8. Снова — Драко действительно лучше молчать!

***

январь 1996-го года. Франция никогда не была известна суровой зимой. Здесь практически всегда было тепло и бесснежно. Если, конечно, не брать в расчет Альпы или Пиренеи, где было очень много снега, собравшегося в сугробы. Но этой зимой, будто зловещее предвещание беды — в Марселе, тёплом и солнечном городе, выпал тот самый снег. Мелкие снежинки кружили в воздухе, опыляя деревья и дороги. Они совсем немного украсили равнины, стеля бледное покрывало. В доме Арне горели бревна в старом камине, который до этих дней использовался очень редко. Тишина окутывала стены, и только холодный ветер проникал сквозь щели в желтоватых кирпичах. — Швы неровные. — разрезая протяжное молчание, кинула Валери Арне. Женщина с рыжими волосами, заплетенными в тугую косу, подошла к дочери, одаривая её холодным взглядом голубых глаз. — Держи полотно ровно, не сгибай ткань. — рука коснулась другой руки. Длинные пальцы, с шершавыми подушечками, провели по тёплой и нежной коже. У её дочери не было ничего схожего с ней. Сколько бы Валери не смотрела на Жасмин, она видела только своего супруга. Он был в её зеленых глазах, в тёмных кудрях, ровном носе, и изгибе губ. Теплота тела, тоже походила на его молодое тепло, что обвораживало её во времена юности. Только вот характер её дорогой Жасс, был отличным от них двоих. Дочь была импульсивной и неконтролируемой. Неудобной для семьи Арне, неподходящей для их дальнейших планов. Если бы только они не были такими бедными, всё определено сложилось бы по-другому. Вся надежда теперь лишь на удачный брак, про который Валери боится даже говорить Жасмин. Она тогда точно сбежит, и никто её не остановит. — Я не могу шить, убери пожалуйста руку. — шепчет темноволосая. Голубые глаза встречаются с зелеными. Одни сияют холодным расчетом, а другие горят пламенем из пасти дракона. Валери убирает свои пальцы, покидая руку дочери, и последний раз осматривает полотно с вышитыми маками, раскиданными по углам ткани. Женщина садится в кресло, продолжая свою работу. Она может думать только о дочери. Сейчас на её полотне мрачные вороны, а у её кровинушки — яркие маки. Видимо, природа решила сыграть злую шутку, делая мать и дочь абсолютно разными людьми. В Шармбатоне преподаватели много болтали о том, что девчушка умная, но не сосредоточенная. Она изредка нарушала правила из устава, не спорила с преподавателями, и не ругалась с сокурсниками. Но иногда Жасмин всё же делала неразумные вещи. Очень редко к поместью прилетали письма, где Валери сообщали о том, что девушка после комендантского часа прогуливалась школой, или о том, что не посещала занятия. Тогда-то рыжеволосая вспоминала о своей сестре, которая наплевав на родителей сбежала из дома, улетев в Австралию. Валери Арне, урожденная Ренар, никогда не признавалась себе, что действительно завидовала Виоле Ренар, самой старшей из детей. Она была пламенем, никогда не идущим на уговоры строгого отца. В Шармбатоне её часто ругали за поведение и внешний вид, а дома — отчитывали ещё строже. Но Виола, достигшая совершеннолетия, решила связать жизнь не с хорошим и обеспеченным мужчиной, а с драконами. Пару раз сестра отсылала колдографии. На них она сияла искренней улыбкой, такой, какой не обладал никто из Ренаров, и держала в руках маленьких, чудесных существ. Валери осматривала снимки в гостиной дома Арне, время от времени поглядывая на новоиспечённого мужа, который вдумчиво ставил подписи на скучных бумагах. Она ненавидела Виолу за то, что сестра была такой — громкой, импульсивной, сложной и непобедимой. И всё же, глубоко внутри, в самом краю сердца, где никто не заглядывал, Валери радовалась счастливой судьбе старшей Ренар. А теперь перед её усталыми глазами сидела дочь. Точная копия Лорана Арне. Точная копия Виолы Ренар. Но никогда не копия неё самой — Валери. Никогда не та, кто знала бы, что значит сдерживать любую, слишком яркую эмоцию, и жить в тени чужого света. Её ребёнок, воплощение чужих черт, чужих страстей, чужой судьбы, которая не могла принадлежать ей. С каждой секундой Валери ощущала, как разница между ними становится более реальной — стена, которая отделяет её от наследницы, что