7. Теодор позволит пулять в него заклинания, только не трогайте…

***

2 января 2000-го года. Жасмин лежала в постели. Её ноги, с мелкими шрамами, выглядели здоровыми, но внутри всё ещё отдавало болью. Иногда экстракт бадьяна лишь слегка сглаживает жуткий вид ран, но настоящего облегчения не приносит. Ей действительно не повезло. То, что она устроила в чужом поместье, под чужими глазами, вызывало у неё немного стыда. Но, что удивительно, ей было почти всё равно. Лишь за изуродованный ковер и разбитые бокалы ей неловко. Она сама в шоке от того, как на неё повлияло одно упоминание Маттео. Сколько злости принесло имя. Сколько ненависти запустили эти шесть букв. Казалось, слова Драко — разожгли всё внутри, и места для для здравых мыслей тогда вовсе не оставалось. Она немного меняет положение, переворачиваясь на бок. В комнате пусто, тихо и одиноко. Только эльфы иногда осторожно появляются с едой на блестящих, алюминиевых подносах, слегка нарушая тишину. Кажется, что Жасмин даже скучает по раздражительному Нотту. Его выражение лица во время споров точно развеселило бы её сейчас, хотя она никогда этого не признает. Лежа здесь, в этом пространстве, она ощущает смесь одиночества и какой-то странной свободы — где можно просто быть собой, не скрывая ни боли, ни злости, ни усталости. Старые часы тикают. Тик-Так. Этот звук, ранее очень бесящий, почему-то успокаивает. Кажется, будто с ней разговаривает само время. Возможно, такое обычно пугает. Когда осознаешь насколько оно быстрое. Когда видишь седину на волосах родителей или собаку, которую только недавно называл щеночком. Когда в зеркале нет детского лица, а во рту пробелов, после выпавших молочных зубов. Людям страшно когда они познают время. Они боятся, что для них оно подойдет к концу. Они опасаются той секунды, в которой прозвучит их последний вздох. И это нормально. Естественно для существ, которые осознают себя, и хотя бы приблизительно понимают что такое смерть. Но Жасмин Арне, почему-то, не боится ни времени, ни часов, ни секунд. Ей плевать на эту скоротечность, проще существовать на плаву и плыть за этим временем, а не пытаться его догнать или обхитрить. Все умрут. Она тоже. И именно время это решит. Его голос — вечный и самый главный. Пытаться перечить — бессмысленно. Оно не знает уговоров или споров, не совершает сделок и не принимает дары. Оно просто есть, как и все мы. Но сейчас время для Жасмин тянется слишком медленно и мучительно. Будто специально замедляя свой привычный бег, дабы сделать её заложницей этой скуки. — Мисс Жасмин, как вы себя чувствуете?! — громкий голос, вдруг появившийся из ниоткуда, разрезает тишину. — Мил? — тихо шепчет девушка, приподнимаясь на кровати. — Тоби и Винди запретили Милли навещать вас, сказали, что я буду надоедать и шуметь, но я очень хотела вас увидеть. — эльфийка подбежала ближе к кровати, изучая глазами волшебницу. — Всё в порядке. — ответила. — Вы хорошо себя чувствуете?! — засуетилась Мил, — Тоби сказал Мил, что мисс очень сильно повредила ноги и плакала! — Всё хорошо. — начала успокаивать, — Тебе не нужно беспокоится. Эльфийка аккуратно подошла к краю ложа, посматривая на ноги, находящиеся под одеялом. — Там не на что смотреть, одни бинты. — уронила девушка. — Вы хотите есть? — Нет. — отозвалась слишком резко. — Но вам нужно поесть! — Нет. — Если вы не будете принимать пищу… — настаивала Мил, качая пальцем как Винди. — Я сказала нет. — отнекивалась Жасмин, прикрывая ладонью лицо. — Но мистер Нотт… — эльфийка осеклась. — Что? — Ничего. — засмущалась. — Говори, что сказал твой мистер Нотт. — скривилась волшебница. Неожиданно дверь в комнату хлопнула, разгоняя воздух. Костер в камине изогнул языки, бросаясь искрами. — Он сказал, что истеричка умрет без еды. — заверил Теодор, спокойно шагая по женским покоям. Парень обхаживал комнату, будто видел её впервые. Но это было далеко не так. Он просто очень долго не заходил сюда. Его пальцы скользили по столу, стоящему возле стены. Он мимолетно кинул взгляд на открытый шкаф с одеждой, но после вернул его к девушке. Она была бледной. Скулы впали, синие мешки не сочетались с зеленью глаз. И эти хамские губы, знающие слишком много язвительных словечек – растерзанные её зубами. — Я вижу, ты ещё не умерла. — говорит, опираясь задом об стол, — Но не волнуйся, по твоему виду можно сказать, что осталось тебе не так уж и долго. Теодор ухмыляется, завидев её раздражение. — Заткнись. — выдавила волшебница, осматривая его костюм. Чёрный пиджак и классические брюки. Ему не шло. Слишком официально, по-деловому, взрослому. Чертов галстук сдавливал шею, а брюки облегали бёдра, пиджак идеально сидел в плечах. Ей не нравится. Он должен стоять здесь в мятой, свободной рубашке из