Глава 13

      Одновременно с тем, как затягивался корсет, сдавливая рёбра, Гермиона чувствовала приближение неизбежного. С каждой переплетающейся лентой дышать становилось невыносимо. Ведьма чувствовала на себе давление стен. Как карточный домик, они сужались над её головой, припугивая, чтобы она не искала успокоения там, где однажды откололся первый — далеко не последний — кусок от её психики.              Зловещий Мэнор насмехался над ней, как насмехается всякий, кто наблюдает за проигрышем давнего соперника. Их бой с Грейнджер — негласный, таящийся в деталях. Вроде намеренного избегания определённых комнат или нежелания оставаться даже на безопасных территориях дольше, чем позволяло влечение к хозяину поместья.              Но ей пришлось сдаться, больше не чувствуя безопасности нигде, кроме величественно сооруженного фасада. Даже укромная квартирка в захолустье магловского Лондона — и та заразилась скверной.              — Мисс Гермионе не туго? — притихший голосок, так точно считавший настроение ведьмы, послышался сзади. — Тинки перестанет, если мисс чувствует себя некомфортно.              Домовик взобралась на высокий стул, чтобы достать до роста девушки, деформированного Оборотным. Гермиона стояла полусогнутой у трельяжа, упираясь ладонями в лакированные рамы, избегая прикосновений к натёртому до скрипа стеклу. Вот что значит быть поверженной окончательно. Даже мнимое злорадство над чистокровной фанатичной приверженностью к чистоте в любом из её проявлений, и то добило Грейнджер. Заставило подчиниться беспрекословно, контролируя себя настолько, чтобы не оставить отпечатков.              — Всё в порядке, продолжай, — её состояние совсем не совпадало с тем, в чём Гермиона попыталась убедить эльфийку.              Верхняя часть платья напоминала Железную деву, только вместо залезающих под кожу игл она осязала, как к телу прилегает дорогой материал.              Несвойственный по происхождению. Подарок Малфоя, подтекст которого она до сих пор не разгадала, теснился к коже, наслаиваясь, — не драгоценным одеянием, — а суррогатом близнеца, вторя изгибам и зауженной талии.              В Мэноре это могло податься святотатством, если бы древний род не молился о здравии и процветании самому Дьяволу.              Гермиона зарекалась, что не наденет дарованное в наследство платье, пушащееся у ног сатиновой юбкой, оттенок которой ассоциировался с его глазами. Но принципиальность пришлось променять на сотню искусных стежков, чтобы хоть как-то соответствовать выбранному убежищу. Подкормить эфемерную нежить, наполнявшую Мэнор, чтобы та приняла её, как свою. Будто это вообще хоть как-то возможно.              Она узнала от Тинки, что презент от имени хозяина выбирался именно ею, но Гермиона почему-то была уверена, если бы Драко сам приложил к избиранию руку, наряд ничем бы не отличился. Малфой всегда голословно заявлял о своих предпочтениях, заставляя окружающих вызубрить, что ему нравилось.              Изогнув спину, Грейнджер склонилась ниже, глотая крупицы воздуха, пропахшего полиролем. Облегчала сборы, над которыми так корпела домовик, как могла. Эльфийка не знала, куда наряжала ведьму. Тинки, как и полагается существу, выдрессированному годами диктатуры, не задавала лишних вопросов. И даже изменённый внешний вид Гермионы не распалил любопытство домовика, оставляя между ними безопасные сантиметры многозначительной тишины.              Впервые покладистость эльфа не смущала. Грейнджер было проще оставаться немногословной, перекатывая кислую слюну на языке. При всём желании — мелочным, едва умещающимся в попытки выговорить хоть слово, — Гермиона не могла распространяться о приглашении Лэндона. Никто, кроме Малфоя, не знал о том, куда на этот раз заносило Грейнджер.              Почти что в кроличью нору. Но едва ли Долина Грёз, о которой она слышала не единожды за последние дни, встретит путников сказочными страницами. Внутренности холодило от одной только мысли, что обнаружит Грейнджер, как только хлопок аппарации унесёт их с Драко подальше от привычных мест.              Но волнение прерывалось предвкушением. Извращённым, почти что одержимым. Дефектным, как и вся сущность Гермионы, с которой она давно смирилась.              Ей было по-настоящему интересно прорвать безобидную ширму, которой прикрывался Лэндон, пряча за завесой что-то посущественнее, чем безобидные — на первый взгляд — литургии. Услышать из его уст что-то, кроме общих светских фраз или заученных абзацев Евангелие. Что-то, о чём толковала Венди.              О диковинных представлениях. Играх не на жизнь, а на смерть, предлагая пойманных жертв костлявой в дар. О фанатичном плане совратить укоренившиеся устои и впихнуть в головы наивных последователей переиначенную идеологию.              Но все перечисленное волновало Гермиону куда меньше, чем шанс встретиться со Зверем. Лицезреть его воочию, наконец убедиться, в чём его феномен, который передавали из уст в уста, как приторную конфету.              — Тинки больше не может шнуровать корсет, — Грейнджер не двигалась, никак не реагируя на замечание эльфийки. — Иначе мисс Гермиона задохнется.              — Я в полном порядке, — уверила домовика ведьма, подавляя хрип. — Ещё немного, — не просила, умоляла Грейнджер, чтобы впивающая под лопатки боль купировала необъяснимо возникшую панику. — Пожалуйста.              Не в силах перечить, Тинки дёрнула ленты на себя, сдавливая грудную клетку девушки крепче. Гермиона не противилась, совсем нет. Подстраивалась под каждое резкое движение, удивляясь, как в таком крошечном существе умещалось столько силы. Долгий опыт, наверное. Им всё и объяснялось.              Грейнджер сглотнула кислоту, налипшую на десны, проталкивая налёт от зелья обратно в глотку, чтобы не лишиться ни одной капли маскирующего варева. Продолжала избегать собственного отражения, доподлинно рисуя в голове образ, в котором предстанет перед Брокльхерстом. Единственный намёк, раскрывающий всю суть её обновленного лика, свисал чёрными прямыми локонами, от которых было не по себе.              Лэндон не пугал её. Даже после допроса Венди, символично совпавшего с отправленным приглашением, Гермиона не отстранялась от единственной намеченной цели.              Но страшили домыслы, из-за которых Грейнджер стояла сейчас посреди комнаты для гостей и просила сделать её пребывание в Мэноре ещё невыносимее.              Гермиона не знала, чем обернётся их с Малфоем визит. Сможет ли она не отступить, проникнуть внутри мрачной клоаки, вытащить оттуда столько доказательств, чтобы тех хватило на пожизненное заточение в Азкабане или в магловской тюрьме — зависело от того, найдёт ли она в обители Брокльхерста отчётливую связь с Пожирателями.              И она боялась не найти. Ошибиться. Просчитаться, несмотря на заверения Майерс, что именно этот ублюдок, облачённый в наглаженный камзол, выкрал и убил её подруг.              И, может, именно поэтому Гермиона подсознательно нуждалась в том, чтобы чёртово одеяние сомкнулось на теле пыточным орудием. Чтобы скрученные внутренности и перекрытый поток венозной крови забрали с собой весь румянец с лица, даруя вместо живительной краски покалывание на кончиках пальцев и знакомое ощущение, будто ведьма вот-вот упадёт в обморок и скончается от анемии.              Потому что ощущение неминуемой смерти меркло по сравнению с перманентным сомнением, бивший по хребту внушаемой уверенности.              Той самой, что передавалась через призму винтажного трельяжа. В том самом стекле, которое чудом не замаралось, несмотря на попытки Гермионы хоть как-то удержать равновесие. Нарастающая темнота в глазах озарилась соблазном взглянуть в зеркало спустя долгое время обороны.              И увидеть, как наблюдающие за ней серые глаза — ровно в тон опускающемуся низу платья, — внушали, чтобы Грейнджер боролась.              До победного.                            

