Глава XV: Клинок, преданный Матери

      Весь следующий день я была как на иголках.       Я не сомневалась, что мне приснилась именно Мать Ночи. Не потому, что верила в эту чушь — нет, я никогда не верила. Просто слишком много совпадений. Данмерка. Красные глаза. Чёрный саван. И этот голос, от которого стыла кровь в жилах. «Дети взывают к Матери. Мать слышит».       Неужели она гневается на меня?       Я усмехнулась собственным мыслям. Гневается. Мёртвая эльфийка в железном гробу, которую возят по всему Тамриэлю как циркового уродца. Что она может сделать? Наслать проклятие?       Но вопрос сверлил мозг с той секунды, как я открыла глаза, и не отпускал ни на миг.       Я вышла в главный зал. Рука сама тянулась к рукояти Клинка Горя. Мысли путались.       Дженасса. Где она сейчас?       Я сжала рукоять сильнее, до хруста в пальцах.       Потом сон. Данмерка с красными глазами, которая смотрела прямо в душу. К чему это было? Предостережение? Угроза? Или просто моя собственная вина, принявшая облик вековой мумии, чтобы кошмарить меня по ночам?       Я так глубоко ушла в свои мысли, что не услышала шагов.       — Астрид! Астрид! — заверещал Цицерон, подпрыгивая на месте и хлопая в ладоши, как ребёнок, которому показали леденец. — Какой день! Какой чудесный день для нашего Убежища! Солнце светит, птицы поют, и Мать Ночи улыбается своим детям! О да! Она улыбается! Цицерон видел! Цицерон чувствовал Её тепло!       Я стиснула зубы так, что челюсть заболела.       — Цицерон, у тебя есть дело? Или ты снова пришёл петь мне свои безумные песни?       — Безумные? — он прижал руку к груди, изображая обиду. — Цицерон — верный слуга! Верный! Самый верный из всех! Он служит Матери Ночи, он служит Её Избраннице, он служит Братству! А вот некоторые… — он понизил голос до шёпота, наклоняясь ко мне, и в его глазах зажглись странные огоньки. — Некоторые забывают, кому они обязаны своей властью. Некоторые возомнили себя важнее, чем они есть. Некоторые… — он запнулся и прошипел, как змея. — Некоторые думают, что могут заменить Мать Ночи.       — Что ты хочешь сказать, шут?       — Ничего! — он отскочил, закружился на месте, и его дурацкая шапка взлетела в воздух, описав круг, прежде чем он поймал её и нахлобучил обратно. — Цицерон ничего не говорит! Цицерон только наблюдает! Наблюдает, как Глава Братства, Глава, которая должна заботиться о Семье, сидит и ждёт, пока Слышущая делает всю работу! Как она дрожит каждую ночь, боясь, что Слышащий вернётся и заберёт её игрушки!       — Заткнись! — рявкнула я, и в голосе моём было столько ярости, что даже Цицерон на мгновение замер.       Но только на мгновение.       — О-о-о, — протянул он, и его лицо расплылось в улыбке. — Цицерон попал в цель? Цицерон задел больное место? Бедная-бедная Астрид, она так боится, что её Слышащий окажется настоящим Слышащим! Что Мать Ночи наконец заговорит с тем, кто достоин Её голоса! Что придут старые порядки, и тогда…       — Ещё одно слово и я прикажу скормить тебя паукам. Целиком. Заживо. И буду слушать, как ты кричишь, пока они будут жрать твоё лицо.       Цицерон захихикал. Он наклонил голову набок, как любопытная птица, и его глаза сузились.       — Пауки? О, Астрид, пауки — это так скучно! Так предсказуемо! Цицерон ожидал большего! — он вдруг выпрямился и его голос стал ниже, тяжелее, почти нормальным. — А ты знаешь, что сказала Мать Ночи? Она сказала: «Те, кто не чтит догматы, навлекут на себя Ярость Ситиса». Да! Ярость Ситиса! А кто здесь не чтит догматы? Кто? — он ткнул в меня пальцем, и его лицо исказилось в гримасе, которая была и страшной и жалкой одновременно. — Кто отправил Слышащего выполнять свою работу, вместо того чтобы встать на колени и слушать? Кто позволяет осквернять Святая Святых? Кто смеет называть себя Главой, но не знает даже Первого Догмата?       Кровь ударила мне в голову. Всё напряжение последних дней, страх за Дженассу, этот проклятый сон, бесконечное ожидание — всё это выплеснулось наружу.       — Догматы? Ты хочешь поговорить о догматах, шут? Хорошо. Давай поговорим.       Цицерон попятился, но я шагнула к нему, сокращая расстояние, и он упёрся спиной в стену, вжавшись в неё, как нашкодивший щенок.       — Ты пришёл в моё Убежище с этой чёртовой мумией, которую вытащил из развалин Бравила! Ты принёс сюда старые порядки, которые уже никому не нужны! Ты кружишь вокруг моих людей, как стервятник, шепчешь им о величии Матери Ночи, о том, как всё было правильно «в старые времена»!       