Глава 14

      К зуду на руке добавилась неуемная боль в голове. К ворошившим в мозгу голосам, беспокойным мыслям присоединилась резь, стерпеть которую можно было только после приёма нескольких флаконов заживляющего и успокаивающего зелий. Гермиона шевелила языком во рту, пытаясь стесать о нёбо лекарственный привкус.              Запах бадьяна пропитал спальню и, кажется, всю квартиру целиком. Липкий слой мази, впитавшейся поверх экстракта, охлаждал кожу. От первоначального разрубленного вида остался глубокий шрам, да и тот был незаметен под плотной, бинтовой повязкой. Рука постоянно дёргалась кверху, чтобы потрогать, надавить на изуродованное место, но Грейнджер обрывала себя, вспоминая наказания Тинки.              Из них двоих Малфой впервые оказался расторопнее и здравомыслящее. Во всяком случае, Гермиона не предоставила ему выбор оставаться расхлябанным придурком, который только и делал, что критиковал всё вокруг. Ему пришлось взять всё в свои руки и хоть как-то исправить тот ужас, что ведьма сотворила с собой.              Она не просила о помощи. Отказывалась, брыкаясь в его руках, пока он, успокаивая, избегая при этом осточертевшие общие фразы, пытался стабилизировать состояние Гермионы.              Вызвав Тинки, он наспех объяснил домовику всю ситуацию, умалчивая о главном. О чём не знал сам. И Грейнджер надеялась, что даже не догадывался.              У людей с посттравматическим синдромом достаточно причин, чтобы сойти с ума. Можно гадать до бесконечности, вылавливая из наблюдений симптомы душевнобольного. Если бы Драко узнал хотя бы о части того, что переживала Гермиона каждый день, просыпаясь утром, как на очередной бой, он бы быстро разгадал, что вызвало всплеск неконтролируемых эмоций.              Он бы точно удивился.              Насколько банальной была правда. Как неудачный сюжетный поворот, о котором даже не задумываешься, потому что… не может быть всё настолько очевидно.              Гермиона попыталась сморщиться, но на натянутой пластырем коже не прорубилось ни одной морщинки. Приходилось держать лицо безэмоциональным холстом, смотря в потолок. Осточертевшая привычка бессонных ночей явилась без приглашения, слишком остро чувствуя бодрствующий взор ведьмы, направленный на лунный свет. Дымка проникала меж штор, освещая скомканный ковер на полу.              Воспоминания нахлынули новым потоком.              Тинки оббегала спальню, шурша босыми пятками по ворсу, пока Малфой сдерживал ведьму на кровати. Домовик передавала трясущимися ручками необходимые флаконы, чтобы Драко влил их против воли Гермионе в глотку. От насыщенного вкуса, смывавшего крик в утробу, першило.              Гермиона не переставала причитать, что ей срочно нужно продолжить работу; что Лэндон точно обо всём догадался и прекрасно понял, что дни его свободы сочтены.              Маниакальные возгласы можно было воспринять очередным сдвигом, как когда-то Грейнджер приняла записи Саманты за что-то безумное, никак не состыкованное с реальностью.              И только теперь ведьма понимала, что отчаянные крики — самые достоверные. Именно в них и скрывалась вся подноготная.              Как брошенное на прощанье перед смертью признание.              Но одновременно с тем, как зелья начинали всасываться в кровь, разжижая панику и проворный ужас, Грейнджер затихала. От криков оставалось только бормотание. Малфой ослабевал хватку всякий раз, когда видел, что взгляд девушки, обращённый в никуда, становился осознаннее и мог сосредоточиться на одной точке дольше, чем на несколько секунд. Чаще всего это были его губы, повторявшие одну и ту же фразу.              Всё будет в порядке.              Она слышала эти слова бесчисленное количество раз. Беспочвенное обещание закралось на подкорку так чётко, что Гермиона угадывала начало этой фразы по вздоху, открывавшему первый слог.              Но Малфой говорил так, будто знал наверняка, что не позволит, чтобы жизнь Гермионы продолжилась иначе. Будто выдирал из её рук все невзгоды, с которыми она привыкла мириться в одиночку. Впервые приевшаяся мантра не слышалась прикормкой для несчастий.              Или у Гермионы просто временно искажалось восприятие из-за количества седативных, которыми она напичкана.              Хотелось верить, что нет.              Самым сложным этапом восстановления оказалось заживление раскромсанного черепа. Его Драко частично взял на себя, начав с самого неприятного. Когда его пальцы, обхватившие пинцет, вытащили первый осколок, Гермиона поняла, зачем в неё влили столько варева. Чтобы она не свихнулась опять, в этот раз из-за боли.              А её было много. Намного больше, чем тогда, когда она добровольно пробивала зеркало лбом в состоянии аффекта. Казалось, что куски стекла вошли на такую глубину, что могли с лёгкостью прорезать волокна мозга. Она могла бы поверить, что умрёт от потери крови, но Тинки попутно опаивала её специальной жижей, которое пахло точь-в-точь, как кровоостанавливающее.              Когда Малфой вытащил все осколки, действуя хирургически точно, он вылил содержимое парочки миниатюрных колб на открытую рану. Заживляющего эффекта бадьяна хватило, чтобы затянуть дыру в голове и ускорить процесс обновления эпидермиса.              Накладывать швы в полусознательном состоянии оказалось тяжелее, чем она себе представляла. Малфою пришлось найти карманное зеркальце и направить его так, чтобы ведьма не видела ничего, кроме кровивший цели.              Гермиона действовала нечётко, рисовала руны в воздухе смазано, из-за чего Драко приходилось держать её за запястье. Вновь делить с ней магию, проникаться почти интимным моментом. Но в этот раз не ради не того, чтобы угнаться за искушением. А чтобы убежать от погибели. Уберечь Гермиону от неотвратимого.              Ей хотелось заречься, что всё вновь скрипело бессмыслицей. Даже магия — и та не поддавалась с первого раза. Безуспешно твердела на кончиках пальцев, не в силах вырваться моментально. Но чем упорнее Драко вжимал ладонь поверх женской, тем больше в Грейнджер росла уверенность.              Может, бороться вдвоем было не так уж и бесполезно. Возможно, она настолько погрязла в своём одиночестве, что просто не понимала, что бывает по-другому. Не так тяжело, как Гермиона привыкла чувствовать.              Несмотря на то, что из них двоих магией была одарена теперь только Грейнджер, внутренняя сила Малфоя ощущалась катализатором. Тем самым вспомогательным элементом, склеивающим разбитую вдребезги уверенность. Ведь она так и осталась раздроблено мерцать, затесанная где-то меж кафеля.              Она ощущала чужое смазанное дыхание у своего лица. Для того, кто безвозмездно отдавал духовную сущь, Драко спал беспокойно. В ночном блике, сотканном из редких уличных фонарей и тонкого мерцания луны, ведьма могла различить, каким напряженным было мужское лицо даже сейчас, когда сновидения ложились маской. Он хмурил брови, а глазные яблоки бесконтрольно двигались под закрытыми веками.              Протянув ладонь, Гермиона погладила его по щеке, осязая пальцами ростки щетины. Какая ирония, что после всего случившегося единственное, что не давало Малфою покоя — это его сны. Совсем не черная, подобно мазуту, реальность.              Ведьма не спешила отстраняться, наблюдая за тем, как меняется мужской лик. Брови отдаляются от переносицы, а поджатые губы становятся полнее, приоткрываясь в такт дыханию. Ей хотелось верить, что её прикосновения действительно хоть как-то могли избавить Драко от пут внутреннего беспокойства, которое он так охранял и чем делиться не намеревался, сколько бы она ни просила.              Когда он неосознанно дёрнулся вперед, ластясь к её руке, точно приманенное животное, Гермиона вдруг вспомнила. Как те же губы, что сейчас невесомо касались подушечек её пальцев, рисовали на женском теле единственное дозволенное признание. О том, что Грейнджер не впервой спасать его от кошмаров, вытесняя их своим присутствием.              