может быть всем, кроме неё самой. — Я закончила. — громко заверила Жасмин, вырывая мать из раздумий. Жасмин даже говорила громко. Слишком громко для молчаливых стен дома. Она сделала шаг в сторону лестницы, и каждый её жест говорил о том, что она не собирается ждать одобрения холодной мамы. Руки, сжимающие край платья. Плечи, чуть поднятые от возбуждения. Взгляд, который никогда не просил, а требовал. Обыденные движения, над которыми она не раздумывает — выдают её непокорность и внутренний огонь. Мать, сидящая в кресле, моргает, словно приходя в себя после сна. Она замечает, как свет мягко падает на лицо Жасмин, подчёркивая тёмные волосы и решимость, которую невозможно игнорировать. — Отец прибудет к ужину. — сглатывая, говорит Валери, — Не опоздай. Темноволосая кивает, а после бежит в свои покои, перепрыгивая ступени так, как не подобает леди. В комнате с лиловыми обоями холодно, на окне вода, оставшаяся от снежинок. Кровать поскрипывает под телом девушки, принимая её вес. Жасмин устала от матери за эти рождественские каникулы. Ей хотелось скорее вернуться в Шармбатон, прочь из дома, где каждый взгляд Валери обдавал кожу морозом. Мать уже не упрекала дочь и не пыталась перевоспитать, но её взгляд, будто она пыталась сломать Жасмин одним только присутствием. Младшая Арне понимала, что дело в их непохожести. В столкновении характеров. Истинная аристократка с безупречными манерами против девчушки с неукротимым, огненным характером. Жасмин не винила мать. Она знала, что Валери — дочь старого, строгого Ренара, воспитывалась в мире, где каждое действие контролировалось. Теперь та стала несчастной женщиной с ребёнком, который не склонит голову и не подчинится правилам. И в этом семейном противостоянии Жасмин ощущала одновременно и свободу, и тяжесть. Свободу быть собой, идя наперекор, и груз того, что её непокорность будит в матери что-то, что та сама не может победить. Снег за окном превратился в обычный дождь. Теперь капли стучали по кирпичной крыше и окнам. Природа нагоняла тоску на двух женщин, слишком разных, чтобы носить одну фамилию. *** 2 января 2000-го года. Жасмин босиком сидела в гостиной поместья Ноттов, осматривая рубцы на ногах. Длинная, белая ночнушка приятно обволакивала тело, которое кипятилось в душе час. Девушка ждала Драко Малфоя. С минуты на минуту он должен ворваться в двери, скидывая с пальто снег. В камине неизменно трещали бревна. За окном шумел ветер, а где-то на кухне ругались эльфы, готовя яблочный пирог. Всё это было похоже на рутину. Волшебница даже могла бы сказать, что здесь ей нравится больше, чем в собственном доме, где её вечно преследовал непонятный взгляд мамы. — Я со срочными новостями! — запыхавшись воскликнул Малфой, скидывая с себя ботинки. Парень спотыкаясь забежал в гостиную, отбрасывая мокрое пальто. — Что случилось? — непонимающе спросила темноволосая, пытаясь откинуть тревожные мысли. — Нам нужен Тео. — заверил Малфой, бегающими глазами осматривая стены, — Без него мой план потерпит крах. — Какой план, Драко?! — воскликнула, — Ты меня пугаешь. У зеленоглазой мигом разыгрался страх, а от него раздражение. Она не любила это странное чувство, которое вызывает незнание. Тревога смешанная с ощущением скорой беды. Взгляд скользил по блондину. Проходился по белоснежному лицу с голубыми глазами, выдающими всю срочность ситуации. Парень кинулся в коридор, оставляя Жасс совершено одну, наедине с этими жуткими догадками, но по-другому поступить он не мог. Обстоятельства не оставляли времени. Это была война. А война не терпит промедления и пустых разговоров. Драко взлетел на второй этаж и ворвался в комнату Теодора, буквально выдёргивая его из кровати, пропахшей сигаретным дымом. Сонный Нотт, прилёгший всего на пару часов, даже не успел возмутиться, ведь его уже тащили вниз по лестнице и усаживали на диван рядом с Арне. Теодор осмотрелся, пытаясь понять, где он и за что его так бесцеремонно лишили сна, и тут наткнулся на взгляд Жасс. Непонимающий и напряжённый. Её губы были сжаты в полосу. Глаза стеклянные. Вся она, будто бомба с отсчитывающимся временем. — Сейчас вы оба слушаете меня. — начал Малфой, резко усаживаясь в кресло, — Пока я говорю, вы