***

                    Содержимое желудка вылилось на землю, забрызгав слипшиеся от грязи листья. Пожухлая трава придавливалась подошвой ботинок, пока Гермиона плевалась горечью, демонстративно придерживая пальто дрожащими пальцами. Кулак впивался в дерево, а костяшки царапались о прохладную кору.              Холод, как всегда, спасал. Как и боль в груди и на отмеченных запястьях. Она прошивала женское тело, оставляя редкие островки нетронутыми. Но Гермиона всегда знала, что такая блажь выветривается быстро. Вроде нечастых вздохов, дозированно толкавших кислород в легкие. Хватало минуты, чтобы не чувствовать недостаток, а затем всё по новой.              Тинки была права.              Корсет и вправду перетягивал все внутренности. Но разве не в этом идея?              — Грейнджер.              Он вечно выговаривал её фамилию с претензией, будто ведьма была виновна во всех его жизненных несчастиях. Словно не тот же самый язык, что вырисовывал на нёбе слоги, соединявшиеся в зов, вылизывал с неё стоны. Требовал отдаться, предаться, забыться.              — Я в норме, — остраненно произнесла Гермиона, отстраняясь от дерева.              Стерла указательным пальцем стекающую слюну, попутно проверяя, не попали ли капли на распущенные волосы.              Малфой стоял позади, сохраняя дистанцию ровно в четыре шага. Гермиона знала, что на бо́льшее их не хватало, несмотря на шаткие попытки делать вид, что всё как прежде. Но они быстро сдавались, пусть и не явно. Хранили недвусмысленные намёки в долгих взглядах. Перебрасывались безопасными фразами, обсуждая исключительно дела, но было видно, как ломало обоих. Одинаково.              И четыре шага — допустимая норма, которую им позволяло невидимое волшебство. Малфой, как и Грейнджер, были вымочены не только в сильнодействующем магическом отпечатке, но и в собственных чувствах, которые они по неосторожности выпустили наружу. Распрятали по всему миру, кажется. Иначе как объяснить, что даже в захолустье английского графства их влекло друг к другу до проступавшей ряби меж лопаток.              Потому что именно туда-то Драко и целился.              Всегда куда-то к сердцу.              — Не похоже, чтобы ты была в порядке, — мужчина не подступал, выжидая, когда Грейнджер сама выйдет под фонарь. Явит на свет своё изможденное лицо. — Вторая аппарация за последнюю неделю и снова промах, — с его стороны было низко бросаться очевидными вещами, крутя и расплющивая эго ведьмы.              Драко прекрасно понимал, чего стоило ей не уподобляться старым привычкам доказывать, что она лучшая во всём. И сейчас ей как никогда хотелось вернуть себя прежнюю, готовую разжечь спор. Но рот сушило из-за недостатка влаги, а горло сдавливал морозный воздух, бредший у обочины трассы, в которую их отправило приглашение Брокльхерста.              — Хватит, — устало пробормотала Грейнджер, отпуская ворот пальто, чувствуя немыслимую тяжесть от шерстяной вязки. — У меня всё под контролем, — повторила ведьма, заставляя себя убедиться в собственных словах. И дышать, главное дышать. — Просто этот корсет, он…              — Идёт тебе, — продолжил за неё Драко, сдаваясь собственному соблазну.              Он пресёк отмеренные шаги за несколько секунд, дорвавшись до женского рукава. Слегка притянул к себе Гермиону, чтобы та перестала скрываться под искривлёнными, когтистыми ветвями.              Развернув ведьму, чтобы она наконец взглянула на него, Малфой развел пальто, пустив собственные руки к теплу женского тела. Безо всякого разрешения опустил ладони на талию, где с кожаным материалом граничил сатин. Гермиона почти не чувствовала его хватки, целиком замурованная посторонними ощущениями. Только мечтала, чтобы мужские пальцы пробрались глубже и вырвали пару лент из флоссинга.              — Не надо, — неловкость сжирала всю бледноту припудренного лица. Очередные плоды долгой кропотливой работы Тинки оказались зазря. — Не пытайся меня отвлечь.              — И в мыслях не было, — заверил её Драко, очерчивая большим пальцем шероховатость ткани. Её любимой, к слову. Кожа всегда воспринималась Гермионой своеобразной защитой. Латами, которые трудно прорвать. — Кроме желания увидеть, как ты смущаешься, — но Малфой старался, сбивая пульс до низких частот. — Кто же виноват, что у меня встаёт от одного только вида твоего румянца.              Её веки расширились одновременно с тем, как Драко подцепил края плотной ткани, и его пальцы прильнули к оголённой коже. Гермиона рвано выдохнула, чувствуя спасительную крупицу прохлады, растекавшейся по подтянутому животу. Грейнджер слышала, как разум проносит проклятия фоном, заставляя ведьму очнуться, думать рационально, а не поддаваться скрипевшей на кончиках пальцев похоти.              — Малфой, — обратилась она к мужчине, опуская свою ладонь поверх его.              Но он не поддавался её физическим уговорам, делая вид, будто не понимает, что она пытается до него донести.              Гермиона и сама слабо соображала, осязая, как к перламутровому блеску на губах липнет желание, чтобы непривычный налёт стер его рот.              — Да, Грейнджер? — от неё не ускользнуло, как Драко, ведомый привычками, попытался склониться к ней, но их измененные параметры не реагировали на заученные жесты.              — Сейчас не время.              — Я знаю.              Малфой перестал притворяться, впустив в радужку незнакомца проблеск. Он освободился из-под касаний Гермионы, пригладил примятую им же ткань, и вытащил ладонь на растерзание ночи, подводящей октябрь к финалу. Драко спрятал перебинтованную руку в карман брюк, бросая оценивающий взгляд на девушку. И выглядел таким гордым, будто приложил ту самую конечность к чему-то невероятному.               — Просто хотел напомнить тебе, как ты выглядишь, когда действительно в порядке.              Она лишь фыркнула, поспешив обойти Драко прежде, чем он продолжит напоминать ей о том, что их связь стала иной.              Остановившись у обочины, откуда их должен был забрать автомобиль в назначенное время, Гермиона прикрыла глаза. Ей хотелось быть не здесь. Не тянуться к наручным часам, снятым и брошенным в карман пальто, потому что аксессуар был именным и мог выдать свою владелицу. Не прислушиваться к шуму вдалеке, обманчиво воссоздавая в голове рёв двигателя.              Не ощущать, будто земля уходит из-под ног после очередной аппарации. Не осязать, как липкий пот смешивается со стыдом из-за того, что не получалось совладать с банальными навыками.              Гермиона не понимала, что с ней происходит. Кто высасывал всю выдержку. Силу. Ментальную выносливость. Неведомая сила кормилась её хтонью, заставляя сомневаться во всём, к чему бы она не подступилась. Что делало её никчёмной. Трусливой. Слабачкой.              Позор.              Она еле сдерживалась, чтобы не коснуться лица и не расцарапать его, чтобы хоть на немного приблизиться внешне к тому, что она переживала. Стать для остальных поистине мерзкой, не стоящей ни кната.              Позор.              Она закусила внутреннюю сторону щеки, судорожно скользя ногтем по первому попавшему пальцу. Пустить бы кровь. Замарать бы всю себя, чтобы не было так тошно.              Позор.              Малфой напомнил ей о реальности, которую сам же и показал. Гермионе хотелось быть в порядке. Неважно как. С ним или… Грейнджер осеклась о собственную мысль, врезавшуюся в мозг острым наконечником. С ним ей было приятнее всего воображать, будто всё нормально. Лучше, чем просто нормально.              Потому что без Драко всё оставалось таким же блеклым, незначительным, абсолютно безразличным ей. Он каким-то неведомым ей образом убеждал, что она заслуживает чувствовать что-то, кроме всепоглощающего невроза. Неважно, как он вытягивал из неё эмоции — ссорами, сексом, скромными комплиментами. Аккуратными касаниями или грубыми попытками срезать с неё скальп — Гермиона готова была отдаться своеобразной терапии целиком.              