Рука двинулась выше, к волосам, пригладив растрепанную чёлку. В ответ послышалась довольная хрипотца, но в остальном Малфой оставался безмятежен и беззащитен.              Отпустив его мягкие волосы, Гермиона смахнула с себя одеяло и, крепко опираясь на тумбочку, поднялась. Координация всё ещё хромала, а головная боль продолжала фонить, но без явного дискомфорта. Эффекта зелий — их приумноженной порции — должно хватить до утра. Если повезёт, Грейнджер сможет проспать пару часов, а пока ей отчаянно хотелось пригубить сигарету. Парочку, если не стошнит.              Направившись к выходу, Гермиона взглянула на Драко, прежде чем выскользнуть через узкую щелку прикрытой двери. Было странно видеть в своей кровати кого-то, кроме неё самой. Никто и никогда не оставался с ней на ночь. Кроме Рона. Но его она даже и в расчёт не брала. Отношения с ним оставались в далёком, не замаранном прошлом.              В настоящем же ведьма всегда ограничивалась неловкими прощаниями на пороге своей квартиры. И никого в неё не пускала, чтобы не пресекать установленных границ. Это не привело бы ни к чему хорошему.              Сложно было ответить однозначно, к чему приведёт нарушение собственных принципов с Малфоем. Чем обернется, казалось бы, безобидное разрешение остаться на ночь. Но ведь он даже не спрашивал.              Гермиона была уверена, что увиденное заставит Драко сбежать вслед за Тинки. Но когда домовик нехотя оставляла Грейнджер, искренне желая, чтобы та поправилась, мужчина не сдвинулся со своего места. Продолжал сидеть подле неё, удерживая ведьму за плечи, будто боялся, что она сорвётся с места и закончит начатое. Схватится за кусок покрупнее и разрежет глотку.              Она бы смогла, если бы не успокоительные зелья, обрубавшие тягу к самоубийству.              Медленно усевшись за стол, Гермиона откинулась на спинку стула. Ограничилась темнотой, избегая верхнего искусственного света. Во мраке было как-то проще переживать случившееся, не натыкаясь на очевидные следы. Ведьма была уверена, щелкни она выключателем, обязательно увидела бы кровавые разводы по всей квартире. Ей хватало концентрированного, впитывавшегося в слизистую, привкуса лекарств. Единственная улика, с которой можно было как-то ужиться, не чувствуя при этом стыд.              Гермиона посмотрела на открытую форточку, предвкушая, что вот-вот заметит неясыть. Малфой помог отправить письмо Люку. Компромисс, чтобы не навредить Гермионе сильнее и поставить подчинённого в известие. Она тревожно исписывала лист с обрывистыми подробностями обо всём произошедшем, предугадывая, в каком шоке будет аврор, когда впервые ознакомится со всем, над чем ведьма тайно работала почти месяц.              Но приоткрытое окно пустовало, не принеся с веянием наступившего промёрзлого ноября ни весточки.              Она потянулась к зажигалке и пепельнице, однако скрип межкомнатной двери вынудили её замереть. Не шевелясь, она прищурилась, осязая, как натягиваются швы, чтобы разглядеть знакомый силуэт.              Малфой нашёл её слишком быстро, чтобы она успела вновь утонуть в собственных размышлениях. Будто бы чуял неладное. Рыскал, как ищейка, выслеживая хотя бы малейшее подтверждение тяжких подозрений. Но Грейнджер была чиста на руку — в прямом смысле. Никаких острых предметов, никакой лихорадочной истерики.              — Мне не спалось, — она бросила оправдание в центр кухни, где только что остановился Драко.              Гермиона прекрасно знала, что пробудило его от чуткого сна. И на этот раз она не смогла победить его кошмары — ведь сама наверняка была причиной одного из них.              — Мучаешься от бессонницы? — произнёс Малфой сонно, запустив ладонь в волосы. Проходился по ним идентично движениям самой Гермионы, словно знал точно, какую траекторию та выбирала.              — Иногда, — солгала Гермиона.              Он стоял перед ней полуобнаженный, обхватив кулаками в спинку стула. Оценивающе проходился по её внешнему виду, будто бы в непроглядной темноте можно хоть что-то заметить. Но судя по тому, как его лицо немного просияло, завидев, что Гермиона была безоружна, он и вправду что-то чувствовал на необъяснимом уровне.              Гермиона могла позавидовать его проницательности. Потому что всё, на что хватало её сил и внимания, это намеренно медленно поджигать сигарету, чтобы в пламени зажигалки проследить, как чертят его голый торс полосы от Сектумсемпры.              — И я тоже, — признался Малфой внезапно. — Кошмары редко дают нормально поспать.              — Я знаю, — Гермиона сделала затяжку, не успев обдумать сказанное. Мысли в голове напоминали желе, неоформленную субстанцию. — В смысле, ты сам рассказал об этом.              Она пододвинула к Драко пачку сигарет с зажигалкой поверх, чтобы хоть как-то попытаться перебить неловкий момент. Они хорошо помнили, в какой момент мужчина оказался достаточно многословным, чтобы подарить Гермионе самое ценное — частичку себя. Расплёскивал правду, которой он делиться не привык, достаточно щедро.              — Точно, твой мозг невозможно заткнуть, — он протянулся через стул, схватившись за полураскрытую пачку. — Вечно привыкла всё анализировать.              Драко подцепил ртом сигарету, вкушая пропитанный концентратом фильтр. Он окрестил яблочный вкус дешёвкой; брезговал и показательно отказывался. Но не сейчас, когда крутил колесико розжига, выпуская дым изо рта. Видимо, Грейнджер и вправду выглядела настолько жалко, что Малфой попридержал очередной едкий комментарий по поводу её предпочтений. Прятал недовольство за молчаливой затяжкой.              Это выглядело лицемерно. От неизвестно откуда взявшихся тихих повадок несло ложью. Как нацепленная маска — одной из тех, розданной на сектантском сборище Брокльхерста. Гермиона видела фальш, свисавшую переплетенными верёвками по мужским конечностям.              Она не нуждалась в его жалости. Ни в чьей в принципе. Но жалость Малфоя шпарила изнутри, кипятила внутренности и возрождала злость. Грейнджер чувствовала лишь слабый отголосок гнева, благодаря успокоительным. Но даже этого малого импульса хватило бы для потенциальной попытки скинуть чёртову пепельницу на пол, чтобы развеять жалобное безмолвие.              — Как голова?              Гермиона фыркнула.              — Тебя вовсе не шрам интересует, — ядовито ответила она, смахнув пепел. — Почему не спросишь прямо?              — Если бы захотел, я бы спросил, Грейнджер, — ведьма ощутила, как кренится воздух между ними, пропуская редкие искры. Вопреки здравой реакции, Гермиона чувствовала, как когтистая злость мнётся обратно, подчиняется затвердевшему мужскому тону. — Я в состоянии принимать решения самостоятельно, без помощи заумной подружки. В отличии от двух тупорылых львят, — Малфой хмыкнул, перебивая противный вкус приятной хронической ненавистью к её бывшим друзьям. Наверное, ничто не сможет выскоблить из него извечную предвзятость.              Гермиона осеклась, не спешила вытаскивать сигарету изо рта, губами крепче обхватив папиросу. Дышала дымом, выпуская через приоткрытые уста, но не двигалась. Не спорила даже, чувствуя, как грубость Драко пропитывает слух долгожданной честностью. Таким Малфой нравился ей больше. Такой он — беспринципный, прямолинейный, едкий — и привлёк её.              Она снова позволила предательской мысли едва прорасти. Снова чуть не воздвигнула между ними стену, только бы укрыться от чуждой манеры, присущей тем, кого Малфой сам же и презирал. Но Драко доказал, что он куда лучше — в каком-то нездоровом смысле — чем Грейнджер о нём думала.              — Неужели не станешь переубеждать меня и заступаться за своих дружков? — издевательски спросил он, пуская дым навстречу её плотной завесе.              