Глава X: Дремавший зверь и шепчущий гроб

В полумраке зала медленно втаскивали гроб Матери Ночи. Я стояла, скрестив руки на груди, и наблюдала за Цицероном. Шут суетился вокруг гроба, как назойливая мушка, его крики эхом разносились по каменному своду: — Осторожнее, осторожнее! Не смейте трясти! Мать Ночь спит, но её покой священен! Назир, придерживавший гроб с одной стороны, стиснул зубы. — Если ты не заткнёшь свою трещотку, я тебе помогу. Твой гроб весит как чёртов булыжник. Хочешь, чтобы его аккуратно перенесли — помоги, а не прыгай вокруг как скоморох на ярмарке. Цицерон замер. Его улыбка сползла с лица, обнажив гримасу яростной обиды. — Цицерон не прыгает! Цицерон служит! А ты… ты оскверняешь своим дыханием священный воздух вокруг Нечестивой Матроны! Я сделала шаг вперёд, вставая между ними. — Назир, продолжай. Цицерон, твоя задача следить за Матерью Ночи. Но помни, что здесь действуют мои правила. — Правила? — прошипел Цицерон. — А где же Догматы? Где Пять Законов, данных самим Ситисом? Их нужно высечь на стене! На самом видном месте! Чтобы каждый помнил о Ярости Ситиса! — Догматы? - Арнбьорн, стоявший за моим плечом, глухо прорычал. - Я тебе сейчас высеку их на твоём лбу. — Арнбьорн, — предостерегающе произнесла я, не отводя взгляда от Цицерона. — Цицерон, древние законы чтимы. Но времена изменились. Мы выживаем. А чтобы выживать, иногда нужно… адаптироваться. — Адаптироваться? — Цицерон закатил глаза, словно обращаясь к небесам. — Слышишь, Мать? Они хотят адаптировать священное! Превратить вечное в сиюминутное! О, какое падение! Какое забвение! — Ты слишком много говоришь, шут. Здесь правит тишина, — произнёс Назир с холодным презрением. — Обида! Обида великая! — взвизгнул Цицерон так, что эхо подхватило его слова и разнесло по каменным сводам. — Цицерон служит, Цицерон верен! А вас Мать не научила уважать древних? — Я научу тебя уважению, — прорычал Арнбьорн. Его пальцы сомкнулись на рукояти секиры, но не выхватили её. — Этот гроб невыносимо тяжёлый, — прошипел Визара, стоявший у другой стороны гроба. — И он неудобен. Если он упадёт и кости разлетятся, вина будет на том, кто мешает работе. — Довольно, — я подняла руку. Цицерона замер, его пальцы судорожно сжали рукоять эбонитового кинжала на поясе. Казалось, ещё мгновение и этот клинок вонзятся в чью-то грудь. Но шут внезапно закатил глаза, закачался на ногах и издал звук, похожий на придушенный смех. — О-о-ой! Цицерон забыл! Цицерон совсем забыл! Ведь мы теперь в гостях! В священном доме, где должна воссиять Мать Ночь! Нельзя пачкать пол преждевременными пятнами… Хо-хо! Нет, нет, нет. Мать Ночь увидит, кто её верный слуга, а кто — лишь… ворчливая муха! Увидит и рассудит! Его взгляд скользнул по мне, потом по Арнбьорну. И в этом взгляде, на миг, проскользнул смертоносный расчёт. — Прошу, прошу, господин Назир, — затараторил он, кланяясь с преувеличенной, почти клоунской почтительностью. — Продолжайте! Осторожненько, ладненько! Для Матери нет препятствий, лишь… неловкость слуг! Назир кивнул Визаре, и они продолжили втаскивать гроб. Но теперь в воздухе висело не просто напряжение, а звенящая, острая вражда. Визара и Назир поставили гроб у бассейна с глухим стуком. Цицерон