15. Отец и сын.

***

4 февраля 2000-го года. В Британии всё также холодно. Дожди льют без остановки несколько дней, не разгоняя туч с тёмных небес. Оно и неудивительно, ведь для Теодора Нотта настали очень тяжелые дни. Сегодня день, который вовсе хочется стереть из памяти, календаря, и всего мира. Его мать умерла четвертого февраля. Ранним утром уронила последний вздох на шелковую простынь в окружении целителей. Тот февраль был снежным, морозным. Он не позволял теплу касаться земли, застилая всё своим белым покрывалом. Он убивал жизнь, нагло проповедуя смерть. Тео застыл напротив окна в гостиной. Он смотрел на дождь, на деревья гнущиеся от ветра, на грязь. Его пропитывала скорбь. Ужасное чувство, вонзающееся в грудь подобно острым кинжалам. Тело подрагивало так, будто вспоминало Круциатос. И Тео даже подумал о том, что лучше бы он ощутил непростительное во второй раз вместо этой слёзной скорби. Но самым болезненным были не воспоминания о матери, а письмо, превращающееся в пепел в огне камина. Сегодня его отведут в Азкабан. Он увидит отца. Он увидит его в этот день, уподобившийся глубокому шраму на сердце. Они вместе встретят годовщину смерти женщины, которую так сильно любили. Отец и сын. Заключенный в Азкабане Пожиратель, которого целуют Дементоры. И молодой парень — с печалью, отпечатанной в карих глазах. Через несколько часов он прибудет в Министерство, и вместе с Блейзом отправится в тёмную, промозглую тюрьму, окруженную ледяной водой. А пока Теодор просто стоит и смотрит в окно, прямо на увядшие цветы. Мама не дожила даже до апреля. Она не смогла увидеть в последний раз бушующую зелень, окружающую поместье. Ни роз, ни лаванды, ни фиалок. Ни жасмина, который она часто поливала, ведь её сын очень его любил. — Через сколько ты будешь уходить? — раздался голос сзади. Жасмин остановилась напротив сгорбленной спины парня, обтянутой рубашкой, слишком прозрачной, открывающей вид на тёмные родинки. Теодор обернулся, встречаясь своими пустыми глазами с её. Он покачал головой, пытаясь усмирить боль, и тяжело вздохнул. — Скоро. — буркнул. Казалось, всё раздражение между ними испарилось. Она почти два месяца обитает в его поместье, иногда нарушая привычные порядки. И вот только сейчас, в эти нелегкие дни — желание уколоть исчезало. Они видели всю суть друг друга. Снимали слои кожи и мышц, подкрадываясь ближе к душе, к той самой истине, которая держала в себе секреты. — Сегодня годовщина смерти моей мамы. — неожиданно выпалил парень. Он сначала даже не понял как сказал это. Слова вырвались со вздохом, слетая с сухих губ, и упали прямо на пол гостиной. — А… — только и смогла протянуть девушка, пришедшая в шок, — Мне жаль. Жасмин осмотрела мужской силуэт. Теперь была понятна причина опущенной головы и ссутулившихся плеч. Уж слишком тяжела была его ноша. — Сколько тебе было? — спросила, садясь в кресло. Ей, почему-то, очень сильно хотелось хоть немного унять его боль. Возможно, это просто человеческое сочувствие, подкрепленное их странным существованием на одной территории. А, возможно, искреннее желание пропустить чужую боль сквозь себя, полностью перенимая этот яд. — Почти десять. — ответил Тео, ненароком заметив, что девушка села в его кресло. Арне почувствовала как внутри саднит, настолько сильно ударило осознае. Он был маленьким мальчиком, ребенком, потерявшим мать. Всего девять лет. Столь юный, нежный возраст, когда весь мир кажется добрым. Когда солнце светит ярко, а трава достигает до пояса. У него отняли детство. Его лишили мамы. Жасмин не могла выговорить и слова. Её мысли наполнялись только Теодором Ноттом. Там не было семьи, Маттео, Драко Малфоя или домовых эльфов. Только кудрявый парень, севший на диван, прямо напротив неё. Становилось неловко от неразберихи в голове. Почему она думает о нём так много? Почему прокручивает его голос в мыслях? Почему так чётко видит его образ? Она смотрит на бледное лицо. Совсем молодое, нетронутое старостью и долгими летами. Он выглядит не как взрослый парень, но взгляд выдает всю его осознанность. Жасс моргает. Смотрит снова. Но ничего не меняется, он также сидит перед ней. Слишком тихий, неспокойный, отчужденный. — Моя бабушка умерла в феврале. — разрезает тишину, ведь не может в ней находится. Но Теодор