Их цепи, пропитанные конфликтом, тянулись друг к другу, пока сами волшебники сидели порознь. Соблюдали условную дистанцию, испытывая друг друга на прочность словом. Но кто знал, чего стоила выдержка перед соблазном.              — Удивительно, — Малфой щёлкнул языком. Он дёрнул рукой, отодвигая стул, сдаваясь первым.              — Нечему удивляться, — Гермиона впервые почувствовала себя неуютно из-за пристального взора Драко. Он ткнул в главную ведьмину уязвимость наугад. И была уверена, мужчина продолжит рыться в мучительном прошлом. — Все в этом мире склонно меняться.              — Не-ет, Грейнджер, — Малфой злорадствовал, усаживаясь напротив. Он чувствовал подвох в её наспех склеенной отговорке. Они пахли, как самое бестолковое клише. — Некоторые вещи изменению не поддаются. По крайней мере, не так просто.              Ведьма силилась, чтобы не отвернуться. Зрела на мужчину прямо, подмечая, как лунный свет целует его лицо ровно там, где нравилось Грейнджер. Скулы, подбородок и уголок губ.              — Поттер настолько погряз в окружающем его пафосе, что даже подружку бросил — и тут с размахом, да?              Он не лукавил. Для того, чтобы распотрошить залатанные шрамы, ему не нужно спрашивать. Интерес — банальная валюта. Никчёмная уловка, на которую купится разве что идиот. К выкраиванию тайн Малфой подходил искусно, как подобает всякому опытному игроку. И Гермиона купилась, не замечая, как тасуются крапленые темы, помеченные кровавой тьмой.              — В Хогвартсе часто болтали о том, что я завидовал вашему трио. Поттеру особенно, ну конечно же, — прыснул Драко, откидываясь на спинку стула. Гермиона же, напротив, вытянулась негибкой струной, сбросив давно истлевший окурок в пепельницу. — Звезда квиддича. Любимец Дамблдора. Избранный мальчик, — перечислял он, и с каждым разом лицо его становилось нечитаемым. Отстранённым, блеклым, сливаясь с тенью небесного светила. — Но каждый раз сплетники проебывались в самом главном — ничто из этого меня не цепляло. Из Дамблдора, между нами, хуевый авторитет. Быть избранным я никогда не хотел. У меня достаточно ресурсов, чтобы заработать признание без слезливой истории. Квиддич — в копилку к остальной заурядной хуйне.              Ведьма слушала внимательно, заворожённая тем, насколько охотно она верила ему. Насколько часто ловила себя на собственных ошибочных суждениях, которые она из раза в раз метала в Драко на протяжении школьных лет. Поддавалась общественному влиянию.              Она неосознанно потянулась к пачке, чтобы догнаться второй сигаретой, но Драко перехватил её ладонь. Сомкнув пальцы на её излюбленном, помеченном запястье, Малфой словно пытался пересилить хватку Обета. Оставить новые отметины поверх заживших, чтобы она не забывала, каково это — стать объектом его скрытой одержимости.              Стать его сокровенным, с чем он делиться не собирался. Как подтверждение тихому удовольствию, что разливалось по кровотоку, стоило ему услышать, что в сердце Гермионы нет места лишнему.              Никому, кто не ценил её долголетнюю преданность. Никому, кто точно бы вторгся в связь между ними, чтобы перетянуть её на правильную сторону.              Но главный смысл маячил перед Гермионой последние несколько лет. Исконно правильной стороны никогда не существовало.              — А вот ты, Грейнджер… ты просто гребаный приз, — продолжил Драко, стиснув женскую руку крепче. Ей бы вскрикнуть, выразить ощутимый дискомфорт, но Гермиона чувствовала иное. Исключительно жар, заставлявший голос разума затихнуть, а эффект зелий обнуляться, воскрешая искренние, тёмные желания. — Когда-то я презирал тебя за кровь, но никогда за внутреннюю силу и постоянное рвение пойти на жертвы ради Нищенки и Избранного, — Малфой отпустил Гермиону, но девушка руки не отняла. Позволяла ему курсировать по воздуху, оставляя на коже эфемерное касание. Лёгкий намёк, что он близко. — И я снова оказался прав. Если они облажались настолько, что даже всепрощающая золотая девочка отказалась от них, то, вероятно, они еще больше имбецилы, чем я о них думал.              — Они не виноваты, — вырвалось у Гермионы. И фактически она не врала. Обида сгущала накал эмоций, никак не желавших стихать. Но Гарри и Рон — точно не те, кто обрёк её однажды на долгие мучения. — Никто не виноват в том, что со мной произошло, — она осязала, как начинает дрожать её лицо в такт сорванному первому слою многогранной истории. — Никто, кроме тех, кто уже понес за свои преступления наказание.              Малфой нахмурился, перестав кружить пальцами над запястьем девушки. Он сжал руку в кулак, опустил её на прохладный стол. Оставался непроницаемым, мастерски вуалируя реакцию на частичное признание, что с Грейнджер было что-то не так. В том, что у её девиантного поведения была достаточно грандиозная причина, чтобы расстаться со здравым рассудком.              — В этом все дело? — отстранённо поинтересовался он. — Поэтому ты…              — Пыталась убить себя, да, — у её смелости открылось второе дыхание, выталкивая из горла жуткую исповедь. — Брокльхерст напомнил мне о моем самом главном кошмаре.              Драко не изменял себе и не портил своё лицо несвойственными эмоциями. Пресловутого шока, которого она так не желала лицезреть на глазах у слушателей, Гермиона не заметила в мужчине. Будто бы не желая спугнуть — или и вправду не чувствуя ничего, — Драко бесстрастно молчал. Давал девушке время, чтобы она попривыкла. Хорошо подумала, прежде чем заговорить снова.              Стоила ли того обнажённая правда?              Являлся ли Малфой тем самым, кому она могла рассказать обо всём без малейшего утаивания?              Потому что рвалось из неё именно так — беспрерывным, гулким потоком. Никаких сглаживаний. Пронзительная истина, какая есть на самом деле. Мутная, чернявая. Гнилая, как души тех, на кого ей захотелось впервые донести. Пусть посмертно, плевать.              Грейнджер всегда считала, что молва о бесчинствах бессмысленна, потому что рассказать о чудовищах — значит признать, наконец, что они были настоящими. Что их поступки и вправду оставили на ней пожизненные травмы.              Но так ведь и было.              Сколько бы Гермиона ни оправдывала безмолвие, как способ защиты, правда была в другом. Несчастие уже случилось с ней. Оно давным-давно скрестилось с ней, став чем-то бо́льшим, чем просто частью.              — Я была уверена, что со смертью Реддла и послевоенных судов весь ужас действительно закончился. Министерство клялось, что уничтожило всех преступников и тех, кто принял Метку добровольно, — начала свой рассказ Гермиона издалека. Подготавливала в завязке больше себя, чем Драко. Она молниеносно ощутила, как сердце начинает волноваться, сбиваясь с ровного пульсового счёта. — Я старалась привыкнуть к новой жизни, несмотря на постоянное ощущение, что что-то не так. Гарри и Рон успокаивали меня, говоря, что всё обязательно наладится, и мы заживём, как пророчит новая власть, — в спокойствии и безмятежности.              Грейнджер повернулась в сторону, демонстрируя Малфою свой профиль. Скрыть бинтовую повязку не получилось бы даже с такого ракурса, но не этого добивалась ведьма. Она не хотела смотреть на него, пока истощает память. Не желала подмечать самоуверенную ухмылку на словах о бывших друзьях. Гермиона чувствовала нутром, как в блеске стальных глаз проклёвывается зоркое: как можно было довериться таким, как они.              Но прежняя Гермиона проглотила бы любое утешение, только бы унять невнятный душевный трепет, никак не дававший покоя. Она так долго и истошно боролась за магический мир не для того, чтобы сгинуть в пучине навязчивого предчувствия. Тогда Грейнджер ещё не знала: для неё всё только начиналось.              — Всё действительно шло неплохо, — ведьма зажевала губу, понимая, что дальше растягивать смысла нет. Она была близка к неизбежному началу её личной войны. Пролог изжил себя в пустых фразах. — Я смогла вернуть родителям память. Потратила на это несколько лет, пока училась в Академии. Никто не верил, что у меня получится нейтрализовать Обливиэйт, но заклятие поддалось, и мама с папой вспомнили меня, — её лицо могло бы дрогнуть в улыбке, точно бы поддалось приятным воспоминаниям, если бы не трагизм, шедший вслед этой части истории. — После выпускного я решила навестить родителей в Австралии и пожить у них несколько месяцев, перед поступлением на службу к Саммерсету.              Она услышала, как прокрутилось колёсико зажигания, и кухню заполонил запах сигарет. В паузах она улавливала, как дышит Малфой, выдыхая дым, но не перебивает ведьму. Сама же Гермиона не шевелилась, только прятала ладони под столом, чтобы в случае потрясения избавиться от внутреннего гнёта. Раскроить до мяса пальцы, исцарапать идентично уродствам под кожей, мышцами и костями.              — Недели не прошло, как все клятвы Министерства превратились в ничто, — женское лицо деформировалось до злостной гримасы; верхняя губа непроизвольно задёргалась, а ноздри раздулись из-за учащённого дыхания. — До сих пор не понимаю, как эти твари выследили меня. Почему выжидали несколько лет, прежде чем устроить засаду. Возможно, не хотели привлекать лишнего внимания, а в чужой стране, не прознавшей о режиме Волдеморта, это было сделать куда проще, чем в Англии.              — Кто? — первый вопрос, который сорвался с губ Малфоя, опалил слух подобно зажжённой сигарете, приставленной к обнаженной плоти.              — Амикус и Алекто Кэрроу.              Грейнджер выплюнула проклятые имена, вонзив ноготь под мякоть ладони.              — Они убили моих родителей почти сразу, не распыляясь на пытки, — Малфой громко выдохнул, словно ему на плечи надавил неподъемный груз долгожданного признания в кошмаре многолетней давности. — И это единственное милосердное, на которое Кэрроу оказались способны, — ей хотелось верить, что Малфой искренне сопереживал ей. Именно поэтому она не смотрела на Драко — собственное воображение неплохо обрисовывало чужие эмоции. — Амикус вечно причитал, что отныне я — его любимая игрушка. И со мной он собирался расставаться так скоро.              Куколка, шептал он ей, пока его мерзкая сестрица не видела. Он, после всего сотворенного над телом маглорожденной ведьмы, убаюкивал Грейнджер в мерзких обещаниях, что они будут навечно связаны друг с другом. Что он ни за что не отпустит героиню войны и обязательно продемонстрирует телесно, чего она лишилась, сокрушив их лидера.              — Они держали меня в плену почти месяц. Всё это время Амикус развлекался, ни в чём себя не ограничивая. Буквально, — ведьма следила за собственным голосом, избегая волнения, чтобы не демонстрировать слабость перед мёртвым ублюдком. Он не удостоится такой чести. — После Амикуса всегда приходила Алекто, но её издевательства были совсем другого рода. Пока Амикус жил в иллюзиях, что я принадлежу ему, его больная сестра отыгрывалась на мне за то, что её брат предпочёл грязнокровку, — Гермиона вонзила под кожу очередной ноготь, чувствуя, как та рвётся. Но вместо жара крови — холод мертвечины. — Она пускала в меня Круциатус, клянясь, что однажды убьёт меня. Знала бы эта сука, что я молила о смерти ежесекундно.              Вспоминая о смутных событиях, Гермиона часто думала о том, от чего ей становилось страшнее всего.              Быть пленённой Амикусом во всех проявлениях больной одержимости?              Грейнджер терпела сексуализированное насилие, предоставляя ему собственное тело поневоле. Изнывала от последующих актов жестокости, когда он вдруг вспоминал, кем пользовался. Он не скупился на пущенные в неё проклятия, переданные в дар от былого величия Пожирателей. Уродовал женское тело с воодушевлением, чтобы потом было не так стыдно насиловать её. Потому что знал, какую боль на самом деле причинял.              Или терпеть пытки психопатки-Алекто?              Варясь в бесконечном ужасе, Гермиона настолько привыкла к беспросветности, что стала вдруг присматриваться к своим истязателям. Чтобы не сойти с ума, она пыталась понять природу садизма Алекто. Она не создавала впечатления преданной приверженицы идеологии Лорда. Будто бы психопатичной стерве приносило удовольствие мучить не за что-то, а просто так.              Даже Беллатриса — и та оказалась гонимой мотивацией. Доказать своё превосходство над грязнокровкой. Вписать ядовитым кинжалом суть в Грейнджер, чтобы та не забывалась. Не пытка, а своеобразный процесс обучения.              Алекто же было важно, чтобы Гермиона боялась. Тряслась от одного только вида разъярённой суки, всегда слышавшей, что с Грейнджер вытворял Амикус.              Об их инцестной связи ведьма напрямую ничего не знала; о ревностной любви сестры к брату Гермиона только предполагала. Угадывала в очередном брошенном луче Непростительного. И проклятие всегда било красноречиво, так поэтично, что не оставалось сомнений, за что боролась Алекто.              — Я была уверена, что рано или поздно им надоест, и кто-то из них убьёт меня. Они должны были, постоянно об этом твердили.              Гермиона так погрузилась в воспоминания, что перестала замечать всё окружающее. Исчез мелкий, но прозорливый лунный свет. Запахи вытраивались из комнаты. Ни единого постороннего звука.              — Но с каждым днём они становились неосмотрительнее от того, что привыкли к вседозволенности. К тому, что я безоружна и безобидна, — ведьма мрачно улыбнулась в пустоту, переходя к излюбленной части рассказа. Кульминация всегда ощущалась на вкус, как долгожданный десерт. Сладкая мякоть на зубах. — Амикус кичился тем, что я беспрекословно подчиняюсь ему. Выполняю всё, чего бы он ни попросил: лечь под него или подставить конечность, чтобы он сломал её. Алекто знала наверняка, что после визитов Амикуса она найдёт меня в одном и том же состоянии: неподвижной и немой.              Из-за завесы вакуума до Гермионы донеслось, как за окном полыхает молния, разрезая небо на необрамленные полосы. Как ревёт гром, подначивая боевую натуру ведьмы продолжить. Озарить словом долгожданную расправу над чудовищами. Тучи извергли ливень, заставив меткие капли аранжировать чувства, что Грейнджер скрывала под сотнями замков глубоко внутри себя.              — Кэрроу так и не усвоили главный урок, а следовало бы, учитывая, как закончил их хозяин, — Грейнджер мстительно ухмыльнулась, слыша убаюкивающий ритм дождя. Непогода ассоциировалась с освобождением, тогда как летний зной и прибой океана — с предначертанной смертью. — Никогда нельзя недооценивать противника. Никогда не верь, что твою власть никому не по силам свергнуть, — жёстко произнесла Гермиона, вытащив ноготь из кровившей лунки на ладони. — Я зарезала Амикуса осколком от зеркала, которое разбила его сестрёнка в приступе ревности. Идиотка, — Грейнджер истерично захохотала, вспоминая, как визжал мерзкая сучка от злости. Как в ней все меньше оставалось расчётливости, пока она была одержима тем, чтобы вернуть себе внимание брата. — Поквитаться с Алекто мне не удалось. Не сразу, она сбежала слишком быстро. А сколько было громких слов, что я погибну от её руки и никак иначе.              Гермиона резко вытянула руку вбок, нащупав смятый картон. Притянула к себе пачку сигарет, прощупывая пальцами хоть что-то материальное, кроме собственной плоти — и без того раскромсанной, будто служившей субтитрами истории Грейнджер. Повторявшей точь-в-точь каждую ссадину, оставленную шавками Волдеморта.              — Мне пришлось сжечь дом вместе с родителями. От их тел… практически ничего не осталось, — она ощутила, как склеру пощипывает из-за солёной влаги. — Но в Англию я вернулась не одна, — Гермиона жутко оскалилась, вслушиваясь в то, как ливень стучит по окнам. — Я расчленила Амикуса, расфасовав по дорожным чемоданам, — ведьма усмехнулась, достав сигарету. — Ни у кого не возникло подозрений, какой сувенир героиня войны привезла в магический Лондон.              