тут же метнулся к ящику, смахнув невидимую пыль. — О, Мать! Ты дома! Наконец-то дома! — залопотал он. В этот момент в зал вошли Фестус Крекс и Габриэлла. Фестус остановился, уставившись на гроб и на шута, и его измождённое лицо исказила гримаса, которую можно было принять за подобие восторга. Габриэлла же лишь слегка приподняла бровь, оценивая спектакль проницательным взглядом. Арнбьорн, всё ещё стоявший рядом со мной, скрестил руки на груди. — Вот и притащил своё проклятое бремя, — проворчал он так, чтобы слышали все. Цицерон резко выпрямился, будто его ударили плетью по спине. Его широкий, нелепый оскал сменился гримасой искренней боли и ярости. — Бремя?! — взвизгнул он, подпрыгивая на месте. — Священный прах Основательницы, Хранительницы Заветов, Вечной Невесты нашего Отца Ужаса, ты называешь БРЕМЕНЕМ?! О, Ситис, внемли! Сколь велико падение твоих детей! Они забыли вкус благоговения! Забыли сладость страха перед волей Матери Ночи! Назир, отойдя от гроба и вытирая руки о плащ, фыркнул: — Я помню звон золота. И запах крови. Этого мне пока хватает. — Но ведь Мать Ночи — мать для всех! — Цицерон раскинул руки, обращаясь ко всем присутствующим. — Мы следуем её голосу! Её воле! Рискнёшь ли ты ослушаться? И, разумеется… понести наказание? — Продолжай болтать, человечишко, — проговорил Арнбьорн, делая шаг вперёд. — И мы посмотрим, кто понесёт «наказание». — Да заткнись ты, прихлебатель неуклюжий, — раздался скрипучий, резкий голос Фестуса. Все взгляды устремились на него. Старый маг смотрел на Арнбьорна с нескрываемым раздражением, будто тот был шумным учеником, мешающим занятиям. — Человек прошел долгий путь. Будь с ним хотя бы вежлив, — затем он повернулся к Цицерону и его лицо смягчилось насколько это вообще было возможно для Фестуса. — Господин Цицерон, лично я счастлив, что вы с Матерью Ночи прибыли сюда. Ваше присутствие означает долгожданный возврат к традициям. Цицерон замер. Его яростная гримаса растаяла, сменившись выражением наигранного, но искреннего умиления. — О, какой ты мудрый мудрец и добрый добряк, — запел он. — Не сомневаюсь, ты заслужишь расположение Госпожи. Я наблюдала за этой сценой, чувствуя, как холодная злость струится по моим жилам. Фестус только что открыто встал на сторону этого безумца и его мумии. И тут краем глаза я уловила движение в тени у входа. Дженасса. Она вернулась. Она стояла неподвижно, прислонившись плечом к каменному косяку и внимательно наблюдала за происходящим. Она не вмешивалась. Просто смотрела, впитывая каждое слово, каждый жест. В этом молчаливом наблюдении чувствовалась та же сталь, что текла и в моих жилах. — Конечно же, Цицерон, и ты, и Мать Ночи здесь желанные гости, — произнесла я, и мой голос, ровный и твёрдый, перекрыл шепотки и напряжённое молчание. — И тебя здесь будут уважать, как пристало уважать Хранителя. Я повернула голову, встретившись взглядом с Арнбьорном. — Понял… муженек? — Хм-ф, — Арнбьорн издал короткий, хриплый звук, полный сдержанной ярости и покорности воле жены. Цицерон, увидев это, залился радостным, визгливым смехом. — О да-да-да! Спасибо, спасибо, спасибо! - он захлопал в ладоши и запрыгал на месте. — Но имей в виду, — продолжила я и в моём голосе зазвучала