возвращал намек на присутствие полюбившейся ему игрушки, — а тот, что клацал зубами у солнечного сплетения, волнуя душу. Знакомое ощущение вспыхнуло в черепе нестерпимой болью, руша безмятежный сон надвигающимся очередным кошмаром. Возвращенной традицией в стенах Мэнора.              Сбросив с себя одеяло, полностью пропитавшееся влагой, Драко ринулся к надоедливой птице, чтобы прогнать её. Он двигался хаотично, нерасторопно, задев антикварный торшер и свалив его на пол. Хрустальные абажуры разбились у мужских ног. Несколько осколков впились под кожу, но Малфою было плевать. Во сне он никогда не чувствовал боли. Только первобытный, необъяснимый страх.              — Проваливай, — гаркнул он ворону, на что тот сменил положение головы, изворачиваясь в противоположную сторону, словно в его шее не было ни одного позвонка. — Надоедливая тварь, — мужчина размахивал руками, сталкивая с тонкого металлического прута напряженное тельце. — Бестолковым был при жизни, таким и остался.              На гневность волшебника ворон отреагировал устрашающим, утробным воплем. Раскрыв клюв и продолжив щёлкать голосовыми связками, птица устремила на Малфоя бездонные глаза.              И Драко совсем бы не удивился упрямству существа, если бы оно не поразило его тем, что вместо привычных двух глазниц он заметил ещё одну — третью во лбу.              Треугольный взор смирял мужчину, пока из щели меж острого зёва не полилась кровь — червонная, дымящаяся от контраста температур. Она выбивалась из общего цветового фона, становясь ярчайшим вкраплением и главным символом проклятия, проникшего в многовековое поместье.              Он попытался отпихнуть ворона вновь, но тот, словно пригвождённый к жёрдочке, не сменял позы. Острые, когтистые лапы впивались в металл, а протяжный вой из пасти заставил Малфоя попятиться назад.              Драко не мнил себя фаталистом, но знал много легенд о том, что приход ворона — во снах или видениях — не сулил ничего хорошего.              Скользя по собственной крови, Драко прихрамывал к двери. Он знал, что это ещё не конец. Отчётливо преследовал продолжение вне комнаты, которую обязательно сменит, как только проснётся. Но заискивающе молился, чтобы за этими стенами он увидел что-то — или кого-то, — в ком найдёт спасение.              Наивный придурок.              Отворив дверь, Драко не нашёл выхода. Бессвязный, архаичный лабиринт сновидений встретил его не коридором, а знакомой гостиной.              Той, в которую он бы никогда не ступил по собственной воле. Которую в порыве душевных терзаний он приказал заколотить, чтобы больше не вторгаться в помещение из чёрного известняка, полностью напитанного тёмной магией, выползающей из зловонных уст Пожирателей и их волшебных палочек.              Он осторожно ступил за пределы спальни, постепенно попадая в лапы разбредшейся тягучей энергетики. Скорбного плача он больше не слышал, как и трескучего надоедливого ворона, оставшегося где-то там.              Перед Малфоем предстала безобидная картина, позаимствованная у беззаботного прошлого, когда излюбленная матерью гостиная была окружена средневековым декором.              Готичный антураж поддерживался расставленными вазами с буро-фиолетовыми сухоцветами, а унизанные картинами романской эпохи стены совсем не отторгали. Кружевной тюль струился от потолка к блестящему полу, ни разу не колыхнувшись от сквозняка. Серебряные канделябры были расставлены на каждой поверхности, позволяя пламени держаться ровно, не искривляясь даже от малейшего движения проходящих мимо хозяев.              Пространство ещё не превратилось в склад из мёртвых тел, первым из которых стали обглоданные кости профессора Бербидж. Нагайна сожрала маглорожденную прямо на этом столе, который изготовил австрийский столяр по индивидуальному заказу Нарциссы.              К горлу подступила тошнота, и Драко с трудом сдержал рвотный позыв, зажав рот ладонью. Его охватил жар, скользящий потом по белёсой коже и заливаясь в окольцованные пальцы. Ему тут же захотелось избавиться от всего фамильного, что могло приманить беду.              