Она услышала, как прокатилась по столу зажигалка, и, не глядя, схватилась за неё. Лёгкое пламя на секунду озарило профиль ведьмы, но большой палец быстро соскользнул со стального кресало.              — Я раскидала его останки по всей Англии, потому что эта мразь не заслуживала даже похоронной процессии, — от яблочного концентрата начинало тошнить, образуя во рту кислую слюну. — Но сердце ублюдка пришлось оставить для Алекто, ведь она так мечтала его заполучить. И кто я такая, чтобы препятствовать чужим сокровенным желаниям? — Гермиона сделала глубокую затяжку. Её голос становился ниже, жутче. Голосовые связки вымачивались в животном удовольствии. — Отыскать психопатку было несложно, — им следовало тщательнее накладывать Заглушающее, но кто знал, что девочка для битья вдруг обратится в палача? Феноменальный сдвиг фортуны. — Без брата Алекто оказалась ничтожной слабачкой. Она всё умоляла о пощаде. Вечно причитала, что она, как я, была всего лишь пленницей замыслов своего брата, — Грейнджер казалось, что она и сейчас слышала истошный, мерзкий вой, заглушаемый меткими ударами. Никакой тёмной магии — только излюбленное физическое насилие. — Перед тем как убить Алекто, я исполнила её главную прихоть. Сделала всё, чтобы Амикус стал её частью — в прямом смысле, — Гермиона прикусила губу в предвкушении, смакуя насыщенность железа на языке. — Жаль, что пирог с особой начинкой пришёлся суке не по вкусу. Пришлось пичкать её насильно.              Гермиона застыла с сигаретой, приставленной к губам, вспоминая одну из ярчайших картин в голове. Та сместила собой все ужасы, все брошенные в спину проклятия. Каждое прошение о смерти крепло в ней ненавистью. Обещанием поквитаться с двойняшками. Притворить в жизнь все накопленные желания, извратив настолько, что после исполнения, они почему-то тряслись в предсмертной агонии.              Почему-то наконец-то заполучив частичку брата, Алекто рвало прямо на пол зачуханного убежища, выглядевшего, как заброшенный сарай. Она харкалась сердцем Амикуса, обернутого в пышное тесто, и почему-то рыдала. Почему-то называла Гермиону сумасшедшей. Удивительно, что безумие породили в ней именно они. Они заразили её тягой к жестокости. Взращивали методично, день ото дня.              — Но месть — не всё, чего я хотела, — продолжила Гермиона, смягчив тон. Монолог высосал из неё всю энергию. Вымыл из вен обезболивающие, вернул головную боль и резь меж глаз. — После убийства Алекто я отправилась к Кингсли, уверенная, что он предаст мою историю огласке, — сигарета в руках разломалась пополам, стоило ей вспомнить министра в ненавистной фиолетовой мантии. Гермиона даже не почувствовала ожога, настолько в ней заледенело. — Но всё, что я услышала: новому миру не нужны сенсационные заголовки. Кингсли сказал, что я уже поквиталась с Пожирателями, так почему бы мне не успокоиться? — она отряхнулась от пепла, отбросила окурок на стол, и вжала пропахшие дымом пальцы в лоб. — Он взял с меня обещание молчать о случившемся, если я хотела продолжить карьеру Аврора, а не закончить в палате Святого Мунго для душевнобольных.              Они все так требовали от неё признаний. Все до единого. Рон, Гарри, Джинни. Все прекрасно понимали, что с ней что-то не так, но было очевидно, насколько они боялись её признания. Правда, шедшая за Гермионой конвоиром, надзорной тенью, означала бы разгром той идиллии, в которую они поместили себя, как в консервную банку.              Тёмная часть девушки — та, что воспрянула после месяца пыток, — отчаянно желала раскромсать их идеальную жизнь. Заставить каждого до единого прочувствовать, через что она прошла. Увидеть, как беззаботные улыбки искажаются гримасой страха. Услышать, как дрожат их голоса, подобно её — испещренному истошными криками.              Но Гермиона выбрала иной путь. Не становиться подобной тем чудовищам, что превратили её жизнь в Ад. Они преследовали её даже после смерти, реагируя на триггеры, как на охотничий клич. Ластились к её изможденному сознанию, проникая глубинно, обосновываясь, как старые-добрые друзья.              Она не хотела такой участи для тех, кем когда-то дорожила.              Малфой — первый, кто услышал, как звучит её душа безо всяких прикрас. Он стал первым, кто воочию увидел, что жизнь сотворила со всенародной любимицей. Золотой девочкой. Если бы золото хоть у кого-то могло ассоциироваться с войной и пытками военных преступников. Никогда и ни у кого. Исключительно чернота — беспросветная и тягостная.              Она не слышала его шагов. Только ощутила, как на щеку ложится его ладонь, а вид на окно затмевается обнаженным корпусом. Он приглаживал её не из жалости — в этих касаниях едва ли было что-то из заботы и нежности. Драко будто бы хвалил её, впечатывая пальцы в плоть до едва проклёвывавшейся розовины.              Первый и единственный, кто реагировал так, как Гермиона всегда мысленно просила. Без лишних сантиментов.              — Ты не заслужила этого, — он искрил злостью, передавал её через интонацию.              И что-то подсказывало Грейнджер: если бы под его ладонью оказалась не её частица, а бесхозный предмет, тот бы уже превратился в труху.              — Я знаю, — ведьма поддавалась его прикосновениям, цепляясь за его вытянутое предплечье смазано, неосознанно. Дико в какой-то мере, царапая его белесую кожу ногтями.              — Каждый, кто отвернулся от тебя, ебаные слабаки, — Малфой обхватил женский подбородок, одновременно опустившись к Гермионе. Приближался к ней медленно, балансируя на сгущавшемся воздухе. Дыхание становилось тёплым, но совсем не лелеющим. Драко продолжал подбадривать в ней стойкость, видя перед собой исключительно воина. — Они никогда не заслуживали тебя.              — Я… — она облизнула губы, застывшие в сантиметре от мужских, — знаю.              — И не смей думать о том, что ты когда-либо была жертвой, — он мазнул устами по тонкой кожице. Ладонь крепче стиснула челюстную кость, будто боясь, что Гермиона испарится, не поверив ему. Но ей верилось, потому что истина пахла идентично ей. Расточенным яблоком, хрустевшим на зубах. — Ты слишком красиво мстишь, чтобы не быть бойцом, — Малфой усмехнулся. — И твой рассказ только убедил меня в том, что я выбрал правильного союзника.              Не удержавшись, Гермиона подалась вперёд, окрылённая похвалой. Она углубила поцелуй, раскрыв мужские губы языком, проникнув в рот развязно для той, кто никогда не рисковала подбираться к Драко слишком быстро.              Но он, оценив силу её чувств, подхватил темп. Сместил руки к затылку, вытравив между ними ничтожные сантиметры. Ахнув, Гермиона ощутила, как к тонкой ночной рубашке льнёт тепло мужского тела. Как налитые мышцы обхватывают её почти что клятвенно. Никогда не отпускать. Не предавать её доверие. Стать единственным и первым.              Она могла поклясться, что чувствовала, как движения Малфоя по её телу распутывают многолетние узлы, что вились на её шее удавкой. Как влажные звуки сплетающихся губ разносятся по кухне эхом, вытравливая из него постороннее инфернальное присутствие. Всё, что слышала Гермиона, — звучало, как голос Драко. Впервые не как голос мертвеца, звавшего её из-за угла. Клубившегося чёрным вихрем, словно прибывшее на зов Метки.              Убогое прозвище куколки вычищалось из её тела. Исходило тихими стонами, пока Гермиона, очерчивала пальцами мужские плечи. Менялось на что-то более весомое, чем грязное наречение. Малфой выписывал эти слова на девушке, отпуская её уста из своего плена, переходя к уголкам губ, скользя выше. К виску, целуя особенность, ставшую почти фаворитом у Драко. Заправленная белесая прядь становилась влажной. Как и выемка у уха, покрывавшаяся мурашками, от сорванного дыхания.              Боец. Союзник.                                          