сталь. — Главная в этом убежище — я. Моё слово закон. Мы друг друга хорошо поняли? Лицо Цицерона вновь расплылось в широкой шутовской улыбке. — О да, госпожа. Лучше не бывает! Ты главная. Он бросил быстрый, крадущийся взгляд на гроб, будто ища там одобрения. Казалось, инцидент исчерпан. — Разойдитесь, — сказала я громко, обращаясь ко всем. Арнбьорн, бросив на Цицерона угрюмый взгляд, направился к кузне. Остальные тоже разбрелись по своим делам. Я снова посмотрела в сторону входа и подошла к Дженассе. Она всё так же стояла в тени, опираясь плечом о каменный косяк. — Слава Ситису, вот и ты, — сказала я. — Мне уже до смерти надоел этот болтливый кретин. Нам нужно кое-что обсудить. — У тебя есть контракт для меня? - в её голосе слышался лёгкий, заинтересованный вызов. — Именно, — протянула я, наслаждаясь паузой. — Отправляйся в город Маркарт и поговори там с помощницей аптекаря. Найдёшь её в «Ведьминой настойке» в часы работы лавки. Ее зовут Муири. Поговори с ней, заключи контракт и исполни его. — Что-нибудь ещё? — уточнила она. — Сделай всё так, как она пожелает, — подчеркнула я. — Покажи профессионализм и выполни заказ. Поскольку это твой первый контракт, можешь оставить деньги себе. Наверняка она будет щедра. Они всегда щедры. И будто вызванный самой Матерью Ночи, из тени саркофага выпорхнул Цицерон. Его пальцы впились в локоть Дженассы. — Стой, постой. Я тебя знаю! — взвизгнул он. — Да, да. На дороге, помнишь? Цицерон никогда не забывает лиц. Её взгляд скользнул по лицу шута. — Ты — тот человек с повозкой! — подтвердила она, медленно высвобождая руку. — Везёшь свою мамочку… — Да! Да! — запрыгал шут. — Но только не свою мамочку. А нашу мать, да? Мать Ночи! О да! А твоя помощь так кстати! Бедному Цицерону она была нужна! Уговорить Лорея починить мне колесо! Я тобой доволен, но Мать Ночи довольна больше. А наша мать, она ничегошеньки не забывает. Я замерла. Дженасса спасла этого безумца? Помогла ему добраться сюда? Значит, цепь случайностей, приведшая этого безумца к моему порогу, замкнулась через моего же новобранца. Ирония, достойная самого Ситиса. — Вы знакомы? — мой голос стал тише. Дженасса пожала плечом. — Не так чтобы очень… — её губы сжались тоньше обычного. — Откуда ты его знаешь? — перебила я. — Я направлялась из Вайтрана в Виндхельм. По дороге. Он стоял у развалившейся повозки. Колесо соскочило, — она говорила чётко, отчеканивая слова, будто выкладывая на стол доказательства. — Я просто передала его просьбу фермеру. Получила золото. Всё. История была проста, обыденна, правдоподобна. И оттого подозрительна. Слишком гладкая. — Понятно, — медленно кивнула я, не отводя взгляда. Случайная встреча. Милосердие путника. Но что, если это не совпадение? Что, если эта встреча была нужна… той, что лежит в гробу? — Ладно, — вздохнула я, отсекая пока свои подозрения. — Контракт ждать не будет. Готовься. — Поняла, — коротко ответила Дженасса. Она развернулась и, почти беззвучно, растворилась в темноте коридора, как тень. — А ты, Цицерон, — обратилась я к шуту, вкладывая в голос всю тяжесть власти. — У тебя есть обязанности. И поменьше шуми. — О, конечно, сестрица-повелительница! Всё будет тихо-тихо-тихо! Как в самой глубокой склепной яме!