льна. В непонятных, изрядно поношенных штанах, ставших его пижамой. Теодор, с вечной копной кудрей на голове и уставившими глазами — забивший на одежду мальчик. Его стиль это небрежность во всем. — Ты настолько уважаешь меня, что решил навестить в костюме? — Жасмин вскинула бровь. — У меня дела. — холодно ответил Нотт, трогая ненавистную ткань пиджака. Он тоже ненавидел одежду, что скрывает сейчас тело. Она жмет, давит, душит. Сковывает и не только физическую оболочку — она держит на цепи эмоции. — Какие? — не заинтересовано спрашивает волшебница, отвлекаясь на эльфийку, которая неловко мнется с ноги на ногу. — Мил, — проговаривает парень, — оставь нас на несколько минут. Потом вернешься и накормишь этот труп. Жасмин хотела запротестовать, но снова взглянув на Тео — передумала. Ей не хочется сейчас спорить из-за чертовой каши. — Я отправляюсь в Министерство. Но зашел к тебе, чтобы сказать, что Малфой навестит тебя вечером, постарайся выглядеть более живой. — он отошел к двери, — А то подумает, что я пытаю тебя сутками. — Будто это не так. — пробурчала зеленоглазая. — Не шепчи себе под нос. — усмехается Нотт, — Если бы мне нравилось пытать людей, которые мне не нравятся, ты была бы первой в списке.

***

Министерство не менялось. Тот же шум. Вечно бегающие люди с документами. Сотня сотрудников с кофе в руках и костюмах. Теодор Нотт, с уверенным лицом и очень неуверенными мыслями, мешался с толпой. Его чуть не сбили с ног уже несколько раз. В ответ были обычные, формальные извинения, и избегающее глаза. И вот он стоит перед кабинетом одного из авроров. Ему абсолютно плевать кто там будет сидеть. Они все одинаково тупые и бесполезные. У него с собой только ненавистная Магическому Миру фамилия и навязчивая идея. Больше ничего. Он стучит по двери, не взглянув на табличку, и услышав женский голос, разрешающий войти — с тремором заходит в кабинет. Внутри всё бурлит, тошнота подступает к горлу. Кончики пальцев дрожат, а горло пересыхает. Здесь стоит запах пергамента и легких чар. — Что-то хотели, мистер… — женский голос отрывается, как только глаза Нотта встречаются с чужими. Безумие. Гребанное безумие. Сумасшествие. Сейчас парню даже кажется, что его кто-то проклял или он просто рехнулся. А ведь это правда, он столько курил, что возможно какие-то части его мозга просто сгнили. Он, если говорить честно, никак не может объяснить то, что прямо сейчас видит перед собой. — Нотт. — сжимая зубы проговаривает девушка, ровно сидящая за столом. — Грейнджер. — всё ещё не веря, шепчет Тео. Он стоит. Кажется, что он сейчас просто впадет в истерику. Но не со слезам, а со смехом. — Садитесь, — властно говорит Гермиона, — мистер Нотт. — Просто Теодор. — улыбаясь шипит парень. — Вы что-то хотели? По какому вопросу вы пришли? — не отрываясь от кучки документов, спрашивает девушка. Теодор следит за её карими глазами, в которых один холод. Брови тонкие, с острыми углами, губы сжатые в дугу. Она почти не изменилась после Хогвартса. Только стала женственней, красивей и влиятельней. — Не говори со мной так официально. — трет колени, чувствуя под задницей твердый стул, — Мы хорошо знакомы. Гермиона поднимает на него глаза. И парень готов поклясться, что видит в них не презрение, а капли жалости. Она не может ненавидеть его, ведь он это Нотт — парень со Слизерина, который никогда её не унижал. Единственный слизеринец со свиты Малфоя, которому было плевать на маглорожденных. — Мне запрещены посещения к отцу. — начинает волшебник. — К сожалению, если указ был введен в действие, я не могу его оспорить. — равнодушно заверяет девушка, но он видит как дергается её губа, — Ты консультировался у других авроров? — добавляет чуть тише. — Гермиона, я ознакомился с разделом о финансировании. — нервно улыбается, — Мне срочно нужно купить недвижимость, а для использования накоплений семьи Ноттов, мне нужно обговорить детали с их владельцем — Тиберием Ноттом. — Сума превышает десять тысяч галеонов? — спрашивает кареглазая. — Да. — Тебе нужно ознакомить владельца желаемой недвижимости с делом финансируемого лица. Привести владельца в Министерсво, и там он должен вместе с тобой отправится в место пребывания твоего отца. — четко проговаривает Грейнджер, — Ты способен уболтать владельца посетить Азкабан? — спрашивает шёпотом. — Надеюсь. — задумчиво тянет Нотт, перебирая в голове сотни вариантов. Он подрывается с места, вспоминая человека, которого точно сможет притащить в Азкабан к отцу. — До свидания, мистер. — немного улыбается девушка, удивленная его резким подрывом, — Надеюсь помогла вам с вашей проблемой. — Спасибо, Грейнджер. — парень летит к двери, оттягивая галстук, — Ты действительно спасла меня! — нервно посмеиваясь он хватает ручку.