***

      

      

             Гермиона щедро зачерпнула мазь, размазала меж большого и указательного пальцев, чтобы слегка растопить. Пахла она почти, как Драко. Можно было на секунду представить, что он стоит прямо за спиной, внимательно следя за тем, чтобы субстанция впиталась в зарубцевавшуюся кожу, как следует.              Увидеть его всё равно бы не получилось — разбитое стекло стояло отвёрнутым где-то в углу коридора. Грейнджер скупилась применить магию, словно обыкновенное Репаро приравнивалось к сложному заклинанию.              Ведьма действовала на ощупь, наугад прицеливаясь ко лбу. Вспоминала, где болело сильнее. Где центр разметки затянули миллилитры бадьяна, остановив кровь, но шрам, наверное, останется с ней надолго. Ей не впервой.              Пройдясь охлаждающей мазью по коже, Грейнджер вдохнула глубже. От лекарства исходил непохожий на остальные снадобья аромат. Слишком приятный, чтобы чураться его, ассоциируя со стерильной палатой. Хвойный, природный. Его можно было разобрать на глубокие ноты, воздвигая пирамиду из компонентов — слишком обширный, чтобы быть простым противоядием.              Отложив баночку на раковину, ведьма ополоснула руки и поспешила покинуть ванную. Передвигалась Гермиона медленно, почти как по минному полю, чтобы не наткнуться на осколки. Гермиона не боялась порезаться; куда сильнее её волновала перспектива вспомнить о событиях прошлой ночи. О сорванной с цепи выдержки. О приступе, заставившем ведьму размозжить череп. Об истерике, которая обрушилась на Малфоя.              О кошмаре из прошлого, поведанном, как на исповеди. Если бы Драко шёл к лицу святой чин, а не коллекция мрачных эполетов, обряжавших его душу. Если представить, что его плечи пусты, а не украшены рассаженными демонами — по несколько нежитей на каждое.              В это охотнее верилось, если забыть, с какой самоотдачей он принял женские страдания, как свои собственные.              Прошло двое суток, как Драко сторожил ведьму. Она была уверена, что он исчезнет, как она того и просила. Растворится за дверью, услышав заветное: «Убирайся». Но бесы, которые так благоволили ведьминому нутру, не страшились грозного тона Грейнджер. Не брезговали кровью, которой так хотели кормиться. В ней не было ничего святого, что могло бы сработать против тёмного нутра Малфоя.              Драко стерёг покой Гермионы, чутко преследуя малейшее отклонение от нормы. Следил за тем, как она передвигается по квартире, будто бы вечно наготове, что она сломается вновь и схватится за острый предмет.              Но пока Малфой коротал время, не спеша возвращаться в Мэнор, — у него оставалось ровно два дня, если верить расписанию надзирателей, — Грейнджер практически не думала о том, чтобы причинить себе вред.              Всё её размышления были направлены исключительно на то, как расправиться с Лэндоном. Экспрессивный нрав диктовал ей сорваться с мёртвой точки и вернуться в поместье. Застать врасплох и пытать лично, пока ублюдок не признается.              Но затем, когда мысль сменялась головокружением, Гермиона понимала, что не справится в одиночку. Не сейчас, когда кровь была разжижена целым набором разносортных зелий. Не сейчас, когда не было структуры дальнейшего плана. Никакой чёткой последовательности, только острая жажда отомстить Брокльхерсту за всех, кто настрадался от его рук.              Она ждала окончания выходных, чтобы явиться в аврорат. Ждала, когда Люк ответит на чёртово письмо. Прошло больше двенадцати часов, и что-то подсказывало Гермионе, что не помешало бы написать ещё одно. Несколько, если потребуется, чтобы парень наконец-то откликнулся.              Теперь в ней совсем не осталось сомнений, что к преступлениям причастен кто-то, кроме Лэндона и его свиты. Сколько прислужников у него было? Достаточно ли, чтобы заполнить ими каждую камеру Азкабана?              Гермиона рассчитывала оставить парочку свободными. Настоять на самой жестокой казни. Ведь Пожиратели понимали только язык смерти. Предписанный приговор о поцелуе Дементора и последующей Авады, брошенной в измученное тело.              Вот как работала справедливость на самом деле, а не идиотские сказки Кингсли.              Но чаще, чем о расправе, Гермиона думала о том, как Лэндон — магл — был связан с Пожирателями. Почему вдруг прислужникам Лорда понадобилось вовлекать в свои тёмные планы ещё и церковь. Может, в этом скрывался какой-то непостижимый смысл. Точно скрывался — в каждой сворованной частице жертвы. В вырванных сердцах. В изувеченных телах, окропленных тёмной магией.              Ей бы только добраться до Брокльхерста. Только бы задать свой главный вопрос, а пока…              Гермиона нашла Малфоя в гостиной, если можно так назвать уголок, сопряжённый с кухней. Он непринужденно откинулся на диване, украв с одной из полок магловскую книгу из коллекции Грейнджер. Ведьма незаметно улыбнулась, подмечая его выбор. Типичный для ноябрьского пасмурного дня, для которого не требовались даже шторы, чтобы огородиться от естественного света, сторожившего улицу.              Готика всегда просилась в руки именно на закате осени, когда от ярких красок оставались только промоченные листья под ногами. Туман заполонял собою каждый проулок, штрихуя плотным слоем фасады зданий. А кроны деревьев ломил буйный ветер, скрещивая ветви на манер животных рогов.              — Интересно? — Гермиона расположилась на кресле, не рискуя вторгаться в завоеванное Малфоем пространство. Диван и без неё едва вмещал в себя одного волшебника.              — Почти достоверно, — хмыкнул Драко, оценивающе взглянув на обложку. Матовая, с красноватыми подтёками, напоминавшими сотканную паутину. В центре раскинутых сетей можно было заметить отличительный силуэт главного героя — в честь которого и была названа книга. — У вашего магловского писателя неплохо получилось раскрыть особенности вампиризма.              Чёртов сноб.              — У маглов существует своя культура, — хмыкнула Гермиона, перейдя в оборону. — Мифы и фольклор разных стран делают её шире, — она почти услышала его смешок — цепная реакция на её всезнающий тон. — А ещё наука помогает писателю оставаться достоверным, — дополнила Грейнджер и удержалась, чтобы не шлёпнуть Драко по ноге, когда тот закатил глаза. — Можно описать что угодно, если ты достаточно образован и вовлечён.              — Но недостаточно для тех, кто лично встречал подобных тварей, — он слегка потряс книгой, но взгляда от текста не отнял.              Продолжал блуждать глазами по каждой строчке, питаясь написанным, словно кровившим мясом. И теперь будто бы не только схожесть в имени связывала Драко с персонажем романа.              — Кому-то достаточно черпать ужас из книг, — выказывалась Гермиона, шаркая рукой по драпировке на подлокотнике. — Будь у меня выбор, я бы остановилась на безобидном варианте.              Малфой ответом её не удостоил. Молчал, не перебивая шум машин и гулких голосов, доносившихся из открытой форточки. Гермиона продолжала упрямо ждать письмо, несмотря на заметный холод, обосновавшийся в стенах квартиры.              Никаких типичных нападок не последовало. Ни проблеска озорного издевательства, чтобы нанизать на каждый брошенный слог заметное раздражение ведьмы. Ничего, что помогло бы янтарной радужке расцвести, взбрызнув искрами.              Драко едва ли лелеял душевное равновесие Гермионы. Сам ведь убедил её, что она — не жертва. Равная всем горестям, способная нанести удар не менее жестоко, чем те, что в неё пускали противники.              Боец.              Это слово теплилось в памяти, как прочные латы, защищающие от всякой неуверенности. Как особо драгоценная реликвия, оберегающая Грейнджер от призраков прошлого. Иначе не объяснить, почему последние несколько часов ей не виделся пугающий силуэт на периферии. Почему реальность не искажалась, деформируясь во что-то невообразимое. Сложно объяснимое для всякого, кто искренне хотел понять сущность Гермионы.              Гермиона разгадала суть тишины быстро. Она проводила с Малфоем достаточно времени, чтобы начать понимать его — для этого даже не требовалось выводить его на разговор, как раньше. Достаточно просто прислушаться, последовать за размеренным дыханием и вглядеться в выражение его лица.              Мужской анфас был непреступно безмятежным, на первый взгляд. Но в едва заметных складках на лбу прослеживалось нарочитое спокойствие. В чуть сощуренных глазах. В уголках губ, опущенных вниз. Драко дышал размеренно, будто бы следя за каждым вдохом и последующим выдохом.       Медленно переворачивал страницу за страницей, шелестя пожелтевшей бумагой. Жесты отточенные, выверенные в каждой мелочи. Словно по указке — наперебой нраву Малфоя. Слишком… ненатурально.              В злополучную ночь не только Гермиона столкнулась с потаенными слабостями вживую. И Драко напомнил ей об этом, когда попытался посоревноваться в тяжести судьбы. Но суть заключалась в том, что болело в них одинаково. Разгневано. Тягостно. Перманентно.              — Через какую исповедь тебя провёл Лэндон? — спросила Гермиона прямо.              Вопрос вертелся у неё на языке ещё с ночи, когда собственные страдания поутихли, перестав выть оголтелым животным. Ей искренне хотелось узнать, как Драко удалось справиться с ужасами праздника Святых и не сойти с ума, подобно ей.              — Казнь отца и слетевшую с катушек мать, — ровно ответил Драко, звуча слишком апатично для того, кто всю сознательную жизнь кичился величием Малфоев. Очередное притворство. — Ничего особенного.              Гермиона крепче вжалась в кресло, ощущая, как понижается температура в комнате. Ноябрьская непогода меркла по сравнению с холодом, терзавшим голосовые связки Малфоя. Он притворялся отрешенным, лишённым всякого сострадания к собственной истории.              Но его слова не сходились с правдой. Грейнджер не раз замечала, каким измождённым и бледным бывал Малфой, особенно по утрам.              Кошмары редко дают нормально поспать.              Ненавижу за то, что ты избавила меня от кошмаров, приходя в мои сны, словно тебе там самое место.              Брокльхерсту было не под силу напугать Драко. Сам Малфой неплохо справлялся с самоуничтожением. Собственное подсознание измучивало его, разменивая сновидения на пугающие сюжеты, взятые из нажитого опыта. И вправду, кого-то, вроде Драко невозможно было напугать ни представлениями, ни книжными тропами. Жизнь неплохо натренировала его, чтобы не доверять рассказчикам.              — Я могу чем-то помочь? — глупый, наивный вопрос, который обычно задают, когда взамен совсем нечего предложить.              — Ты уже сделала достаточно, избавив меня от параноидального тирана, — пожал плечами Драко, впервые отвлекшись от романа, подняв глаза на Гермиону. — О большем я просить не смею, — театрально протянул Малфой.              Он блеснул сталью, растолчённой и затертой у зрачков. Если бы ведьма не знала, о чём они говорят, точно подумала бы, что он нацелился вцепиться ей в глотку, окончательно вдохновившись вымышленным сюжетом.              — Меня интересует только одно, — он затих, словно раздумывал наверняка, стоит ли простецкий, заземленный интерес былой хладнокровности. — Перехватывали ли министерские крысы письма Нарциссы?              — Аврорат не препятствует твоему общению с матерью, — напомнила ему Гермиона. — Если бы Нарцисса отправила тебе письмо, министерство обязательно бы передало его тебе.              — Ну конечно, — Малфой зло щёлкнул языком, захлопнув и отбросив от себя книгу. — Ведь министерство никогда не отрекается от своих граждан, да, Грейнджер? — он склонил голову, испытывая ведьму долгим, пронзительным взглядом.              Ей становилось по-настоящему неуютно. Рука машинально дёрнулась к бедру, действуя по отточенным рефлексам. Но кобура хранилась в спальне, а под пальцами осязались разве что складки на пижамных штанах.              Она доверяла ему.              И с произнесенной внутренней мантрой Гермиона опустила ладонь ниже. Но её выходка не ускользнула от внимания Малфоя. Он лишь покачал головой, принимая в счёт их вечной борьбы мимолётную слабость. Было за что опасаться его. До сих пор. Тасуя двойственные чувства меж собой, перемешивая желания пустить пальцы в мягкие волосы и оттянуть их так, чтобы уткнуть лезвие прямо в шею.              В этом и заключался смысл их связи.              Запретное туманило разум, оставляя Гермиону безоружной, а она так ненавидела быть слабой. И Малфой продолжал разоружать ведьму, подвязывать к себе на крепкий поводок. Меняя меж собой их роли. И больше Грейнджер не знала наверняка, кто из них ведомый, а кому вести их через путь, с каждым днём закручивавшимся всё сильнее.              — Я лично разберусь с твоей просьбой, — Гермиона смотрела упрямо, вкладывая во взор всю силу убеждения. Она доверяла ему. Она была готова сделать всё, чтобы он перестал видеть в ней врага. Но сперва ей бы самой этому научиться. — Если министерство и вправду изъяло письма, я верну их тебе.              Грейнджер надеялась, что своим заявлением заставит его отречься от очередной наброшенной на лицо маски.              Но ожидание реакции Малфоя померкло, когда в квартиру ворвался синеватый призрачный облик животного. Лисица взмахнула хвостом, сев на задние лапы прямо у ног Грейнджер:              — Срочный вызов, — промолвила хищница незнакомым голосом. — Очередное убийство.                                          