молчите. Не кричите. Не перебивайте. И, — он коротко посмотрел на Жасс, — без истерик. — Начинай. — нервно протянула француженка. Теодор же пытался собрать мысли в кучу. День и без того выжал из него все соки. Сначала Министерство Магии, где он думал, что сошел с ума, а потом — волшебница, посмевшая зачаровывать неприкосновенную часть поместья. И теперь, судя по взгляду Малфоя, всё это было только началом. — Маттео здесь. — коротко сказал блондин, наблюдая за лицом девушки, — Вы это уже знаете. Жасмин сжала коленку рукой, через ночнушку впиваясь ногтями в кожу. В уши бил треск брёвен и спокойное дыхание Теодора, который сидел справа. — Он в Британии, в Англии. — незамысловато бросил парень, — Но Англия большая. — нервно усмехнулся Малфой, понимая как глупо всё это звучит. — Не тяни. — твердо сказала Жасмин, пытаясь сдержать все внутренние порывы. — Скажу прямо: он выйдет на Нотта. — огорошил, — Он уже был у меня. Теперь девушке стало очень плохо. Она побледнела, казалось, что даже веснушки утратили свой цвет. В желудке появился огромный камень, тошнота поползла к горлу. Маттео был у Малфоя. Маттео знает про Малфоя. Маттео поймет где она. Парни замолчали, мгновенно сосредоточившись на ней.  Неконтролируемая магия Жасмин, вырвалась наружу, и две вазы сорвались с полок — глухим треском разлетелись по полу, а пламя в камине вспыхнуло выше, жадно потянувшись кверху. — Моё поместье зачаровано. — сказал Тео, чуть медленнее, чем обычно, словно подбирая каждое слово, — Он не найдёт тебя. Он говорил это для неё. Чтобы удержать. Чтобы не дать окончательно сорваться. — У него связи. — глухо прошептал Малфой, закрывая лицо ладонями, — Он приходил с адвокатом. Тишина, которая обрушилась после этих слов, была оглушающей. Жасмин медленно выдохнула. Её сердце колотилось так сильно, что казалось, будто его слышат все в комнате. Она понимала, что дело не в том, найдёт ли он её. Дело в том, что Маттео никогда не останавливается. И если он уже начал искать — это значит только одно: Война, о которой говорил Малфой, перестала быть где-то там. Она была уже здесь. — Какой план, Драко? — собирая волю в кулак, спросила Жасмин, но голос её всё равно задрожал. Теодор оглядел её снова. В темноте гостиной кудри казались темнее, как и глаза. Свет от огня играл с кожей, делая её тепло-оранжевой, заставляя сиять. — Теодор, — позвал его Малфой, — впусти Маттео в поместье. Слова, брошенные блондином, показались глупой шуткой. Тео замер. Внутри у него что-то резко грохнуло, словно под задом исчезла опора. Он не стал сразу анализировать — первое чувство было слишком ясным, слишком человеческим. Значит, вот как хотел поступить Серебряный мальчик. Он не хотел ловушек или игр. Он хотел сдачи. Драко всегда был прагматиком. Всегда выбирал вариант, где меньше потерь, даже если цена у этого выбора была мерзкая. И сейчас Тео видел перед собой именно это решение. Кажется Малфой понял, что им не удержать ситуацию. Что Маттео всё равно выйдет на них. Что войну не выиграть, а значит, нужно отдать фигуру, чтобы сохранить доску. И этой фигурой была Жасмин. Пускай она была раздражающим элементом в его мире, но он действительно не желал ей возвращаться туда — откуда она так отчаянно бежала. Теодор знал какими жестокими бывают люди. Особенно когда чувствуют свою власть и безнаказанность. Он ощущал это на себе, от того и превратился в разруху. Ему даже казалось, что вот-вот Жасс тоже превратит свой хаос в разруху. Рассыпется также, как и Нотт. Наверное этот хаос, кишащий пламенем и криками, ему жальче всего. Ведь он походил на его собственный. Тео медленно выдохнул, не отрывая взгляда от Малфоя. Хотел спросить. Хотел потребовать объяснений. Но не сделал ничего. Он боялся посмотреть на француженку, увидеть на лице испуг и отчаянье. Увидеть смирении, такое, какое украсило его лицо в Министерстве Магии. Боялся увидеть не Жасмин, а своё собственное отображение. Тео пересилил себя — перевёл взгляд, зрачками впиваясь в женский профиль. Её выключили из реальности на пару секунд. Лицо застыло, как безжизненная маска, слишком спокойная и бледная. Глаза расширились, но не от страха, а от невозможности поверить в услышанное. Драко попросил