Но главнее всего было желание сбежать. Быстро, судорожно заметая следы из сгустков кристально-чистой сукровицы. Только бы не оставаться пленником пережитого прошлого, обращавшегося каждую ночь в непостижимые ужасы.              — Драко, дорогой, — послышался зов матери, не отягощенный зловещими нотами, присущим бесконечным снам. — Мы и не рассчитывали на твою компанию, — мотнув головой, Малфой сфокусировался на том самом столе, заметив, что вся стеклянная поверхность была усеяна всевозможными блюдами со свежеприготовленной едой. — Как хорошо, что ты решил почтить нас своим вниманием.              Мужчина вгляделся в лицо Нарциссы, подмечая в ней более молодые черты, не оскверненные горем. Она пестрила радостью при виде сына, демонстрируя ровную, белоснежную улыбку, которой Малфой не удостаивался уже долгие годы. Её волосы были убраны в тугой пучок, но даже в собранном виде они выглядели белоснежно, словно хлопковое поле. Словно разлитое молоко, нетронутое неизбежной сединой.              — Не стой у двери, — отец не изменял присущей ему строгости. — Это неприлично, — судорожная нервозность не выкрашивала интонацию мертвецким веянием, да и сам Люциус не выглядел, как восставший из мёртвых.              Но Драко не мог заставить себя приблизится к людям, которых прежде считал своими родителями. Один из них был давно запечатан в гробу и усеян землёй. А мать уж точно не походила на ту женщину, что он видел сейчас перед собой. Её облик был измождён морщинами. От роскошных нарядов не осталось ничего, кроме скромных траурных одеяний.              Чёрное, чёрное, чёрное.              Везде один и тот же цвет.              — Мистер Малфой, — позвал некто из-за спины.              Драко не шевелился, только замечал на периферии, как с ним равняется девушка.              Она была одета в характерную для прислуги форму, пряча волосы в белый чепчик, а поверх тёмно-серого платья был завязан выглаженный передник в цвет головного убора.              Ещё один признак, что он попался в ловушку сгинувших лет, ведь кроме Тинки в Мэноре не осталось никого. Все были либо убиты и похоронены в безымянной могиле в саду поместья, либо давным-давно переварены в желудке мерзкой змеи.              — Вы прибыли вовремя.              Он узнал в щебетании Зиллу, его гувернантку, когда-то помогавшей Нарциссе с уходом за новорожденным сыном. Она служила у Малфоев с ранних лет, но так и не дожила и до тридцати.              Зилла стала жертвой Пожирателей, дорвавшихся до всевластия с восстанием Волдеморта. Ублюдки вечно ошивались в Мэноре, приластившись к щедрой руке Люциуса. Он опаивал их безграничными запасами из погреба, делая из них податливых прислужников для чёрной работы, о которую отец всегда боялся марать руки.              Однажды гувернантку подловили после отбоя, как раз в разгар веселья. Нотт-старший приказал увести её в свою комнату для гостей, а после изнасиловал и лишил бедную Зиллу всех зубов, чтобы с той было проще развлекаться. Поиздевавшись над её телом до такого состояния, что девушка едва могла перемещаться самостоятельно, он выколол ей глаза, чтобы та не смогла видеть, куда бежит.              Её нашли мёртвой у порога дома, сославшись на правосудную казнь, ведь Зилла была маглорождённой.              Ебаная хрень.              Зилла была полукровкой. И при жизни не обидела бы ни одно живое существо, даже блядского Нотта-старшего, явного женоненавистника и больного психопата.              Её алые губы были чуть размазаны, встречая хозяина скромной улыбкой. Прежде загорелое девичье лицо обратилось синевой с вкраплением пепельного оттенка с переплетением выступающих вен. На подбородке, скулах и лбу гнили раны, словно от сигаретных ожогов. Пахло от неё соответствующе, будто сама смерть приглашала в свою обитель.              И вместо знакомых зелёных глаз Малфой разглядел… зубы. Крошечные сколотые ряды в каждой глазнице глядели на Драко как ни в чём не бывало, словно не его семейство изуродовало девичий лик и не бросило труп гувернантки к остальным жертвам, придавливая бренное тело лопатой.              — Пожалуйста, располагайтесь, — она резко повернулась в сторону родителей, подбивая Драко сделать то же самое. — Обед как раз подали к столу.              Одновременно с тем, неведомый порыв подтолкнул Малфоя обратить внимание на вполне безобидную обстановку, головы Нарциссы и Люциуса сорвались с плеч, будто невидимая сила срубила их наточенным мечом.              Облицованные фальшивыми улыбками физиономии свалились прямиком в раскрытые позолоченные блюда, став главным угощением бесконечной ночи. Багровая жидкость брызнула фонтаном из распотрошенных шей, наполнив расставленные фужеры выдержанным нектаром.              Малфоя парализовало от увиденного.              Не только духом, но и телом он словно бы возвращался в то время, когда подобное состояние — вечного ступора — стало хроническим, как неубиваемая болезнь. Он беспомощно всматривался в лица родителей, чьи эмоции кривились, словно под призмой разбитого зеркала. Улыбки углубились в своей неестественности, всё больше походя на зловещую пустоту.              Прямо как у фарфоровых кукол, которых коллекционировала Пэнси. Выродки вечно пугали Драко в детстве, а он так смущался признаться в этом подруге.              Зилла продолжала наседать, приговаривая, чтобы он садился за своё привычное место и не заставлял остальных дожидаться, пока еда остынет. Оживший труп девушки хрипел, выпуская изо рта комки мертвецкого разложения и влажной земли. Зловонная смесь скатывалась по бледному подбородку, пачкая воротник формы.              — Неужели молодой хозяин совсем не проголодался? — она потянула к нему искривлённую руку, и Драко был уверен, что в перебое с её тонким голосом слышал, как скрипят костяшки пальцев.              — Не прикасайся ко мне! — гаркнул мужчина, отпихнув от себя сморщенную конечность, покрытую струпьями.              Малфой ринулся обратно, больше не чувствуя ничего, кроме возвращённого желания убраться как можно дальше.              Не в другую комнату или уголок коридора, а насовсем. В ту реальность, где призраки не говорили с ним. Не так явно. Где он, скорее всего, проснётся в холодном поту и, вероятно, сойдёт с ума, но точно не усомнится в том, что ничто из происходящего по ту сторону — не правда.              Он ударился затылком о дверь, вслепую нащупал ручку, опустил её и дёрнул на себя, не спуская глаз с точёной спины Зиллы. Она была безобидной: как при жизни, так и после смерти. Не гналась за неупокоенным хозяином, а лишь отстранённо бормотала что-то себе под нос, чего Малфой разобрать не мог, да и не желал вовсе.              Ввалившись в дверной проём, Драко ощутил, как упал в пустоту. Мгла пожирала его, переваривала, не спеша выплёвывать в безопасную явь. Терзала его, заставляя переживать одну и ту же картину по бесконечному кругу, словно водя по зацикленной спирали. Снова и снова.              Пока не исторгла в ту же постель, укрывая всё тем же шёлковым одеялом. За окном неизменно ворошил деревья ветер. А небо, покрытое тучами, спускало ливневые стены, затапливая территорию поместья.              Но деревянные створки были наглухо заперты.              Сморгнув остатки сна и растерев глаза, Малфой скинул с себя невесомую ткань, чтобы удостовериться, что пережитая жуть была своеобразным ночным миражом. Простынь оказалась чистой, свежевыстиранной руками домовика.              Ни одной посторонней капли, никаких багровых следов, выпущенных из разорванной осколком кожи. Даже его ладонь — ту, что он повредил накануне, — была перевязана крепкими бинтовыми узлами.              Он мог спокойно выдохнуть, спуская все предубеждения на стресс из-за заточения. Мог опуститься на взбитые подушки, расслабиться и, возможно, даже закурить сигарету из стремительно пустевших запасов.              Но одно неаккуратное движение влево перечеркнуло все планы волшебника. Вместо переплёта мягчайших нитей, Драко нащупал чёрные, колючие перья, собранные в аккуратную кучу.                     