молчит, даже не бросая взгляд на волшебницу, лишь уныло кивает, давая знак что слушает. — Она была Британкой. Жила в пригороде Лондона, но после женилась на моём дедушке. — распиналась девушка, немного жестикулируя, — Заставляла меня читать английские сказки. — Из-за неё ты так хорошо владеешь английским? — догадался парень, теперь изучая веснушчатое лицо. — Да. Она била меня по рукам, когда я произносила слова с акцентом. — усмехнулась, — Но всегда угощала сладостями, хотя отец ей не разрешал пичкать меня сахаром. Тео слабо улыбнулся, отгоняя мысли о матери и отце, переключаясь на историю волшебницы. — У неё было очень странное имя, и только я научилась его правильно выговаривать, совершенно без акцента. — она задумалась, словно сверяясь с мыслями и собственным языком, — Генриетта-Розамунда. — Какое странное имя. — задумался Нотт. — Все её друзья называли её Гренритта. — хохотнула Жасс, — Она очень сильно из-за этого злилась, и просила обращаться к ней по фамилии мужа. — Я бы тоже злился, если бы родители назвали меня таким ужасно длинным именем. — отозвался кудрявый, расслабляя плечи. — Бабушка вечно вспоминала об Англии и, казалось, искренне ненавидела Францию. Всегда фыркала когда оказывалась в Париже и видела Эйфелеву башню. — вспоминала. Тьма, наполняющая Теодора, медленно рассеивалась, позволяя проблескам света вырываться наружу. Жасмин отвлекала его своей странной, нелепой историей, которая не имела никакого смысла. Она говорила, лишь бы говорить. Лишь бы не позволять тишине окутать пространство. Хаос веселил разруху. Хаос бросал слова, смешки, буквы, попадая прямо в центр молчания разрухи. И та бездонная яма, выжженная на месте былого хаоса — начала слышать, принимая в себя каждый звук. Тео улыбался в самый мрачный день своей жизни. Он бросал какие-то комментарии россказням девушки. Крутил головой, хлопал по коленям. Кажется, его сухие корни, посаженые в такую же сухую землю — начали поливать водой.

***

Лодка с волшебниками медленно приближалась к скалистому острову, где расположилась пугающая крепость, окруженная Дементорами. Северное море бунтовало, раскачивая дерево на своих волнах. Ветер вздымался сильнее, вызывая на коже мурашки. Нотт кутался в своё пальто, но не мог согреться. Настолько холодно было здесь. Его уши покраснели, нос и щёки тоже. Руки пронизывали иголки. А сам он весь дрожал, даже согревающие чары не спасали от морского ветра. Рядом сидели Блейз и Лео. А двое авроров гребли с помощью магии, тихо перешептываясь о чём-то своём. — Как только мы заключим сделку, клянусь, Нотт, я очень сильно ударю тебя. — стуча зубами, пролепетал темнокожий. Он растирал свои плечи, облаченные в светлое пальто, и прятал нос в шарф, прижимаясь поближе к Лео, что додумался одеть на себя тёплую мантию. — Заткнись. — шикнул Тео, завидев причал. Остались считанные минуты до встречи с отцом. Он ждал этого последние месяцы. Грезил. Видел в своих длинных снах. Иногда, когда он набухивался в хлам, то слышал хриплый голос отца, доносящийся из каждой стены. И вот сейчас он услышит его полностью трезвым. Волшебники вышли на берег, где скалы омывались ледяными волнами. Они медленно поднимались по ступеням, вырубленным из камня. Громадная дверь открылась перед их лицами, показывая несколько авроров, что молча поприветствовали коллег, позволяя зайти. — Мистер Нотт. — к парню обратился мужчина со шрамом, — Идите за мной. В Азкабане было необычайно холодно, холоднее чем на улице. От каждого шага шло зловещее эхо. И где-то в глуби здания кричали обезумевшие волшебники. Теодора пробил озноб от происходящего. Он не мог ровно идти, съезжая в разные боки. Воздух обжигал лёгкие. На душу, будто высыпали чёрную сажу, которая окрасила всё в тёмные оттенки. Живот скрутило от волнения и ожидания. Минуты казались вечностью. Подъем по крутой лестнице в секцию для особо опасных преступников — был длиной в целую жизнь. Тео видел одиночные камеры с заколдованными, толстыми решетками. За ними лежали измученные заключенные. Он боялся увидеть отца. Взгляд цеплялся за всё. За старую женщину, смотрящую на него абсолютно пустыми глазами. За молодого мужчину, бросающегося к прутьям. За какого-то волшебника, так отчаянно тянущего руки прямо к кудрявому. Теодора стошнило. Он выплюнул