~ Сага Астрид ~

Тяжелая тишина Убежища стала давить на меня. Каждый день контракты, распоряжения, наблюдение. А за стенами живой мир. Мне нужно было выбраться. Ощутить ветер на лице, а не затхлый воздух пещеры. Взять в руки не контракт, а клинок. Я выбрала простой контракт из Фолкрита и решила взяться за него сама. Я встала со стула, потянулась, чувствуя, как суставы похрустывают от долгой неподвижности. Подошла к своему сундуку, откинула крышку. Я накину на себя плащ с глубоким капюшоном, что скрывал не только лицо, но и моих доспехи. Тяжёлая дверь с глухим скрежетом открылась. Я глубоко вдохнула. Было раннее утро. Туман стелился между соснами. Дорога до Фолкрита была недолгой, но я не торопилась. Наслаждалась свободой движений, шелестом листьев под сапогами, криками птиц. Вскоре показались стены Фолкрита. Контракт был действительно мелким. Некая Ама, жена кузнеца, заплатила за мужа, Брунвальда. Обвиняла его в пьянстве, рукоприкладстве и трате их скудных денег на девиц из таверны. Классическая бытовая история. Такие заказы мы обычно отдавали новичкам. Но сегодня он был моим. Я свернула в узкий переулок, ведущий к кузнице. Звук молота по наковальне уже доносился оттуда. Я замедлила шаг, окидывая взглядом место. Под открытым навесом пылал горн, и возле него работал крупный Брунвальд. Я сняла капюшон, дав волосам рассыпаться по плечам. — Брунвальд? — мой голос прозвучал громко, перекрывая стук молота. — Я, - норд обернулся. - Чего надо? Видишь, человек работает. — Мне нужна ваша помощь, — сказала я, делая шаг ближе. — Но не здесь. Дело деликатное и требует… полной конфиденциальности. Он нахмурился, поставил молот. Недоверие, сдобренное интересом, мелькнул в его глазах. — Какое ещё дело? Я кузнец, а не лекарь. — Именно кузнец, — кивнула я, понизив голос. — И говорят, лучший в округе. У меня есть… один предмет. Семейная реликвия. Клинок. Он поврежден, и я хочу, чтобы его восстановили втайне ото всех. Даже от моей семьи. Я готова платить. Золотом, — я позволила краешку толстого кошелька мелькнуть в руке. Жадность и тщеславие лучшие ключи к таким, как он. Его взгляд задержался на кожаном мешочке, потом скользнул по моему лицу, оценивая серьёзность намерений. — И что, нельзя принести его сюда? — Нельзя. Он… слишком узнаваем. И я не могу рисковать, чтобы его увидели в городе, — я сделала паузу, давая ему додумать историю о воровстве или интриге. — Я слышала, у вас есть старая мастерская. Та, что в глухом переулке у северной стены. Могли бы вы встретиться со мной там? Через час? Я покажу клинок, вы назовёте цену. И половину золота получите сразу. Он задумался, почесывая бороду. Старая мастерская… По словам Амы это было его первое, ещё крошечное дело. Теперь он использовал её как склад для хлама и выпивал там в одиночестве, когда дома становилось невмоготу. Место было идеальным — уединённое, знакомое, его территория. Там он чувствовал бы себя хозяином положения. — Ладно, — буркнул он наконец. — Только смотри, без золота и разговора не будет. И приходи одна. — Одна, — подтвердила я с лёгкой, деловой улыбкой. — И золото будет со мной. Я провела остаток времени, бродя по городу, наблюдая, слушая. После я двинулась к назначенному месту. Дверь в старую кузницу висела на одной петле. Внутри царил полумрак, пробиваемый лишь узким лучом из дыры в крыше. Повсюду валялись сломанные инструменты, пустые бочонки из-под эля и груды металлолома. Я заняла позицию в дальнем углу, за грубой деревянной стойкой. Минуты тянулись медленно. И тогда я услышала тяжелые шаги. Он шёл, слегка пошатываясь, видимо, уже приложиться к бутылке. Дверь с грохотом отворилась. — Эй! Ты тут? — прогремел грубый голос Брунвальда. В нём прозвучало раздражение. — Вылезай! Показывай свои сокровища! Он замер, прислушался. Потом шаги послышались снова, теперь осторожнее. Его массивная фигура выплыла из полумрака в пыльный луч света. — Шутишь что ли? Говори, если тут! Где золото? В этот момент я вышла из тени. Он вздрогнул, отшатнулся, споткнулся о развалившуюся табуретку. — Что за… Где клинок? — Твой клинок уже занесён, Брунвальд, — тихо сказала я. — Ама шлёт тебе привет. Одно плавное, быстрое движение и метательный нож, выскользнувший из скрытого кармана, вошёл ему точно в горло. — Кх-ха, — он схватился за шею обеими руками, пальцы скользили по древку, по хлынувшей крови. Он рухнул на колени, потом завалился на бок, дернулся раз, другой… и затих. Уходя, я задержалась в дверях. Бросила прощальный взгляд на безжизненную груду мышц и плоти, что ещё час назад считала себя хозяином своей судьбы. Контракт, выполненный чисто и тихо. Работа закончилась. Пора возвращаться.