Издалёка протянулся свет фар, намекнув путникам, что совсем скоро их ожидает настоящее приключение. Почти как заверяла Венди, за исключением, что Грейнджер и Малфой не удостоились личного сопровождения Брокльхерста.              Оставленные Лэндоном координаты — кусок бесхозной земли, на которой стояла Гермиона — совпадали с их местом нахождения, но не имели ничего общего с уже имеющимися локациями, собранными в огромный архив. Грейнджер надеялась, что запомнит всё, что увидит в обители Брокльхерста, потому что её личные вещи — сумка, блокнот и волшебная палочка — остались в Мэноре.              Гермиона научилась доверять Малфою. Почти. О допросе Венди она так и не рассказала, сославшись, что Майерс всё-таки просила её о том, чтобы об их разговоре знало как можно меньше людей. Точнее, никто.              А вот о всей собранной информации, связанной с биологической матерью Аннабель, рассказать пришлось. Гермиона обменяла историю о Томасин взамен на милость впустить её и одолжить ей домовика. Как предлог, чтобы не чувствовать себя жалко из-за навязчивого и иррационального страха оставаться одной в квартире.              Бесполезная попытка откреститься от всепоглощающего ужаса, ведь он отыскал её даже здесь. Там, где не было места ни для одной живой души.              Скрип подъезжающих колёс и запах из выхлопной трубы Гермиона зачерпнула чуть открытым ртом. Чёрный автомобиль остановился, рассчитав манёвр так, чтобы девушка видела своё отражение в пассажирской двери. Чтоб знала наверняка, куда садиться.              Не успев обернуться, чтобы найти глазами Малфоя, она почувствовала, как его рука толкает её в расправленные лопатки. И снова — бинго — в цель. Негласно передавал запас решительности, которой ей так не хватало.              Рисовал пальцами, пока Гермиона открывала дверцу, одно-единственное слово.              Борись.                            

***

      

                    Гермиона поспешила открыть дверцу душного автомобиля, стоило ей услышать, как водитель заглушил мотор. Неизвестный скрывался за перегородкой, оставаясь инкогнито всю продолжительную поездку. Грейнджер не дожидалась никаких инструкций, быстро сообразив, что перевозчик выполнял единственное поручение — доставить молодых людей и передать в другие, такие же доверенные руки.              Выглянув из автомобиля, Грейнджер высунула ногу. И стоило тонкой подошве неудобных туфель коснуться щебня, рассыпанного у подъездной дороги, как вдруг она увидела перед собой руку, облачённую в белую перчатку. Очередной незнакомец невысокого роста. Возможно, чуть моложе самой Гермионы, преграждал ведьме выход, улыбаясь едко и широко. Так неестественно, что у мужчины, вероятно, сводило скулы.              Его тёмные волосы, зачёсанные назад гелем, блестели на скудно освещенной улице, а непропорционально широкие глаза, напоминавшие совиные, внимательно осматривали девушку.              — Добро пожаловать, мисс, — его длинные ровные пальцы дважды дернулись, намекая Гермионе шевелиться скорее, и не томить парня ожиданием. — Прошу, смелее.              Последнее произнесённое им слово за последние сутки стало своеобразным триггером. Словно каждый встречный только и ждал, чтобы бросить наставление в лицо. Будто было недостаточно борьбы с самой собой, изо всех сил топтавшей гнусную слабину.              Грейнджер переставила и вторую ногу, дотронувшись до протянутой ладони. Тёплой, почти не внушающей чувства опасности. Наверное, и не стоило ждать чего-то пугающего от прислуги, ведь они всего лишь исполняли чужие прихоти. Безобидные, на первый взгляд. Ведь всё самое жуткое, а от того и интересное, хозяин оставлял для себя. И делиться наслаждением от лицезрения загнанных в ловушку не собирался.              — Дорога не сильно утомила вас? — спросил парень, аккуратно отводя Гермиону от машины, чтобы встретить Малфоя.              Но тот, нисколько не нуждавшийся в приветствиях, самостоятельно покинул автомобиль, хлопнув дверью. Он одёрнул пальто, показушно смахнул несколько пылинок с рукавов, будучи искренне убеждённым, что такие приёмы срабатывали. Но зная, как почитали Малфоя и как он умел вливаться в общество безо всяких трудностей, такие банальные жесты и вправду чего-то стоили.              — Не волнуйтесь, — произнёс Драко, намеренно вставая неприлично близко к Гермионе. Неприлично для тех, кто поддерживал фиктивную историю, в которой они фигурировали, как близкие родственники. — Мы с сестрёнкой нашли, чем занять себя.              Драко своевольно обнял Грейнджер за плечо, дёрнув её на себя, чтобы женская рука наконец высвободилась из некрепкой хватки парня напротив. Но для вызволения ведьмы не потребовалось бы даже и половины той силы, которую Малфой применил. Лакей Брокльхерста держал гостью исключительно в рамках этикета, даже не думая позволять себе чего-то лишнего.              — Он просто шутит, — зачем-то оправдалась Гермиона, косо взглянув на ухмыляющегося Драко, и от этого вида девушку одолели двойственные эмоции.              Ей хотелось хорошенько приложится ладонью к свежевыбритой щеке, стереть ухмылку и торжественное собственничество. Но кроме этого… хотелось запечатлеть этот образ у сердца, и перематывать, перематывать, перематывать, пока не станет тошно.              Парень продолжал сохранять нелепую улыбку, не позволяя, чтобы на лице прорубилась хотя бы одна морщинка. Напоминал пластикового солдатика, знавшего только определенный набор команд. И не перечить таким, как Драко, было одной из них. Зрелище нисколько не воодушевляло Гермиону. Оно в очередной раз напоминало ведьме, на чью территорию она ступила.              — Пожалуйста, следуйте за мной, — лакей обернулся вокруг себя, спешно последовав к воротам.              Рядом с возвышающейся кованой оградой стояло ещё несколько человек, которые даже не взглянули в сторону новоприбывших гостей. Они напоминали безликих статуй, с атрофированным чувством принадлежности к чему-либо. Лишённые личностей, они оставались для последователей Брокльхерста — привилегированного слоя многообразной общины — безымянной массовкой.              — Ты переигрываешь, — зло уколола Малфоя Гермиона, шепча так, чтобы никто не услышал. К счастью, её голос заглушился скрипом отворяющихся ворот.              — Я сама сдержанность, — испытывал её терпение Драко, чья рука медленно соскользнула по плечу. Затем ещё ниже, к локтевому сгибу, прячась под ним, чтобы достать до ребер. — Поверь, прислуге нет никакого дела до того, о чём болтают гости.              Могло показаться, что Малфой всего-навсего безобидно объяснял, как работает принцип иерархии в светском обществе. Просто раскидывался фактами, чтобы успокоить Гермиону. Но ведьма чувствовала, как вонзается укол в солнечное сплетение, наказывая её за попытку поверить, будто Драко не помнил и не следовал заученным с детства правилам. Конечно, он помнил. Он не мог не бросить в неё очередное доказательство, насколько разными они были по своей сути.              — Это не означает, что ты можешь говорить всё, что взбредёт в голову, — не унималась Грейнджер, заходя во внутренний двор поместья. Волшебники шли следом за молодым прислугой, вдоль облагороженной тропинки, окруженной искусственным, зелёным газоном. Настоящая роскошь для поздней осени. — Мы не должны привлекать внимания, — ещё тише добавила Гермиона, заведомо сбавляя темп, чтобы расширить расстояние между провожающим. — А если ты не можешь сдерживаться, тогда мне придётся пересмотреть условия твоего пребывания в Мэноре, — она отпихнула от себя мужскую руку, и, будто бы случайно, вонзила каблук в ботинок Малфоя, прежде чем последовать дальше.              Она не прошла и метра, как снова ощутила давление на предплечье.              — И чем же ты решила меня шантажировать? — прохрипел Драко, намеренно шаркая по выстланному гравию, чтобы никто не услышал. Странная попытка сыграть в предусмотрительность. Гермиона не верила, что Малфоя хоть сколько-нибудь волновала их приватность. — Лишишь меня возможности прикасаться к тебе? — он грубее вонзил пальцы, словно пытаясь прорвать толстую вязь. — Может, запретишь целовать тебя? — мужчина скользнул к запястью, обхватив ровно в том месте, где заживали синяки. Пусть они и были скрыты чарами на этот вечер, но разорванные капилляры под кожей никуда не сгинули. — Или?..              — Замолчи, — угрожающе потребовала Гермиона.              — Тогда перестань быть сварливой сукой, — Малфой отпустил ведьму, но ни на миллиметр не отодвинулся от неё. — И не смей помыкать мной, — его шёпот опустился до опасной отметки. — Ты ведь знаешь, Грейнджер, в эту игру могут играть двое.              Она знала.              Наверное, именно поэтому так отчаянно тянулась к дарованной ей власти, пока не стало окончательно поздно. Чтобы напоследок вкусить на полную, как ощущается, когда Малфой подчиняется почти беспрекословно. Потому что чем дальше, тем больше Гермиона ощущала себя пленницей его условия, промолвленного страстью.              Нет, Грейнджер, ты пересекла границу своей власти, и теперь начинается моя.              Гермиона цеплялась к мелочам, чтобы убедиться, что ещё не всё потеряно. Что у неё есть шанс не потеряться, не раствориться в жутко-ублажающем тембре окончательно.              Добравшись до дома, Грейнджер огляделась вокруг себя. У неё в запасе было несколько секунд, пока лакей отворял перед ними вход в святая-святых.              Поместье Брокльхерста не отличалось ничем примечательным, копируя привычную для Англии архитектуру. Ампирное здание возвышалось над девушкой, а входная дверь охранялась четырьмя монументальными колоннами, державшими фронтон. Территория освещалась куда лучше, чем подъездная дорога у ворот. Расставленные в точности геометрично фонари бросали щедрые лучи на здания, позволяя разглядеть бледно-персиковый оттенок фасада.              Парень, одетый во фрак, молча впустил гостей, но сам не решился пересечь входную границу. Он вежливо поклонился им, затворив за спинами волшебников дверь.              Не успев привыкнуть к внутренней обстановке, к молодым людям поспешил очередной слуга Брокльхерста. На этот раз их встретил мужчина намного старше и упитаннее, чем тот, кто контролировал каждый шаг гостей за пределами дома. И самое главное, что не могло не уползти от внимания Грейнджер, новоявленный незнакомец скрывал своё лицо под маской. Такой же белой, как и его перчатки. И такой же противоположной по цвету, как и его чёрный костюм.              — Добро пожаловать, — вежливо обратился к ним незнакомец. У каждого встречного, прислуживающего Брокльхерсту, кажется, был пунктик преграждение пути. При всём желании Гермиона вряд ли могла бы обойти его и остаться незамеченной. — Я могу попросить вашу верхнюю одежду?              Не произнеся ни слова, только переглянувшись между собой, Гермиона и Драко одновременно расстегнули пальто и передали их дворецкому. Тот звонко щелкнул пальцами, подзывая молодую девушку, чья личность была также скрыта маской — ярко-красной, с узкими прорезями на глазах, — забрать вещи гостей и вручить им замену на сегодняшний вечер.              Грейнджер неловко расправила обнажённые плечи, изумленно подмечая, что в руках у мужчины покоилась пара чехлов для одежды. И маски — чёртовы анатомические имитации — глядели прямо на ведьму, словно напитываясь её растерянностью. Копируя доподлинно каждый залом у бровей, сжатые губы и выпирающие скулы.              — На встрече с остальными гостями вам необходимо соблюсти анонимность, — помощница снова вернулась к дворецкому, забрала подписанные чехлы и передала их гостям. На каждой вешалке висела именная бирка. — Пожалуйста, наденьте мантии.              Он терпеливо ожидал, пока гости облачатся в выданную одежду. Гермиона накрыла оголённые плечи атласной тканью, точно подстроившейся под параметры, словно была сшита на заказ. И это совсем не удивляло.              — И скройте лица.              Мужчина протянул украшения на этот вечер — каждое в нужные руки, — будто в их различиях был сокрыт определенный шифр, о котором простые смертные, вроде Грейнджер, ничего не смыслили. Вроде той разницы, что скрывалась в облачениях дворецкого и безликой девушки, державшейся в стороне с опущенной головой.              Малфой недоверчиво вертел в руках кусок папье-маше, явно брезгуя прислонять материал, выкрашенный в светло-лиловый оттенок.              — А можно обойтись без этого идиотского фарса? — скептично спросил Драко, нисколько не воодушевленный перспективой скрываться за фасадом, украшенным в венецианском стиле. Вычурные золотистые линии тянулись от виска ко лбу в форме треугольника, закручиваясь спиралью у бровей.              — Таковы правила господина, сэр.              Лэндон был одержим маскарадом.              Малфой не знал о пристрастии Лэндона. О том, как Брокльхерст любил наряжать девушек и гонять их, как отпускают лошадей в бескрайнее поле, пока гончие со свистом рвались за добычей и выли от жажды вонзить зубы в невинную плоть.              Но Грейнджер, знавшая таинственный пласт истории, быстро поняла, чего ожидать от приглашения Лэндона. Какие мотивы тот преследовал не ясно, но едва ли от фанатичного психопата можно ожидать что-то хорошее. Гермиона совсем не боялась своеобразной игры в салки или охоты — или как ещё он это называл, — ведь если на этот вечер ей уготована роль жертвы, то она самолично явится к охотнику. Встретиться со Зверем лицом к лицу — большей чести не сыскать.              Гермиона не спускала глаз со своей маски. По форме она напоминала сердце, выкрашенное в светло-серый оттенок, а у левого глаза тянулась книзу чёрная капля, напоминавшая слезу. Она натянула ленты на затылке, зафиксировала строго по лицевому лекалу и туго перевязала атлас. Чтобы сковывало точь-в-точь, как корсет, до сих пор не позволявший вдыхать полной грудью.              — Прежде чем вы войдёте в зал, я должен предупредить, что от приглашения нельзя отказаться. Вы либо входите в эту дверь, либо ожидаете окончания вечера, — методичным голосом объяснял дворецкий, отходя чуть в сторону, чтобы гости почувствовали себя чуть увереннее и свободнее. Действовал вразрез предупреждению. — Единственное исключение — непредвиденные обстоятельства.              — Например? — спросила Гермиона, осязая, как собственное дыхание осадком расползается под маской.              — О, поверьте, вы сразу поймёте, что я имел в виду, — заговорщически произнёс дворецкий, и почему-то Грейнджер навязчиво ощутила, как под его ненастоящей личиной проступила издевательская гримаса.              Гермиона успела пожалеть, что не взяла с собой оружие. Даже канзаши, подаренный Невиллом, ведьма неосмотрительно оставила дома. А ведь о их местонахождении не знал никто, потому что в желании оставаться скрытной и не подпускать к Лэндону коллег и начальство, Грейнджер забыла, что Брокльхерст может не просто казаться, а являться убийцей.              И если он нацелился их убить, приволочив в своё логово, и тем самым решил принести в жертву очередным сектантским открытиям, то голыми руками едва ли получится его одолеть.              Дворецкий вновь щелкнул пальцами, и по ту сторону мгновенно отворили двери, приоткрывая вид на просторное помещение. Переглянувшись, Малфой и Грейнджер двинулись им навстречу, проходя мимо громоздких зеркал во всю стену. На секунду девушка замедлилась, взглянув на замаскированный внешний вид.              С распущенными чёрными волосами, доставшимся от Оборотного, и меланхолично-печальной маской ведьма напоминала себе Пьеро. Гермиона незаметно сморщила брови в отвращении, вспомнив, что терпеть не могла сказку, в которой бедные дети оказались узниками алчного кукловода.              