***

      

      

      

      Бушующий ветер разметывал непослушные локоны по лицу, загораживая обзор. Солёный воздух, кочующий от моря к суше, касался лица почти трепетно, если бы не разъедающее ощущение у лба. Рана, несмотря на наложенные чары гламура, побаливала и доставляла дискомфорт. И пусть под слоями магии невозможно было разглядеть в ведьме дефект, Гермиона слишком чувствовала обновленные мелкие швы.              Загребая подошвой мелкие камушки, Грейнджер быстро перебирала ногами, опускаясь ближе к берегу. К нелюдимой локации, куда её подводила фантомная лиса. Если бы не обстоятельства внезапной аппарации, Гермиона смогла бы по достоинству оценить красоты живописного пейзажа. Местность походила на расписную акварелью картину, собиравшую в палитру все оттенки синего, тускло-жёлтого и мрачно-серого.              Едва ли не тихая гавань. Но вряд ли тишина пахла, как телесное разложение и выглядела, как пища для птиц-падальщиков, круживших в ожидании вкусить отслоённый кусок.              Поправив кобуру на бедре, Гермиона потуже запахнула плащ. Ещё несколько выпадов вперед, почти неудачное падение, если бы ведьма не успела вцепиться в когтистый куст, содравший кожу с ладони, и Грейнджер наконец спрыгнула в невысокую песочную дюну.              Собравшийся отряд обхаживал распластанное тело — неизменно обнаженное, как у всех предшествующих жертв. Кларисса и Норман о чём-то переговаривались, косясь на постороннего аврора. Кажется, его звали Майкл. И судя по тому, как лисица с разбегу прыгнула в вытянутую волшебную палочку, именно он и вызвал Грейнджер.              Не лучший расклад.              Гермиона ревностно относилась к подобным изменениям в расследовательских группах. Терпеть не могла несогласованную рокировку, когда авроры из других подразделений вмешивались в её дела. Параноидальное предчувствие, что каждый в министерстве желал вставить палки в колёса личному делу ведьмы, не давало покоя.              — Аврор Грейнджер, — обольстительно улыбнулся Майкл, будто они случайно встретились в Косом Переулке, а не на месте преступления. Идиот. — Рад встрече.              Норман сдержал смех, отвернувшись к резному склону мыса. Кларисса, постоянно поправлявшая белокурые локоны, виновато улыбалась, проницательно предчувствуя, что бестактное приветствие никогда не было у Грейнджер в фаворе.              — Что он здесь делает? — Гермиона обратилась к отряду, опустив криминальный чемодан на землю.              Она намеренно игнорировала темноволосого придурка, которому ведьма обязательно бы залепила рот бытовым заклинанием, если бы не знала наверняка, что Майкл побежит писать донос на её имя. Лишние собрания никак не состыковывались с её графиком.              — Меня вызвали, чтобы помочь вашему отряду, — уничижительно процедил Майкл, поправляя капюшон на мантии — такой же мерзкой фиолетовой, какую носили все, кто безоговорочно верил Кингсли.              Как метка предателей в кругу министерских работников. Накидка овчины поверх волчьей сущности.              Ведьма поморщилась, уловив в контексте чёртову подачку. Помощь. Как своевременно. Для Грейнджер подобные выходки приравнивались к очередной возможности пустить свои гнусные когти в её сокровенное, прикрываясь благим жестом.              — Где Мортон? — Гермиона продолжала игнорировать аврора. — Почему он не отреагировал на вызов?       — Мы посылали ему сообщения Патронусом, писали письма, но он не выходит на связь, — доложила Кларисса.              Гермиона хмуро слушала подчинённую, перебиваемую шумом прибоя. Ситуация медленно перетекала из не самой лучшей в исключительно худшую. Гнусное предчувствие подкрадывалось к ней из-за спины, обвивая тело прочными щупальцами, и целилось прямиком в солнечное сплетение.              Грейнджер могла бы разозлиться на Люка, если бы не знала наверняка, что он никогда не отличался беспечностью. Подобное пренебрежение обязанностями никогда не характеризовало его. Она знала, что могла положиться на Мортона, и он никогда её не подводил. Даже расследование они делили поровну: пока Гермиона копала в глубь магловской сути, Люк оставался на магической стороне неразборчивого клубка.              И слова о его пропаже не вызывали ничего, кроме лёгкого укола опасения, что с ним могло что-то случится. Люк однажды пошутил, что пропустит смену в аврорате только под страхом смерти. Гермиона ненавидела такие совпадения.              — Не будем терять времени, — произнесла ведьма, косясь в сторону неизвестного, слегка погребенного под песком. — Кто на этот раз?              — Мужчина, на вид старше пятидесяти лет, — отрапортовала Кларисса, пока Гермиона наспех доставала блокнот и ручку. — Насильственных травм, кроме следов удушения, при первичном осмотре не обнаружено, — Гермиона предугадывала отличительные метки, узнавая знакомый почерк. И теперь, когда она не сомневалась в личности убийцы, ей становилось не по себе от того, с какой жестокостью Лэндон расправлялся с жертвами при всей своей внешней изысканности. — Первичная экспертиза показала, что жертва чистокровный.              Грейнджер осеклась на наполовину написанном слове. Снова чистокровный, после череды маглы, сквиба и маглорожденной. Последовательность убиенных или нарушена, или получила новый виток.              — Пройдитесь по периметру берега и сделайте колдо, если обнаружите что-то важное, — распорядилась ведьма, подбирая чемодан. — А ты, — она обратилась к Майклу, — поможешь мне.              — Так точно, мисс, — он слегка поклонился девушке, но Гермиона прервала его псевдогалантный жест, всучив в руки чемодан.              — Оставь фарс для кого-нибудь другого, — жёстко оборвала его Грейнджер, закатив глаза. — Пошевеливайся.              Они прошли несколько метров к обозначенному месту убийства. Гермиона попутно натягивала на руки латексные перчатки, оборачиваясь через плечо, чтобы проследить за тем, как с каждым шагом спесь сбивается со слишком довольного лица Майкла.              Волшебник, не привыкший марать руки исконно магловским методом исследования тела, недовольно бурчал себе что-то под нос. Он брезгливо нёс чемодан, но сторонился взгляда Грейнджер, которую забавлял снобизм аврора. Наверное, забыл, с кем имеет дело. Подчинённые Гермионы давно выучили, что размахивать палочками они могут, заваривая кофе, а для достоверных исследований всегда приходилось залезать чуть ли не под кожу жертве. Иногда в прямом смысле.              У Гермионы перехватило дыхание, как только она остановилась у головы трупа. Сморщенное бледно-синеватое лицо — под цветовую гамму окружающим видам — отражалось в её сужающихся от мрачного трепета зрачках.              В мёртвом она узнала одного из Пожирателей, которого помиловали из-за недостатка доказательств. Ублюдок откупился — она знала наверняка. Об этом болтал разве что не ленивый, только не Кингсли. Он всегда гнушался сенсационными заголовками, если те не воспевали его реформы. В остальном же, он ценил гробовую тишину.              Сложенный пазл, титаническая уверенность вдруг раскололись. Почти так же болезненно ощутились, как куски стекла, накануне вонзенные в голову. Вера в то, что за чередой преступлений стоит кто-то из ближнего круга Реддла, вдруг начинала размываться, как береговая насыпь у пенящегося прилива.              Нет.              Она не поверит в эту уловку. Брокльхерст красноречиво намекнул, что он знал, кто она. Принял её правила игры, сделав потенциально рисковый ход. И теперь просто пытался запутать её, подбросив себе подобного — не по крови, по долгу службы. Того, с кем, видимо, вместе пытались выгрызть путь к былому, тёмному миру.              Ведьма немедленно выхватила у оторопелого Майкла чемодан, достав оттуда щипцы. Опустившись на колени, ведьма прицелилась ими в челюсть, игнорируя зловонье, исходившее от трупа.              — Придержи голову, — потребовала Грейнджер, устанавливая волшебную палочку над черепом Пожирателя. — Живо! — рявкнула она, не заметив в течении нескольких секунд подоспевшего аврора.              Майкл присел сбоку от ведьмы, расстелив поверх рук снятую с плеч мантию. Глаза убитого прикрывались атласной тканью, но в остальном никак не препятствовали исследованию ротовой полости. Гермиона проигнорировала непрофессиональный жест, вспомнив, что такие, как Майкл не носили с собой магловские атрибуты, вроде перчаток. В отличие от Люка.              Она всунула в рот щипцы, прицеливаясь так, чтобы раздвинуть зубной ряд. Надавив на ручки, она методично и плавно вставляла зубья инструмента, чтобы не повредить челюсть. Прислушивалась к своей рациональной части, игнорируя мстительный зов, подстрекавший растерзать труп до неузнаваемости. Спустить на него кару, которую ему посчастливилось избежать.              Ведь тело его выглядело почти целостным. Совсем не изувеченным, как Эллисон. Ничтожные куски от природной красоты, которую она излучала при жизни.              Гермиона посильнее вжала руки в щипцы, затормозив. Взгляд случайно коснулся левого бока Пожирателя. На первый взгляд можно было подумать, что его тело вошло в стадию разложения. Но мясистый кусок торчал неровно, словно из неудачно сшитой раны. Над корпусом можно было различить едва заметное свечение — ауру волшебства. Такое бывает, если маг не задумывается о натуральности наложения заклинания. Что-то вроде чар гламура, к которым так приловчилась Гермиона, и она-то знала наверняка, как выглядят неумелые попытки скрыть уродство.              Вот почему Кларисса и Норман подумали, что на нём нет никаких следов, кроме удушья. Не пригляделись внимательнее, спутав рану с естественным гниением, припорошенным песком.              Гермиона отбросила щипцы в чемодан и схватилась за скальпель. Она отряхнула бок от насыпи и мутновато-зелёных разводов, вонзив острие под кожу. Располосовав ровной линией плоть, Грейнджер уловила, как лопаются под нажимом невидимые стежки. Они поддавались легко, словно их нарочно штопал какой-то дилетант.              Но убийца всегда действовал изощренно. С размахом. А это — попытка запутать следствие. Скормить уловку. Или…              Гермиона подцепила торчавший из-под внутренностей кусок пергамента. Он тоже оказался зачарован, чтобы внутренности не замарали оставленное послание. Написанное аккуратным, витиеватым почерком. Пестрившее противоречием, ведь убийцы не могли писать так складно — если не знать наверняка, кто держал перо.                            

Мало кому легко удается прожить без правой руки. И вы, мисс Грейнджер, не исключение.

      

      

Было бы жестоко лишить вас преданного слуги, не предоставив вам попытки спасти его.

      

      

Я позволю вам вернуться и сделать главный выбор.

      

      

Невинная душа мистера Мортона взамен на ваше лживое сердце.