впустить Маттео. Значит, всё. Значит, её нашли. Значит, её отдают. Внутри Жасмин что-то сорвалось с цепи. Магия зашевелилась раньше, чем мысль. Воздух задрожал как перед мощнейшим взрывом. В груди поднялась жгучая волна, имеющая имя ненавистного человека. Шок сменился яростью. Она не думала — она чувствовала. Её охватило болезненное желание вскочить, просто вцепиться. Разнести всё к чёрту. Драко сидел слишком близко. Слишком спокойно и невинно для того, кто только что подписал ей приговор. Её руки дрожали, но не от слабости, а от сдерживания. Ещё секунда, и она бросится на него. Ещё вдох, и магия вырвется сама. Тео это увидел сразу. Увидел, как в ней смешались недоверие и бешенство. Как её мысли не поспевают за чувствами. Как она стоит на грани, но не истерики, а катастрофы. И ему стало легче и спокойнее. Жасмин не смирилась, не опустилась на дно, тихо туша огонь и превращаясь в груду мусора. Она сдерживала хаос, который не закрывали в клетке, а придерживали в грудях. — Ты думаешь, что я после этого останусь здесь? — надорванным голосом спросила она. Волшебница поднялась на ноги, что заметно дрожали. Руки её не слушались, блуждая по ткани ночнушки. — Я уйду, Драко, и никогда не забуду того, как ты предал меня. — слёзы застыли в уголках женских глаз, но не посмели опустится на щёки. — Теодор, впусти её в ту комнату, это единственное, что сможет помочь. — Малфой молящим взглядом окинул друга. Парень сначала даже не понял смысл слов. Он прокрутил их в голове несколько раз, и внутри мигом отлегло. Драко никого не предавал. Он снова играл на опережение, дабы действительно уберечь француженку, которая спасла его. Блондин отплачивал свой долг. Матео найдёт их. Найдёт Жасмин. Это было ясно с самого начала — слишком много связей, слишком много нитей. Прятаться вечно невозможно. И Малфой это понял раньше них всех. Не как трус, а как стратег, играя в игру с временем. Это был не отказ от надоедливой Жасмин. Это был план. На эмоциях он почти согласился с предложением, готовясь кивнуть, но осекся. Ту комнату. Теодор почувствовал, как холод морозит нутро.  Он понял, о чём говорит Драко. Комната, которой будто не существовало. Та, что была спрятана так, что даже магия не смела к ней прикоснуться. Ни поисковые чары, ни зов, ни чужой взгляд — попросту ничего. Она не отражалась в пространстве, не отзывалась на заклинания. Её не не находили — о ней даже просто не могли подумать. Отец сделал её такой. Не для защиты, а для сохранения. Чтобы никто туда не смел и ступить. Чтобы никто не знал о её существовании. Теодор сжал пальцы. Нет. Он через силу, возможно, смог бы впустить туда кого-то. Возможно Малфоя, или даже Маттео — если бы дошло до полнейшего безумия. Но не её. Потому что Жасмин была слишком похожа, и при этом — совершенно другая. Комната его матери, это не место для призрачной копии. Не для таких же волос и носа. Не для похожей осанки и мелких плеч. Он секундно представил, как Жасмин сидит на кровати Жозефины, листая книгу о заклятиях. Такой он видел маму в своём детстве, когда заглядывал ночью в покои. Жасмин в этом секретном пространстве была не гостем, а вторжением. И одновременно — отражением, от которого невозможно отвернуться. Не мать. Никогда не мать. Но больно похожая на то, что он потерял. Теодор резко вдохнул и отвёл взгляд. Попытался вытолкнуть образ из головы, стереть его прежде, чем он успеет укоренится. Он не имел права позволить этому случиться. Ни ей быть там. Ни себе видеть это. Жасмин же хаос сжирающий всё. А мама у него была спокойствием. Нельзя впускать огонь во владения воды. Если он впустит её туда, если её огонь коснётся места, где всё ещё жила память — произойдет обвал. Он не переживёт этого. — Драко, я… — Тео схватился за голову, не понимая, что ему делать, и как правильно поступить. Слишком жестокая ирония — прятать девчонку, похожую на мать, в комнате мёртвой матери, чтобы спасти её от человека, который разрушит. Теодор оттягивал кудри, кусая губы. Он посмотрел на Жасс, дабы убедится в том, что она стоит этого спасения, что она стоит жертв Нотта. Её лицо побледнело, будто из него вышла жизнь. Глаза, смотрящие на него, расширились от неверия, ведь, как казалось, Нотт перечеркивает всё.  