Я встала вплотную к нему, глядя прямо в эти безумные глаза, и видела, как в них отражается моё лицо — искажённое яростью, почти такое же безумное, как у него.       — Так слушай меня, шут. Твоя Мать Ночь — просто кусок высохшей плоти в железном гробу. Она не говорит. Она никогда не говорила. Её голос — это голоса таких безумцев, как ты, которые слышат то, что хотят слышать. А Ситис — это Пустота. Бездна. Ничто. И я не собираюсь кланяться Ничему, когда у меня есть живая Семья, которую нужно кормить и защищать!       Цицерон смотрел на меня расширенными глазами. Его губы шевелились, но звука не издавали. А потом его лицо переменилось.       Безумная улыбка исчезла. На смену ей пришло выражение, которое я видела на лицах фанатиков, готовых умереть за свою веру. Или убить. Его глаза вдруг стали абсолютно ясными, и это было страшнее любого безумия.       — Ты… — прошептал он, и голос его больше не был высоким и визгливым. Он был низким, зловещим, идущим из самой глубины, из того места, где рождаются проклятия. — Ты смеешь называть Мать Ночи куском высохшей плоти? Она — Вечная Невеста Ситиса!       Она — Основательница! Она — та, чья воля привела тебя к власти! И ты… ты смеешь плевать на Её дары?       Его рука метнулась к поясу и я увидела блеск эбонита.       — Умри, еретичка!       Он выхватил кинжал. Эбонитовое лезвие блеснуло в свете факелов. И в этот момент между нами вклинилась тень.       Визара возник из ниоткуда. Аргонианин принял удар на себя, подставив левое плечо. Эбонитовый кинжал вошёл в плоть с противным хлюпающим звуком.       Визара зашипел. Тёмная кровь хлынула из раны и закапала на пол. Но он не отступил. Его собственная рука метнулась вперёд, короткий клинок блеснул в воздухе, распарывая рукав Цицерона.       Шут отскочил, уходя от удара, и на его лице снова появилась улыбка. Кровь капала с его кинжала, оставляя на каменном полу красные пятна.       — Мать Ночи видит! — закричал он, пятясь к выходу. — Она видит всё! Она видела твои слова, Астрид! Она слышала! И Она запомнит! О да, о да, о да! Запомнит! Каждое слово! Каждый слог! Каждое дыхание, которым ты осквернила Её имя!       — Стой, сукин сын! — я наконец выхватила Клинок Горя, но было поздно.       Цицерон развернулся и выбежал в коридор, ведущий к Чёрной двери. Я рванула за ним, но на пороге споткнулась о кого-то — в зал уже вбегали остальные.       Габриэлла вылетела из своей комнаты, на ходу застёгивая доспехи. Назир выскочил из-за поворота, сжимая в руке свой меч. Фестус и Бабетта выбежали из лаборатории. Арнбьорн вылетел из кузни с секирой наготове.       — Что случилось? — его голос пророкотал, перекрывая шум. Он оглядел зал, и его взгляд остановился на крови, заливающей пол.       — Цицерон, — выдохнула я. — Он…       — Визара ранен! — крикнула Бабетта и все обернулись.       Аргонианин стоял, привалившись к стене, и из его плеча вытекала тёмная кровь. Его лицо, насколько это возможно у аргонианина, побледнело. Глаза закатывались. Габриэлла подскочила к нему, поддержала, не давая сползти по стене.       — Глубоко, — прошипел Визара и в его голосе слышалась боль, которую он пытался скрыть. — Кровь не останавливается.       — Ситис раздери этого шута! — Арнбьорн уже шёл к выходу. — Я найду его! Я вырву ему кишки! Я…       — Арнбьорн! — окликнула я, и мой голос, даже на пределе громкости, едва пробивался сквозь этот рёв. — Арнбьорн, стой!       Но он уже исчез в коридоре. Я слышала, как лязгнула Чёрная дверь.       — Ситис тебя раздери, — выдохнула я, понимая, что остановить его сейчас невозможно. Когда Арнбьорн впадал в такое состояние, его мог удержать только сам Ситис.       Глупо. Так глупо. Ночь, лес. Цицерон — он же как крыса, он в любой щели спрячется, в любой норе затаится. А Арнбьорн будет носиться по лесу, пока не выбьется из сил или пока не нарвётся на засаду.       Я стиснула рукоять Клинка Горя так, что побелели костяшки. Потом заставила себя разжать пальцы.       — Не стойте как истуканы! — рявкнула я. — Бабетта, — я повернулась к вампирше, которая уже опустилась на колени рядом с Визарой, раскладывая перед собой склянки с разноцветными жидкостями. — Как он?       — Кинжал ушёл глубоко, — её детский голосок звучал ровно, без обычной игривости. — Вот, Визара, выпей.       Бабетта аккуратно запрокинув голову аргонианина и влила содержимое в рот.       — Попробуй расслабиться, Визара, — Бабетта коснулась его лба, проверяя температуру. — Дай эликсиру подействовать. Тебе скоро станет лучше.       Визара попытался улыбнуться.       — Ох-х… — выдохнул он, и в этом звуке было столько облегчения, что у меня заныло где-то под рёбрами. — Спасибо, дорогая. Ты так добра. Боюсь, что причинённые шутом раны на деле так же плохи, как и на вид.       — Проклятье, — вырвалось у меня. — Такого вообще не должно было произойти! Мы же были осторожны. Мы были осторожны, и всё же недосмотрели.       Тишина повисла в зале. Я слышала, как потрескивают свечи, как тяжело дышит Визара. И в этой тишине я вдруг ясно поняла — Цицерон не просто безумец. Он фанатик. А фанатики страшнее безумцев. Безумец может забыть о своей цели. Фанатик — никогда.       — Что будем делать, Астрид? — спросил Назир и в его голосе не было обычного сарказма. Только вопрос и ожидание приказа.       Я открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент Чёрная дверь лязгнула снова.       Все замерли. Руки сами потянулись к оружию.       — Габриэлла, — тихо сказала я. — Проверь, кто там. Если это Цицерон…       — Я знаю, — она уже скользила к выходу, бесшумная, как сама смерть. Её рука лежала на рукояти кинжала и в её походке была та грация, которая делала её такой опасной. — Если это он, он не успеет даже пискнуть.       Она исчезла в коридоре, и мы остались ждать. Секунды тянулись. Я считала удары своего сердца, и каждый следующий был громче предыдущего.       Если это Цицерон, и он вернулся… нет, не может быть. Слишком глупо. Слишком самоуверенно даже для него. Но если он всё же вернулся, значит, у него есть план. Значит, он уверен, что справится с нами всеми. Или…       Из коридора выбежала Дженасса, отряхивая снег с плаща. Она остановилась на пороге, и её серо-стальные глаза обвели зал — кровь на полу, Визару, меня.       — Что здесь произошло? — спросила она, и в её голосе смешались изумление и тревога. Она перевела взгляд с меня на Визару, с Визары на кровь, с крови на моё лицо. — Астрид? Ты… ты ранена?       Она шагнула ко мне, и я увидела, как её рука потянулась к моему плечу, к пятну крови, которое там было, не моей, Визариной.       — Это не моя кровь, — сказала я, перехватывая её запястье. Пальцы у неё были ледяные — она мёрзла в дороге. — Я знаю, Марон мёртв. Но сейчас у нас другие проблемы.       — Габриэлла упомянула о Цицероне… — она перевела взгляд на Визару и в её глазах мелькнуло понимание.       — Дурак совсем сошёл с ума! — вырвалось у меня, и маска спокойствия дала трещину. — Он ранил Визару, попытался убить меня, а потом сбежал. Я знала, что этому психу нельзя доверять.       — Боюсь, так и есть, — сказал Фестус, который всё это время стоял в стороне, и его голос, обычно раздражённый и ворчливый, сейчас звучал почти устало. — Цицерон закрутился, как смерч, и давай крушить всё направо и налево. Было бы смешно, если бы он не нас пытался перебить.       — Не забудь о его бредовой проповеди, — добавил Назир, складывая руки на груди. — Про Мать Ночи, что, мол, она истинная глава Тёмного Братства, а Астрид всего лишь «самозванка».       Дженасса молчала. Она смотрела на меня и в её глазах я видела что-то, что заставило меня внутренне подобраться. Не страх. Не удивление. Что-то другое. Что-то, что она пыталась понять, осмыслить, уложить в своей голове.       — Слушай, — я шагнула к ней. — Нам нужно решить эту проблему. ТЕБЕ нужно решить эту проблему.       Она подняла бровь. В этом движении было столько знакомого, столько того, за что я… за что я ценила её. Живое лицо. Живая реакция. Не маска ледяного спокойствия, которую носила я, не холодная отстранённость Фестуса, не циничная усмешка Назира. Живой человек, который умел удивляться, злиться и смеяться.       — Что мне нужно сделать? — спросила она и её голос был ровным, но в нём уже звучало то самое проклятое любопытство.       — Тебе нужно найти этого сумасшедшего и убить! — я шагнула к ней, и в моём голосе прорвалось всё напряжение последних дней. — Но сперва найди моего мужа. Убедись, что он в порядке. После нападения Арнбьорн был просто в ярости. Когда Цицерон бежал… Арнбьорн пошёл за ним. Они исчезли в глуши. Обыщи комнату Цицерона. Может, там есть что-то, что подскажет нам, куда он направился. Если что-то найдёшь, тут же сообщи. Мне нужно позаботиться о Визаре и успокоить остальных.