~ Сага Астрид ~

Как только я переступила порог Убежища из глубины послышались гневные голоса. Я поспешила на этот звук. В кузне стояли Арнбьорн и Дженасса. — …и думаешь, что доспехи и пару простых контрактов делают из тебя убийцу? — грубый голос Арнбьорна звучал насмешливо. — Ты всё ещё свежатинка, щенок. Чуть опаснее задание и заскулишь. — Я выполнила всё, что дал Назир, — ответ Дженассы прозвучал сквозь стиснутые зубы. Голос дрожал, но не от страха, а от усилия удержать что-то внутри. — И сделала это тихо. Без… без лишнего шума. — Тише воды, ниже травы? — Арнбьорн фыркнул и в этом звуке было наслаждение. Я видела как серебряный отблеск в серо-стальных глазах Дженассы вспыхнул ярче. — Отстань от меня, — прошипела она и слова уже плохо складывались, превращаясь в хриплый, гортанный предвестник рыка. — Я не зверь. — О, да? — Арнбьорн наклонился, его лицо теперь было в сантиметрах от её. В его взгляде плясали насмешливые искры. — А что это у тебя в глазах светится, а? Это не зверь? Дженасса издала полурык. Её пальцы согнулись, ногти, казалось, стали длиннее и острее, впиваясь в её же собственные ладони до крови. — Что здесь происходит? — я медленно вышла из тени. Взгляд мой скользнул с Арнбьорна на Дженассу. — Ничего такого, жена. Просто… натаскиваю новобранца. Проверяю, из какого она мяса. Оказывается, — он бросил на Дженассу язвительный взгляд. — Мясо ещё сырое. Дженасса медленно, с видимым усилием разжала окровавленные ладони. Серебряный огонь в глазах понемногу угасал. — Натаскиваешь, — повторила я. — Интересный метод. Больше похоже на то, что ты провоцируешь её. — Она должна научиться контролировать себя, — сказал Арнбьорн. — Твоё дело — готовить её к заданиям, а не к драке в нашем же Убежище, — парировала я, не повышая тона. Я повернулась к Дженассе. — Ты свободна. Она кивнула, затем развернулась и бесшумно скользнула в сторону коридоров. Я бросив Арнбьорну через плечо: — Ты. Со мной. Он последовал за мной в наши покои. Я остановилась посреди комнаты и повернулась к нему, скрестив руки на груди. — Объяснись. Что это было? — Я же сказал. Проверка. — Я видела, как ты целенаправленно доводил её до предела, — отрезала я. — Если бы она напала, я был готов, — он фыркнул. — И это было бы полезно. Мы бы увидели, на что она способна. Рано или поздно она сорвётся. — Твоя проверка контроль едва не привёл к тому, что в Братства пролилась кровь своего же. Цицерон только и ждёт, чтобы увидеть раскол, — сказала я мягче, кладя руку на его мощное предплечье. — Не выводи её из себя. Не выводи из себя никого из новичков. Твоя грубая сила, твоя… прямота, они нужны. Но не здесь. Не для этого. Доверься мне. Если я вижу в ком-то угрозу, ты узнаешь об этом первым. И мы разберёмся с ней вместе. Как всегда. — Как всегда, — наконец, глухо вздохнул он, обхватывая мою руку своей огромной ладонью. Я кивнула. — Хорошо. А теперь забудь о Дженассе. У неё есть задание. У нас с тобой есть другие заботы.