***

      

      Подошва скользнула по ступеньке, затем ещё по одной, второй, третьей и так по порядку, с которого Гермиона быстро сбивалась. Счёт в голове не задерживался, мозг был настолько перегружен, что отталкивал от себя всё постороннее.              Она придерживала сумку наготове, роясь в ней магловским способом. Боялась использовать магию в подъезде многоквартирного дома, вечно предвкушая, что встретит очередного соседа, и тот вряд ли оценит её способности к невербальному волшебству. Уж лучше потратить весь путь до квартиры на поиски ключей, чем прослыть среди посторонних людей сумасшедшей.              Слоистое клеймо и так затесалось у неё на лбу среди начальников, коллег и друзей из далёкого прошлого.              Ненормальная. Недалёкая. Странная.              Вот одна из причин, по которой Гермиона добровольно скрывала собственную шкуру в спальном районе магловского Лондона. Потому что для этого контингента — разномастного, многочисленного — она была просто одной из прохожих. Немногословная, хмурая соседка. Но точно не психопатка с необъяснимой манией найти уцелевшую стаю головорезов. Или группу сектантов, поклоняющихся невесть кому. А, возможно, и тех, и тех.              Гермиона поднялась на последний этаж, привыкая к сумраку, распущенному из-за слабо горевшей лампочки. Дотронувшись до заветной связки, она брякнула в тишине железом, все ещё не поднимая глаз на самую крайнюю дверь.              Глядела себе под ноги, ощущая тяжесть на непроизвольно прикрывавшихся веках. За весь день она практически не оставалась наедине с собой, поглощенная сменяемыми друг за другом событиями. Встреча с Макгонагалл, принёсшая ей немногой информации. Жалкий нацарапанный на листе адрес Томасин, подозрительно совпадавший с окрестностями тех координат, что ей когда-то дал Малфой.              И показания Венди, переписанные в блокнот. Кладезь всех имевшихся фактов или косвенных намёков бережно покоился на дне сумки, доподлинно сохраняя каждую частичку бесконечной слежки. Им Гермиона дорожила больше всего.              Пусть Майерс не рассказала почти ничего обличающего, но её исповеди о последних прожитых месяцах подруг хватало, чтобы не отчаяться и копать дальше. До тех пор, пока ведьма не нароет личность того, кто вновь переиначивал жизни не только волшебников, но и маглов.              Гермионе нуждалась в нескольких часах, а лучше днях, проведенных наедине с собой, чтобы перечитать всё заново и попробовать растолковать трезво и объективно. Не опираясь на чей-то эмоциональный дисбаланс.              Но стоило Грейнджер подойти к квартире, как взгляд тут же зацепился за конверт, вставленный в почтовый отсек. Бежевый, теснённый, украшенный золотым ленточным орнаментом — такой явно не отправит кто попало. Подобных посланий Гермиона не получала, наверное… никогда.              Подцепив конверт, ведьма сразу же принялась искать строчку отправителя, но кроме адреса самой Грейнджер, она не нашла ничего. Сгорая от нетерпения, она сковырнула острым наконечником ключа липкую ленту и раскрыла письмо. Достала плотный небольшой лист, вчитавшись в скромное послание.              Любопытство померкло, оставив внутри обречённое чувство. Тягостное. Это письмо не принесло никакой радости, никакого предвкушения. Только покрывавшую губы горечь, которую мгновенно хотелось слизать, как надоедливую плёнку.                     

Добро пожаловать в Долину Грёз.