Аккуратно вытащив руку из-под длинного рукава мантии, она прощупала хлипкость материала на своём лице и поразмыслила о том, что маску можно разбить и острым концом попробовать вспороть вену на шее обидчика. У неё вряд ли бы получилось претворить задуманное в жизнь и действительно попытаться убить Лэндона или его очередную пешку. Оставалось только надеяться, что разведка не обернётся плачевным завершением Хэллоуина.              Символично, что Брокльхерст задумал торжество ровно в канун дня Всех Святых. Гермиона не сомневалась, что он просчитал и это, одержимый шифрами, знаками и двусмысленными интерпретациями придуманной им идеологии.              Главный зал поместья встретил гостей алым настилом под ногами, имитирующим кровяные реки. Несмотря на роскошную отделку в холле, где всё было выточено в едином стиле, чем-то напоминавшим Мэнор, помещение, где собрались остальные преданные Лэндону, выглядело скуднее. Неотделанные стены с шероховатым бетоном почти сливались с одеянием остальным гостей — преимущество чёрного поражало взор. Людей друг от друга отличали маски. Брокльхерст настоял на раздаче украшений не в качестве презента, а чтобы подчеркнуть, кому они принадлежали. Кто именно развлекал его, словно сборище театральных куколок.              У кого-то скромные, похожие на те, что носила прислуга. У кого-то искривленные, словно в крике, походившие на картину Мунка. Кто-то носил на себе чистое серебро в виде полумесяца, отливавшее металликом в свете расставленных факелов. А кто-то, словно скалящее животное, зрел на Грейнджер, словно зная наверняка, чьё сердце бьётся под слоями тканей.              Гермиона не могла счесть, сколько народу пришло прикоснуться к детищу противоречивого хозяина. Все они сторонились центра необъятной комнаты: часть выстроилась в шеренгу у дальней стены, а часть наблюдала за происходящим с балкона второго этажа.              Складывалось впечатление, что все они действовали по заученному сценарию, одновременно повернув головы в ответ на приход волшебников. Будто только и ждали, когда они явятся. Но это было невозможно, ведь Гермиона и Малфой были такими же гостями, как и остальные… Хотелось в это верить.              Первые ноты сошли с клавиш фортепиано, разнеся по помещению лёгкую, резонирующую мелодию. Инструментальное вступление впустило в центр зала высокую фигуру, сменившую бархатистый камзол на ярко-красную мантию. Лэндон, как и полагается предводителю, подчеркивал своё отличие от остальной массы. Демонстрировал своё превосходство, играя на контрасте, скрывая длинные белоснежные волосы под капюшоном, а лицо, выглядевшее бледным и болезненным скрылось под баутой с треугольным профилем и глубокими глазницами.              — Благославенна ночь!              Брокльхерст изрёк мрачное приветствие, ударив трижды по полу чёрным лакированным посохом, украшенным витиеватой линией вдоль длины, в точности сплетавшейся с разлитым оттенком под его ногами.              Сделав подобие реверанса, Лэндон поспешил выпрямиться и оглядеть толпу. Ещё никогда этот жест не ассоциировался со всевластием, а не с привычной покорностью. Все, как один, поклонились, и Гермиона не рискнула отличиться. Она дёрнула Малфоя за край мантии, буквально заставляя его пойти наперекор гордости. Хотя бы сымитировать.              — Я польщён, что каждый из вас принял моё приглашение, — его голос был до необычного грубым. Словно кто-то вшил в связки специальный прибор, понижавший тембр до басистости. Возможно, такой эффект создавался из-за необычной маски. — Я знаю, какими преданными вы умеете быть, — он разговаривал так, будто обращался к людям, лишённым даже ничтожного процента серого вещества в черепе. Так, будто они не имели власти над собой, слепо доверяя свою участь шуту, поверившему в то, что он и есть Бог. — Несмотря на всё инакомыслие, внушаемое лжецами, вы знаете, каков путь истинный.              Гермиона с трудом удержалась от того, чтобы закатить глаза. Все эти фразы были урваны и перемолоты в иную трактовку, но не теряли избитого смысла. Брокльхерст пользовался положением, замыливая глаза бедолагам, у которых банально отсутствовало критическое мышление.              — Тернистый, как и каждая тропа, ведущая к спасению заблудших душ, — всеобъятное внимание Лэндона напомнило Гермионе об их первой встрече, когда мужчина точно также огибал хищным взором и вбирал в себя каждого, кто хоть немного интересовал его чудовищную сущность. — Свободу обретает тот, кто от веры не отворачивается, — минорные клавиши затихли, усугубляя тишину. Заставляя окунуться в неё. Упасть, как в лощину.              Из-за спины Брокльхерста, как стада ползучих насекомых, стали вырастать силуэты. Полностью обернутые в чёрные простыни — их накидки даже язык не поворачивался назвать мантиями — прислужники медленной поступью разбредались из одной колонны по сторонам, забирая с собой по одному гостю. Антураж эксклюзивности сохранялся во всём — от подписанных бирок до персональных провожающих.              — Не бойтесь узреть воочию всё, о чём страдают ваши нечестивые сердца, — мужские руки взмыли вверх, обращая наконечник посоха к хрустальной люстре, в которой не было никакой надобности — свечи разносили свет на средневековый манер. — Встретиться лицом к лицу со страхами, — добавлял Лэндон, будто находился в трансе. — Вкусить низменность напоследок перед тем, как очистится ваше сознание и примет должное, верное, надобное, — очередной тройной удар ввинтил в головы смотрящих неподдельный восторг. Благодатные аплодисменты скандировали в унисон с речью Брокльхерста. — И помните: спасение приходит во грехе.              Сердце Гермионы затрепетало резче. Она стиснула ладонь в кулак, вспоминая, как ещё несколько часов назад туго затянутый корсет был оплотом её тревоги. Впивающиеся кромки жесткого материала оставляли красноватые полосы на коже, полностью копируя то, что сейчас претерпевал гнусно стучащий орган.              Она воображала, будто Лэндон устроит нечто наподобие того, о чем говорила Венди. Локальное представление, с помощью которого о нём можно узнать получше. А после, воспользовавшись случаем — например, заставив Малфоя заговорить зубы Брокльхерсту, — улизнуть и полностью изучить поместье на наличие всего, что могло направить на ублюдка объективные подозрения.              И, конечно, Гермиона не могла не думать о Звере.              Прятался ли он среди гостей или был частью массовки, что становилась тенью каждого, кто осмелился ответить на приглашение. Узнать было невозможно в любом случае. Брокльхерст подготовился, будто заведомо знал, кто латал свою аврорскую суть образом меланхоличного поэта из дурацкой сказки.              Всё, чем владела Грейнджер, — это примерное местонахождение поместья. Никчёмно для такого опытного борца. Узнай Саммерсет, чем она занималась сейчас, лишил бы её всего — от значка до взращиваемого годами уважения. И впервые ведьма не спорила с собственными навязчивыми мыслями. Ей было тошно от недальновидности, заведшей её чёрт знает куда.              Любопытство сгубит Гермиону раньше, чем её схватит ладонь приставленного к ней цербера.                                          