***

Когда Теодор был маленьким, мать часто проводила с ним время во дворе поместья. Они ходили вокруг небольшого пруда, рассматривали жаб и нежный, цветущий лотос. Собирали гладкие камушки, а после разрисовывали их зачарованными красками. Поливали цветы, украшающие стены дома. Зимой, когда снег осыпал территорию, делая всё белым и убирая лишние краски — Тео спрашивал у мамы, почему не видно цветов. Ему нравились кустарные розы, дикие ромашки, и нарциссы. Он просто обожал одинокие фиалки и лаванду, от которой постоянно чихал. Но больше всех он любил ветви с белыми цветами, потому что они ярко пахли и были похожи на маленькие облака. Он любил кустарник жасмина. Жозефина объясняла своему сыну, что цветы живут летом и весной, а после впадают в спячку от холода. Она не любила использовать магию для вечного цветения, ведь считала, что законы природы выше любых законов чар. Женщина любовалась ими в тёплую пору, разрешая Тео иногда срывать несколько роз для букета. Теперь, после её смерти, после того как её малыш вырос, Теодор Нотт видел во дворе лишь варварство. Он смотрел на неё — на Жасмин, которая снова и снова бросала согревающие чары в куст жасмина, будто упрямо спорила с самой зимой. Словно пыталась доказать, что смерть можно обмануть, что увядание — не приговор. Ему казалось, что она не понимает. Или не хочет понимать. Магия рвала естественный порядок, насиловала покой спящих растений — тот самый покой, которому его учила мать. Не всё должно цвести вечно. Не всё обязано оставаться живым. Тёмные волосы Жасмин, её невысокий рост, худоба и ровный нос —мучительно напоминали Жозефину. И от этого становилось только хуже. Потому что мать никогда бы так не поступила. Потому что мать позволяла цветам умирать. И, возможно, именно поэтому он так и не научился принимать смерть. — Стой! — воскликнул парень, подбегая к девушке. С агрессией он схватил тонкое запястье руки, где находилась волшебная палочка, мигом останавливая поток магии. — Отпусти! — испугавшись, воскликнула волшебница, — Что ты творишь?! — пыталась освободить руку. Нотт смотрел в её лицо с красными от мороза щеками, с большими глазами, с россыпью веснушек, и с тем самым ровным носом, который заставил его ослабить хватку. — Нельзя зачаровывать цветы. — тяжело дыша, кинул парень. Он стоял очень близко к Жасмин, и мог чувствовать запах её духов. Она пахла не так как он ожидал. На его взгляд, это должно было быть что-то яркое, терпкое, строгое. Но это был легкий, цитрусовый аромат. — Почему? — выгнула бровь, делая шаг назад. — Нельзя. — Но почему? Это же куст жасмина. Я хочу, чтобы он цвёл. — упрямо возразила девушка, поглядывая на ветви, с которых только что чарами стряхнула снег. — Это мой дом. — твёрдо сказал Нотт, поправляя пальто, — И я запрещаю тебе прикасаться к цветам. — Я делаю только лучше. — чуть обиженно бросила Жасс, — Им будет тепло. Они красиво зацветут. Теодор разозлился сильнее. Она будто нарочно не слышала. Не понимала, и не хотела понимать. Он и сам не знал, что из этого хуже. Но одно он знал точно. Это были цветы его матери. Не просто кустарник во дворе, а её память, её тень, её негласное правило. Сад, в котором ничего не происходило против воли времени. Жозефина позволяла им спать, позволяла увядать, позволяла возвращаться тогда, когда приходил их черед. Каждый лепесток, каждая сердцевина — принадлежали ей. Не ему. Не Жасмин. И уж точно не магии, что грубо вытаскивает жизнь из-под снега. А Жасмин была всего лишь призрачной копией мамы. И потому не имела права ни согревать их чарами, ни менять заведённый порядок. Иногда сходство — худшее из преступлений. И он ненавидит себя за то, что видит это сходство каждый раз, когда смотря на неё. — Послушай, — прикрывая глаза он пытался успокоится, — ты можешь переворачивать мой дом, сжечь гостиную, уничтожить всё в своей, и чёрт возьми, даже пускай в моей комнате. — шипел он, — Но не смей трогать сад. Девушка осмотрела его. Он тяжело дышал, не отрывал глаз с дрожащими ресницами. Казалось, что он сейчас просто треснет. Может разревется, или наоборот кинет в неё