~ Сага Астрид ~

Ночь. Я шла по коридору, ведущему к комнатам новобранцев, когда услышала сдавленный стон. Затем скрежет, короткий и тихий. Я остановилась перед дверью в комнату Дженассы. Её голос, обрывок крика: — …нет… уйди… Потом резкий вдох, будто она вынырнула из воды. Наступила тишина. А затем скрип кровати и медленные шаги. Я отступила на шаг, сливаясь с тенью у стены. Дверь медленно открылась. Из-за неё показалась бледная рука. Потом показалась Дженасса. Лицо было мокрым от пота. Она была в простой рубахе, насквозь промокшей. — Астрид… — она провела дрожащей рукой по лицу, смахивая волосы и, возможно, следы слёз. — Это ты. — Ты кричала, — сказала я. Она прислонилась спиной к стене, будто ноги отказывались держать её. — Звериная кровь? Дженасса кивнула. — Да. Иногда… иногда я не сплю, чтобы этого не видеть. Вижу Нижнюю кузнецу. И потом… кровь. Только кровь и крики. Я чувствую её вкус крови во рту. А потом просыпаюсь, и кажется, что под кожей что-то шевелится, хочет наружу. — Ты была Соратницей, — констатировала я, не задавая вопроса. — И всё ещё ею являешься. Зверь никуда не девается, Дженасса. Она посмотрела на меня, и в её серо-стальных глазах, обычно таких искрящихся, теперь была глубокая, одинокая боль. — Почему ты взяла меня сюда? — спросила она тихо и неожиданно. — Особенно после того, что я сделала с твоими людьми. Хоть ты и послала их чтобы убить меня. Я позволила себе холодную улыбку. — Среди тех, кого я послал за тобой был Бронстед. Он был силён. Умен. Имел поддержку. Он считал, что Братству нужен лидер, более… традиционный. Ты устранила проблему. Он строил планы. А ты эти планы оборвала. Ты доказала, что опаснее и полезнее, чем он. В нашем ремесле это единственный аргумент, который имеет значение. Она слушала, не отрывая взгляда, и я видела, как в её глазах зажигается понимание, не раскаяние, нет, а осознание политической подоплёки. Она была умнее, чем казалась. — Расскажи мне о себе, — попросила она снова, и в её голосе теперь звучало не ребяческое любопытство, а интерес равного к равному. — Почему ты здесь? — Это Убежище стало моей жизнью с юных лет, — начала я, глядя не на неё, а на дрожащее пламя факела в конце коридора. — С тех самых пор, как я обнаружила свою, так сказать, склонность к уничтожению. У меня был дядя, видишь ли. Он ко мне… приставал, — я посмотрела на Дженассу. — И я его убила. И мне понравилось. И я убила снова. И мне еще больше понравилось. И так далее. Тогда меня приняли в Темное Братство, и с тех пор я здесь. Я познакомилась здесь с мужем, Арнбьорном, стала главой. Вот и все. Я глубоко вдохнула и выпрямилась. — Тебе завтра в Маркарт. Попробуй выспаться, — я развернулась и сделала несколько шагов в глубь тёмного коридора. — Легко сказать, — она устало провела рукой по лицу. Я скрылась в коридоре. Мысли о Дженассе, о её потенциале и нестабильности, ещё крутились в голове, когда я проходила мимо покоев Матери Ночи. Я миновала поворот и до меня донесся голос. Не привычное безумное бормотание шута самому себе, а тихий, быстрый, взволнованный шепот. Он исходил из-за тяжелой двери в покои, отведенные для саркофага Матери Ночи. — …она не понимает, не хочет понимать! Говорит об адаптации, о выживании! Как будто священная воля Матери Ночи — это ничто! Здесь должна царить Ярость Ситиса! Должны помнить о Пяти Законах! О Догматах, данных нам Ситисом из самой Пустоты! Он умолк на секунду, будто прислушиваясь к ответу. Но ответа я не услышала. С кем он говорил? Фестус? Бабетта? Визара? — Именно, именно так! — снова зашептал Цицерон и в его голосе прозвучала радость, будто он получил подтверждение своим словам. — Она заняла трон, который по праву должен быть пуст в ожидании… истинной власти. Где благоговение? Где ужас? Где сладостный трепет перед лицом Отца Пустоты? Он снова замолчал. На этот раз пауза была дольше. Я почти не дышала, вслушиваясь в каждый шорох. — Они боятся её, — продолжал Цицерон. — Боятся её гнева, её мужа-зверя. Но они не боятся Ситиса. Забыли вкус его внимания. Мы должны им напомнить. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Стоило мне сейчас войти туда, застать его на месте преступления, положить конец этому заговору раз и навсегда. Но кого я застану? Он вывернется, запоёт, запричитает о своём безумии. А я останусь с подозрениями, но без доказательств, лишь сильнее распалив его и тех, кто его, возможно, слушает. Я сделала шаг из тени, намеренно позволив сапогу чуть громче ступить по каменному полу. Шёпот в комнате мгновенно оборвался.