***

      

      Психопат, одетый в пиздецки безвкусную алую мантию, дрочил на пафосную хуйню.              Малфой сразу это понял, как только услышал вступление не самой оригинальной речи. Подобное он слышал сотню раз за недолгую жизнь, часть которой была потрачена на служение убийце с синдромом Бога.              Какое издевательство над Всевышним — ставить его в один ряд с Реддлом.              Да похуй.              Малфой шёл по узкому извилистому коридору почти что в кромешной тьме. Если бы цепочка на спине девушки, спускавшейся ровно по прямой позвоночника, не ловила блики редких клочков света, добираемых расщелинами, Драко бы подумал, что ослеп. Забавно, как россказни о грехах и прочей мнимой хуете, резко позабылись, стоило провожающей спуститься со своим личным гостем в катакомбы.              Забавно и то, что о смертных грехах пиздели исключительно те, кто сам испещрен в пороках. Вроде убийств малолетних девочек. Да, вину Лэндона пока никто не доказал — и что-то подсказывало Малфою, что вряд ли получиться так просто справиться с увиливающим ото всюду ублюдком, — но Грейнджер старалась усердно. Настолько отчаянно, что заставила поверить в это и Драко.              Ему по душе была версия с Пожирателями. В знакомое, хорошо изученное зло всегда как-то особеннее верится. Будто бы психика закодирована таким образом, чтобы видеть и замечать что-то похожее из прошлого. Что-то, что по велению судьбы всегда должно возвратиться.              Ведь однажды уже вернулось — почему сейчас не должно?              Малфой осматривался по сторонам, ожидая, куда же приведёт его монотонное шарканье по каменному полу, засыпанному крошкой грязи. Вся былая роскошь растворилась мгновенно, одновременно с тем, как накидка сползла с девичьего тела, оставив её фигуру на растерзание снующему сквозняку и налипший на оголенную задницу столп пыли, поднимаемый с каждым шагом всё выше и выше.              Драко не интересовал чужой обнаженный вид. Девчонка была хороша собой, подтянута и шла прямо, уверено. Будто бы не вела ручного пса на эшафот — или о чём там болтал придурок-Лэндон. Малфой уловил, что, возможно, в этом и была суть. В том, чтобы пройти первый уровень, оставаясь бесстрастным к видимому соблазну. Как там говорилось… не возжелай?              С самоконтролем у мужчины всё было в порядке. Когда дело не касалось конкретной ведьмы. Строптивость манила, вскруживала голову, как первая капля Огдена, которую пробуешь на третьем курсе. Хочется ещё и ещё, чтобы дало по мозгам, а кончики пальцев липли к друг другу, будто вымазанные сахарной ватой, размокшей от постоянного трения.              Малфою нравилась вечная гонка, передача эстафеты власти. Нравилось управлять и быть ведомым. Нравилось чувствовать под руками палящее глотку дыхание и подставлять грудь для чёткого удара клинком. Нравился контраст. Нравилось всё, что связано с ней.              А безмолвное тело, не имевшее ни отличительных штрихов, введенных парфюмом внутривенно, ни безудержного нрава могло хоть сотню раз раздеться — и Драко не почувствовал бы ничего. В нём давным-давно выработалась резистентность к тому, что само плыло в руки. Скучно.              Брокльхерсту стоило доработать план по взращиванию покорных слуг. Попытка совратить искушенного Малфоя не сработала. Пиздецки банально, а каков потенциал.              Послышался лязг связки ключей, перебираемой пальцами шестерки Лэндона. Безмолвная жрица позволяла лапать себя затхлому воздуху, целовавшему её во вздёрнутые соски. Удивительно, что при всей напускной собранности, тело её, как и любое живое, реагировало в такт заезженному шаблону.              Утомленный ожиданием, Малфой засунул руки в карманы, нашарив в закромах ценную заначку. Драко бы никогда не подумал, что всерьез станет оценивать смятую папиросу идентично состоянию, занимавшую как минимум несколько хранилищ в британском, французском и международно-магическом банках. Вот какова цена скудному заточению — вымазанные в копоти лёгкие.              Не успев просунуть сигарету в щель на маске, слизнув ягодный канцероген, и поджечь ту зажигалкой, Малфой заметил, как девчонка упёрлась в него злобным взглядом. Похоже всматривались гиены перед тем, как вгрызться в шею жертве. Отличие между провожающей и хищником было только в охотничьем кличе. Девчонке было не до гогота, а Драко глядел на неё в ответ с отчётливым вызовом и полуулыбкой.              — С тобой поделиться? — глумился он, подыгрывая.              — Здесь не курят, — оборвала его девушка невзрачно. Как если бы с волшебником болтала облупившаяся статуя, вроде тех, что носят в себе некий культурный код, достояние истории. Вот и она пыталась донести о чём-то сухо и бесцветно.              — Не знал, что подвал священен, — издёвка не засчиталась собеседницей, она лишь фыркнула и протянула ладонь, ожидая, что Малфой добровольно сдаст личную вещь. — Да брось, это всего лишь сигарета. Уверен, твой хозяин вытворял и похлеще, а это, — он зажал фильтр так, что не подпаленный кончик слегка задел по носу, — всего лишь баловство.              — Господин не приемлет, чтобы гостей отвлекло что-либо от исповеди, — она дважды сомкнула руку — ебнутая привычка шестерок. — Пожалуйста, отдайте.              Малфою хотелось рассмеяться. Он бы и сделал это, если бы боковым зрением не заметил странную чертовщину. Воистину помутнение рассудка или на что ещё кличут, когда пытаются оправдать сдвиг по фазе. Когда мозг перегружен настолько, что начинает рисовать немыслимое. То, что всего минуту назад могло… вот именно, показаться.              Голова чуть дёрнулась в сторону, поспевая за движением, словно проникшим под каменную кладку. Но на безликой стене, прежде не отличавшейся ничем особенным, прояснились образы. Они тянулись из скудных линий, преображались к центру отчетливыми мотивами. Словно вымоченные в воде, рисованные по влажной глине, выточенные острием, которым орудовал мастер. Но прозрачная жидкость, стекающая к полу, вдруг выкрашивалась в мутно-алый. Испачканный не грязью, а разговорами, что проносились по бесконечным коридорам. Фундамент впитывал в себя всю боль, все пороки. Всё сотворенное человеком. И всё, о чём главный виновник жалел.              Стены слезились, как рыдают иконы. Кровоточили, как испускаемый кровью грешник. О чём-то подобном он слышал на магловедении. Какие-то идиотские суеверия, банально объяснимые, если хорошо постараться.              Но логичная мысль не шла в руки Малфою. Видимо, брезговала лицемерием, в котором тот был вымазан. Ведь все вокруг — он был уверен, и девчонка тоже — знали, о чём болела душа Драко. И где та была уязвимее всего.              Во снах, в которых он так боялся очутиться наяву.              В подвале даже пахнуть стало иначе. Затхлый, влажный воздух сменился запахом рыхлой земли. Выкопанной на кладбище. Обивкой пустого гроба — именно в таком хоронили память о Люциусе, но не его самого. Тело так и не вернули, оставили гнить где-то посреди Северного моря, не посчитав нужным вызволить его из-под чавкающих высосанным рассудком Дементоров.              По коридорам разносился смрад изувеченных тел, следы которых Малфой находил до сих пор по отпечаткам в Мэноре. Призраки хорошо скрывались при свете солнца, но постоянно выбирались на свидание под луной. Будто бы совершая какой-то особый ритуал, о котором Драко или боялся, или не хотел знать.              Сигарета выпала из его уст, примазавшись фильтром в пыльный пол. Остаток слюны стекал и впитывался прямо у подошвы ботинок, выглядя, как самый лакомый сувенир, оставленный для Брокльхерста. Такому больному еблану точно понравилось бы нечто… безумно-претензионное.              Драко не заметил, как девчонка отворила перед ним дверь, не вынимая ключ из замка. Он все ещё пялился на еле различимые изображения, всё больше принимая, что это всё ему казалось. Здесь было так темно — и не такое привидится.              Ему хотелось поскорее покончить с гостеприимством Лэндона, пройти гребаную проверку, чем бы та ни являлась. Найти Грейнджер — он надеялся, что её аврорского стажа хватит, чтобы надрать всем задницы, если что-то пойдёт не так, — и съебаться отсюда как можно дальше.              — Прошу, входите.              Шаркнув ботинком и раскатав несчастную папиросу, Малфой послушно двинулся навстречу пустоте. Мгла, встречающая путника, не пугала. Не нервировала, как полагалось, наверное, по сценарию. Многие ли из тех, кто по ошибке или на отъявленном энтузиазме, проникает за завесу настолько смиренно? Почему-то Драко был уверен, что глотки рвались в крике.              Не сразу, может.              Возможно, требовалось несколько минут для раскачки.              Чтоб всласть познать, насколько требователен и груб катарсис.              