одно из непростительных. Его щеки покраснели, а скулы стали четче. На тёмных волосах таял белый снег. Губы выпускали пар. Он выглядел как-то невинно, но дыхание выдавало всё то раздражение, что наполняло его с каждой секундой всё больше и больше. Теодор, наконец, открыл глаза и взглянул на голый куст жасмина. Она не успела заставить его цвести, и это хорошо. Он пошёл в дом, шагая по белой пыльце снега. Зрачками зацепился за розы, что располагаясь вдоль каменной стены. Они были замерзающими, без бутонов, без яркой зелени. Тео не понимал, почему так сильно не хочет, чтобы этот сад вновь обрел краски. Почему не желает видеть впервые его ярким зимой, где правит только холод и белый цвет. Он пытался не думать, но мысли бросались на него. Портреты в прихожей зашумели. Голоса каких-то предков оскорбляли его, некоторые даже пытались наложить проклятия. Но парень их не слышал. Он слушал только собственные мысли, что грызлись между собой. Они превращали его в ещё большую разруху. И всё из-за неё — из-за хаоса. Как бы ты не пытался отгородить от себя хаос, как бы не пытался с ним договорится — он всё равно будет таким, каким хочет быть. Он рожден из несогласия, из непониманий, из того, что больше всего раздражает. Хаос делает больно. Этого не отнять. Хаос разрушает сначала всё что окружает, а после цепляется изнутри. Он кричит, ломает, перемещается. Он остается неизменным, импульсивным, громким. И сейчас он поселился в доме Теодора, занимая все его мысли, ломая все его предубеждения, снимая маски. Конечно парень знает, как можно остановить его. Прекрасно знает, лучше чем кто-нибудь другой. Он ведь, как ни крути, сам был им. А после всё превратилось в разруху. Такую непонятную и странную, что сколько не копошись в груде этого мусора — ничего не найдешь. Хаос усмиряют не другим хаосом. Не огнём. Не криками. Не эмоциями. Его ломают по-другому. Тихим шёпотом, который не ожидаешь услышать. Болью, которая струится внутри, а не кромсает снаружи. Страхами, опасениями, подозрениями. Его разрушают словами — «Вам запрещены посещения». Его бьют током в Министерстве Магии, на стуле в тёмном кабинете аврора. Его делают сиротой с метровой матерью и отцом, заключенным в стенах Азкабана. Вот так поступают с хаосом. Нет красивых войн, драк, противостояний. Это происходит тихо, без всяких лишних эмоций и грациозности в действиях. А потом он сам по себе, по своей собственной воле становится разрухой. Его не нужно принуждать, он сам начинает желать этого. Прямо как цветы, которые красиво распускаются весной и зияют жизнью летом, а потом увядают осенью и тяжело переносят холод зимы. Они тоже это выбирают. По своей собственной воле. Жасмин ещё летний цветок. Теодор — увядший от зимнего мороза. Он, как бы не злился от этих мыслей, не хочет чтобы она разрушилась. Пусть живет импульсами, бросается огнем, и борется со всем, что движется. Она может даже выпускать в него заклинания, когда злится. Может хамить и ругаться отборным матом. Нотт позволит всё это. Стерпит, стиснув зубы, дабы не подводить лучшего друга. Даже подыграет этой девчушке. Но цветы он трогать не позволит. Ни розы, ни фиалки, ни нарциссы. И уж точно не жасмин. Это всё принадлежит матери. Памяти о её улыбке на бледном лице, и нежным руками, трогающим листву. Это владения воспоминаний Нотта. Место — где всегда будет весело и никогда не будет больно. Где нет ни слёз, ни печали. Где не существует слов о смерти. Нет надгробных плит и каменных стен Азкабана. Именно поэтому он не может позволить Жасмин касаться сада. Не может позволить ей вдыхать запах жасмина, согревать его чарами, менять порядок, установленный не им — а смертью. Потому что если цветы зацветут сейчас, если зима отступит по её прихоти, значит, и всё остальное можно будет вернуть. Мать. Отец. Детство. Прошлое. И он не хочет даже пускаться этой детской мысли о возвращении. Ведь его взрослое сердце осознает невозможность, но части надежды — кричат о возможности попыток. Теодор кидает взгляд в окно. Следит за женским силуэтом, что уставился глазами в кустарник. А после — уходит к себе.