Она не кричала. Не двигалась. Просто стояла статуей. Магия под кожей дрожала, как перед взрывом, он чувствовал это. Хаос искал выход. И не находил. Она думает, что её предали. Что её прячут не ради неё, а чтобы избавиться. Что Драко сдался. Что Тео согласен отдать её. Жасмин делает шаг назад. Потом ещё один. В её взгляде вспыхивает что-то опасное, похожее на ярость, смешанную с обидой. Она в секундах от того, чтобы сорваться. Теодор понимал, что срочно нужно принимать решение, ведь волшебница, трескающаяся перед ним, не выдержит молчания. Комната ждала. И он ненавидел себя за то, что знал — другого выхода действительно нет. — Хорошо. — не веря себе, бросает кудрявый. — Я уйду! — вскипая, орёт Жасмин, — Вы не остановите меня! — Мы спасаем тебя, дура! — вскакивает Малфой, хватая её за руки. — Не ври! — слёзы катятся по бледным щекам, попадая на губы, — Вы отдадите меня! Она дёргается, выворачивается, бьётся в его руках, как загнанный в угол зверь. Ноги бьют по коленям, по бёдрам — лишь бы вырваться, лишь бы не стоять здесь. Малфою тяжело удерживать её, ведь Жасмин резкая, отчаянная, не слушающая боли. Нотт подлетает сзади, прижимает её спиной к своей груди, перехватывает руки, скрещивая их у неё на животе, замыкая хватку вокруг талии. Его руки сильные, уверенные — не жестокие, но непреклонные. — Пустите! — она почти воет. Они говорят что-то. Много слов. Про безопасность, защиту, что никто её не отдаст, что всё под контролем, что они помогут. Но Жасмин не слышит. Собственные рыдания глушат всё. Паника давит на виски, сердце колотится так, будто хочет вырваться наружу. Мир становится ощущением чужих рук и ужаса быть заложницей. Она продолжает вырываться, даже не чувствуя боли. Крутится, дёргается, цепляется. И при каждом движении ощущает Теодора. Ощущает его крепкую хватку, обжигающее тепло за спиной. И от этого становится хуже. Потому что где-то глубоко внутри она пытается остановить поток мерзких мыслей. Заставить себя не думать. Драко не мог её предать. Он был резким, высокомерным, идиотским, но не таким. Не с ней. Не сейчас. И не так жестоко. А Теодор не казался плохим. Не до конца. В его взгляде не было холодного расчёта, только напряжение и что-то похожее на боль. Он не выглядел так, что собирается отдать её. Она хватается за эти мысли, как за спасительную нить, но та тут же рвётся. Но если они не предают, тогда почему держат так крепко? Внутри сталкиваются две правды, и ни одна не побеждает. Она хочет верить. Слишком отчаянно, доходя до дрожи. И в то же время думает о худшем. Жасмин не может успокоиться. Хаос внутри неё мечется, не в состоянии найти выход, и с каждой секундой становится всё опаснее. Она одна против них двоих. Без палочки. Без выбора. Её мокрое от слёз лицо, накрывают шершавые руки, знакомые подушечки касаются красных щёк, заставляя открыть глаза. — Мы спрячем тебя! Слышишь, Жасмин? Ты будешь в безопасном месте, пока Маттео будет искать! — Драко лепечет это ей в лицо, смотря в глаза, бросаясь искрящейся искренностью, — Тебя не найдут! Я должен тебе жизнью, я не предам! — Правда? — не своим голосом шепнула волшебница. В ответ последовал кивок, и руки на щеках мазнули по ним, чтобы потом отпустить лицо. Её сбитое дыхание начало восстанавливаться, словно после слов Драко это пространство стало безопасным. Комната стала прежней, без вражды, которая, как казалось, бросалась на неё все эти ужасные секунды. Огонь в камине спокойно горел, больше нежелая сжечь её заживо. Ноги подкосились, и она обмякла, не в состоянии дальше противится. Если бы не Теодор за спиной, она бы просто осела на пол. Его руки удержали её крепко, принимая внезапный вес. Жасмин уткнулась лбом ему в грудь, марая рубашку слезами, совершенно не осознавая этого жеста, просто сдаваясь усталости. Сердце всё ещё билось быстро, но уже не в истерике, а в изнеможении. Она не была уверена до конца в правдивости слов Драко. Страх никуда не делся. Но, почему-то, она позволяет себе поверить хотя бы чуть‑чуть. Достаточно, чтобы перестать сопротивляться. Ведь у неё не осталось никого кроме Малфоя. Не осталось ни одной руки протягивающей помощь, кроме рук, обхватывающих её слабое тело.