***

      

      Несколько часов спустя       

      

      Приступ походил на агонию.              На смазанные витки реальности, скрещивающиеся по инерции, но не несшие в себе абсолютно никакой подоплёки.              Бессмыслица. Бессмыслица. Бессмыслица.              Она больше не сходила с ума медленно. Психоз, как раковая опухоль, как самый шустрый метастаз, всасывался в трудом уцелевшие клетки мозга, разрушая их. Покрывая липкой плёнкой, на которой — если присмотреться внимательно, подводя под свет, — хорошо проглядывалась причина нахлынувшего бессилия.              Психоз чувствовался распоротой раной, когда-то неумело зашитой наспех. Ссылаясь на какую-то гиблую, мнимую удачу. Но фортуна кривилась, демонстрируя точёные зубы, как бы намекая, на что ссылаться точно не стоило. Фортуна, как самый злейший враг. Тот самый, что когда-то звался другом, но предательский удар в спину разрубил не только хлипкие мышцы, но и крепкие узы.              Вот бы и ей кто-то перерубил шею. Прямо под сонную артерию, чтобы кровь плескалась фонтаном, смывая собою мерзкие, солёные слезы, которые всё бежали и бежали, не переставая. Словно кто-то отключил функцию выдержки, позорно демонстрируя миру ту версию Грейнджер, которой смотрящая в зеркало ведьма поклялась больше не быть.              Гермиона держалась на полусогнутых, упиралась в раковину трясущейся ладонью, чтобы хоть как-то удержать равновесие. Пока вторая рука открывала каждый ящик тумбочки, рыская в них, словно натравленное животное. Только бы найти антидот к тому проклятию, которое пробудилось в поместье Брокльхерста.              Грейнджер не могла рационально мыслить. Не отдавала себе отчёта о собственных действиях, оставаясь узницей собственной ванной. Она заперлась в ней сразу же, как только приземлилась в квартире, отбросив от себя руку Малфоя.              Ей и в голову не пришло отблагодарить мужчину за — наверное, первый — по-настоящему благородный поступок. Ведь именно Драко вызволил Гермиону из её личного кошмара — исповеди, как это именовалось в проклятом доме, — услышав её истошные крики в бесконечно тянувшемся подвале.              Она могла лишь воображать, как спасительная доза таблеток забьёт глотку до хрипов. Как проточная вода пустит седативные горошины по пищеводу, ослабляя мономанию. Ей бы только найти их. Чёртов блистер должен был храниться где-то здесь… где-то точно здесь. Ведь должен же, да?              — Я же помню, — скулила она, закусывая губу до рвущей кожи, кровившей так, что пачкала подбородок. — Помню, что оставалось ещё немного, — рука скользнула в последний открытый ящик. — Нет, — пальцы натыкались на сложенные вдвое полотенца, но никакой пачки там не было. И, возможно, таблетки никогда там и не хранились. — Нет-нет-нет.              Гермиона с ужасом отстранилась, вытирая внешней стороной ладони вязкую, горячую жидкость с лица. Алые капли запачкали не только кожу, но и успели подпортить наряд, которому точно был не один десяток лет. Какая разница, если одежда, принадлежавшая конкретному роду, так любила испускаемую маглорожденными кровь.              Пусть это тряпьё впитывает в себя всё — до последней капли. Ей не жалко отблагодарить за подарок привычным способом.              — Грейнджер, — она уловила знакомый голос за дверью, но даже не покосилась в сторону издаваемого звука, — всё нормально?              — Уходи!              Она не хотела его видеть.              Малфой воспринимался квинтэссенцией всего пережитого ужаса. Словно разбили флакон с закупоренным прошлым и пустили его на свободу, вживая в оболочку Драко. Деформируя привычный, вполне безобидный для ведьмы образ. Напоминая, что у него были все причины стать таким же зверьём, когда-то поломавшим Грейнджер. Изменившим её настолько, что теперь она чуралась собственного отражения. Не могла коснуться себя без постоянной брезгливости.              — Я хочу помочь, — возразил он, говоря размеренно и аккуратно.              Говоря так, как говорили с ней все те, кто за глаза называл дефектной. Странной. Дурной. Проклятой. И в его словах не было ни капли от привычного бесстрастия — такого нужного, такого понимающего.              — Я не нуждаюсь в ней! — прокричала она, ощутив, как ритуальная магия противиться её фразе. Волшебные путы стянули запястье ожогом, подобно приставленной к плоти раскаленной кочергой.              Грейнджер замычала от боли. Она изогнулась в спине в неконтролируемых попытках хоть как-то ослабить давление, посылаемое на пястные кости. Выпрямившись, она дёрнула головой, совершив главную ошибку.              Та могла бы и ничего не стоить вовсе. Если бы не зарубленная в нейронах клятва, оберегаемая Грейнджер последние часы. И будь Гермиона внимательнее к себе, она бы поняла, что мистичный страх посмотреться в зеркало, преследовал её задолго до заточения в ванной. Как предзнаменование неизбежного. Шифр, подсказка к завершению бесконечно-долгого дня.              Гермиона знала о глупых поверьях, что в отражении можно сыскать не только себя, но и лик мёртвого. Символично, что собственное пренебрежение к предрассудкам обыграло её в Хэллоуин. В ночь, когда всё мертвецы способны ожить и нанести визит.              Она уловила, как затрепетали волосы, распущенные и тянущиеся к пояснице. Сброшенный облик высокорослой девицы больше не защищал ведьму. Теперь она могла видеть в призме себя настоящую. Порочную игрушку для мерзкого Пожирателя, вдоволь поиздевавшегося над ней. Навечно вырезавший в ней шрамы, что останутся внутри неё, несмотря на долгую терапию и сотню наложенных заживляющих чар.              Бессмыслица. Бессмыслица. Бессмыслица.              Сколько бы Гермиона ни пыталась убежать, главный кошмар всё равно настиг её. Как она и загадывала — в доме главного подозреваемого. Подтверждая связь ублюдка с палачами, почти обрекшими ведьму на смерть. Ведь об этом не мог знать кто-то посторонний. Этот секрет хранился исключительно между кукловодами и их главной… куколкой.              Но Грейнджер не сомневалась, что перед смертью гнусный рассказ о бесчеловечных мучениях успели передать узкому кругу. Как луч надежды, что даже самых стойких героев можно с лёгкостью сломать.              — Грейнджер, открой гребаную дверь, — словно почувствовав, как растворяется Гермиона в своём недоверии, Малфой заговорил грубее.              — Убирайся!              — Открой или я выломаю её.              Ведьме было всё равно на угрозы. Она была уверена, что силы его привязанности к ней не хватит, чтобы замарать руки о сугубо магловский способ превозмочь трудности. Алохомора не оставляла гематомы на теле. Не вонзалась в руки занозами. Не дробила кости. Малфой не сможет. Не станет помогать ей в урон себе.              А значит не сможет пресечь то, к чему взывает лихорадочное сознание.              Немедля, Гермиона отдалилась от зеркала всего на секунду, чтобы в следующий миг удариться лбом о стекло.              Кривясь от полчища искр, взрывающихся под закрытыми веками, и резной боли в черепе, она превозмогает жалость к себе. Стискивает зубы, растирая и царапая лицо, чтобы убрать следы белесых слёз.              Очередной рывок, и голова вновь коснулась литой поверхности, и в этот раз у Гермионы получается посеять глубокую трещину на зеркале. Хрустящие крошки впиваются под кожу, рубят, режут, выпускают наружу все страдания. Преображают залатанные дыры, демонстрируя истинный лик жертвы. Юность Грейнджер всегда выглядела именно так. До дрожи изуродовано.              Она ничего не видит, пока продолжает биться о зеркальный шкафчик головой. Только ощущает, концентрируется на чувстве долгожданного освобождения. Как прыщет алая субстанция — не из сонной артерии, но для начала неплохо. Как теплота опускается кружевной вуалью на макушку, лицо, шею, наконец покрывает собою все открытые участки. Гермиона истерично хохочет, плюется надрывным, нездоровым весельем в раковину, потому что глотка и вправду забивается долгожданным антидотом.              Отстранившись, Гермиона сглотнула слюну, промоченную железным привкусом. Ведьма держалась на руках, прибитых по обе стороны от раздробленного в крошево зеркала. Тяжело дыша, почти до рези в грудной клетке, она чуть отстранилась, чтобы довершить начатое и, наверное, не оставить совсем живого места от размозженного лица.              Но громкий удар о хлипкую дверь, выбитой почти что настежь — петли чудом удержали от полноценной разрухи, — прервал Грейнджер. Она испуганно двинулась в угол, но попалась прямиком в капкан крепких рук, стиснувшись её за талию.              — Твою мать, — она никогда не слышала Малфоя таким… испуганным. Ни служба Пожирателям, ни послевоенные суды, ни преследование репортёрами никогда не ломали его так, как вид изувеченной ведьмы. — Блядь, блядь, блядь, — он повторял ругательства, спасая то ли себя, то ли её от очевидного бессилия. — Мерлин, что ты с собой сделала?..              — Уходи, — булькающий звук вырвался изо рта, и Гермиона покачала головой. Она повисла в руках Драко, пока он держал её лицом к себе. Осматривал, понимая, что ничем не сможет помочь. Магии в нём не было.              — Хватит повторять эту хуйню, — злостно рыкнул он, подвигая их обоих к небольшой ванной. Такой стыдно-маленькой по сравнению с той роскошной, стоявшей в Мэноре на когтистых ножках. — Давай, сначала нужно умыться.              — Ты не должен… — умоляла его Грейнджер, опустившись на бортик. Драко продолжал удерживать её кольцом своего предплечья, пока свободной рукой открывал вентиль и набирал воду в пустую тару, стоявшую рядом с остальными ванными принадлежностями. — Ты… не… — она мотала головой, отпираясь от капель, как чурается нечисть освященной воды, — нет…              — Я здесь, да, — спорил он, принявшись медленно омывать девушку слабым потоком едва тёплой воды. Температура была щадящей, но, заливаясь в открытые раны, провоцировала жалобные вздохи. — С тобой, — приговаривал он, очищая кожу от багряных потёков. — Вот так, аккуратно, — он отставил тару и бережно прошёлся руками по следам, стирая их пусть неидеально, но так, чтобы наконец разглядеть облик той Гермионы, которую он всегда помнил и знал. Той, что жертвой не была. — Умница.              Его похвала звучала, как издёвка, когда знаешь наверняка, насколько сильно облажалась. Зияющая дыра во лбу напоминала целевую разметку, а отслаивавшаяся кожа, из-под которой проглядывала розоватая корка мяса, выглядели не трагично, а ужасно. Уродливо и анатомически неприятно.              Если бы Гермиона соображала внятно и трезво, она бы обязательно подумала, как у Малфоя вообще поворачивался язык подбадривать её такой бестолковой ложью.              Держась за мужское плечо, ведьма пряталась за телом Драко, как за ширмой. Грейнджер не знала, чего боялась сильнее. Увидеть переданный привет в отражении зеркала от очередного ублюдка из прошлого. Или следы своей нестабильности.              — Мне нужно написать Люку, — она с трудом выговаривала слова, чувствуя, как тошнота подступает, образуя немоту в челюсти. — Или… — Гермиона медленно сглотнула, фокусируя взгляд. Удивительно, как она не повредила себе зрительный нерв в попытках раскроить череп. — Лучше аппарирую к нему, — кивнула в ответ на собственное безумие Грейнджер и попыталась отстраниться, — пока не поздно.              — Грейнджер, сейчас глубокая ночь, — напомнил ей Драко слегка растерянно. Он пытался свыкнуться с ведьминым помутнением рассудка, детально раскладывая перед ней очевидные факты. — Ты истекаешь кровью и у тебя из головы торчит ебаное стекло, — грубее продолжил он, когда она застыла, видимо, наконец почувствовав инородный осколок во лбу. — Единственное, что ты сможешь сделать сейчас, это сидеть смирно и позволить мне очистить рану, — он подцепил женский подбородок, деликатно приподнял голову, чтобы оценить тяжесть увечий. Кровотечение не остановилось, закрашивая багровым ручьём вид на Малфоя. Пришлось прикрыть глаза, чтобы не ослепнуть от жгучей влаги. — А после мы вместе постараемся её зашить, хорошо?              Спорить было бесполезно. Эгоистично в какой-то мере, учитывая, что Драко в этот самый миг разрывал привычный образ, отвязывал от себя тень ублюдков, что пытались подвязать его к себе когда-то. Будто мог знать, какая предательская мысль закралась в голову Грейнджер. И теперь делал всё, чтобы вернуть себе её доверие.              Она ощутила, как его пальцы вытерли с женских век плотный слой крови. Затрепетав ресницами, она взглянула сперва на Драко, а после обратила внимание на его ладони. Те, что совсем не брезговали искупаться в грязнокровном естестве.              Гермиона не знала, через что пришлось пройти Малфою в поместье Лэндона. Но сейчас, стоя перед ней, он точно отдавался своему главному искуплению за все прожитые годы. Он великодушно сопереживал её неотъемлемой части, собирал разбитое нутро по кускам и внимал той боли, которую раньше сам и приносил.              Удивительно, что он вообще был способен на нечто подобное. Делить чьи-то страдания на двоих. Конкретно её. Ведь когда-то Гарри едва не убил Драко, располосовав его тело брошенной Сектумсемпрой.              Он мог бы отплатить тем же. Оставить её в одиночку погибать от испущенной по кафелю крови. Баш на баш.              Но Малфой прижимал Гермиону к себе так крепко, что не оставалось никаких сомнений в том, что месть — последнее, о чём он думал рядом с ней.              И впервые Грейнджер была рада, что Драко оставался идеальным протеже Слизерина. Всегда брезговал всем гриффиндорским. И справедливостью в том числе.