вчерашний ужин на каменный пол, вытирая губы. Болезненный спазм ушел, но страх остался. Забини взмахнул палочкой, убирая рвоту, и схватил друга за плечо, волоча за собой. Всё окутывал мерзкий запах пота, нечистот, и полнейшего безумия. Крики становились громче. Чье-то слабое мычание врезалось в уши, навсегда оставаясь в памяти. Скрежет ногтей по стенам становился невыносимым. Тео снова повернул голову к камерам. Женщина билась головой об каменную кладь, истекая кровью. Старик камнями рисовал на стене непонятные символы, трясясь от холода. Какой-то страшный мужчина, с изуродованным лицом, протяжно мычал, царапая свою кожу. Это было действительно несносным. Слишком ненормальным, чтобы поверить в это, и слишком реальным, чтобы забыть. Они двигались по коридорам, покидая секцию. Оказавшись в коридоре посветлее, Тео выдохнул, здесь было намного тише и чище. Но внутри всё заныло, а горло обожгло, ведь он увидел маленькую камеру с такими же решетками как до этого. В мрачном свете, проникающем через маленькое окошко, он увидел причину своей боли. Отец сидел на каменном полу, кутаясь в рваные тряпки. Теодор чуть не упал, но Блейз подхватил его, не позволяя свалится с ног. Авроры что-то заговорили, обращаясь к парню, но он их не слышал от шума, появившегося в ушах. Ком застыл в горле и вместо слов из рта вылезло жалобное мычание. Он потерял дар речи. Тиберий Нотт даже не обернулся на своего сына, пряча лицо в сальных, длинных волосах. — Почему ты пришел, Тео? — кашляя, спросил мужчина. Теодор упал на колени, подползая к камере, хватаясь за прутья, что ударили током. Забини пытался поднять своего друга, но тот держался за железо, не обращая внимания на боль. — Отец! — рвано воскликнул кудрявый. — Почему ты здесь? Грудь кудрявого сдавило. Он не мог больше нормально дышать. Его окатило холодом, потом кинуло в жар. Сердце билось настолько быстро, что казалось вот-вот остановится. — Посмотри на меня. — умолял Тео, — Пожалуйста, отец, посмотри… Он шептал себе это под нос, как заклинание от боли, что разрывала изнутри. Его просто рвали в клочья, снимая кожу заживо. — Тео, веди себя достойно. — сипло протянул Тиберий, оборачиваясь на сына. Лицо мужчины измазано грязью. Оно худое, с впалыми скулами и огромными синяками. Бледное, как у мертвеца. Глаза почти пустые, познавшие самую страшную печаль. Губы дрожат от холода и сухости во рту. — Отец… — шепчет сын, стоящий на коленях, мигом заливаясь солеными слезами. Они встретились. Отец и сын. Теодор крутит головой в стороны, пытаясь выкинуть этот образ, пугающий сильнее смерти. Но глаза его продолжают смотреть, не в состоянии оторваться. — Я не хотел, чтобы ты видел меня таким. — тихо уронил Тиберий. — Я мечтал увидеть тебя! — горько рыдая выплюнул парень, — Я ничего так сильно не хотел. — Почему тогда рыдаешь как женщина? — безразлично спросил мужчина. — Что они с тобой сделали… — шептал Тео, прикрывая глаза, не веря тому образу, который был перед ним. Авроры, стоящие рядом, начали говорить с Тиберием о сделке. Мужчина кивал, не сводя взгляда с собственного сына, прижавшего ладони к мокрому лицу. Забини поднял Нотта, придерживая под подмышками. Но тому было абсолютно всё равно. Он сломался настолько, что не хотел даже дышать. — Теодор, — позвал отец, двигаясь ближе к прутьям, — успокойся. Парень открыл глаза, выпутываясь из рук друга, и на дрожащих ногах подошёл ближе. Тиберий всматривался в лик взрослого сына. На его старом, познавшем неоспоримую боль, лице — отразилась усмешка, почти призрачная. Она не должна существовать в этих стенах. Она здесь противопоказана. — Ты знаешь какой сегодня день, Тео. — заверил мужчина, — У тебя её глаза. Теодор скривился от новой порции слёз и того спазма, что прошелся по телу слишком неожиданно и резко. — Пап… — пробормотал он. — Теодор, ты не должен навещать меня. Пообещай, что я больше тебя здесь не увижу. — Но отец… — шептал в отчаянии. — Ты должен жить своей жизнью. Я получил то, что заслужил. — Нет! — Да, Теодор, не отрицай очевидного. — шикнул Тиберий, — Я не хочу, чтобы ты видел меня таким жалким. — Пообещай писать мне! — воскликнул парень, — Хотя бы раз в полгода! Хотя бы на Рождество! Пожалуйста! Отец замотал головой. Но завидев такую сильную мольбу в глазах своего сына, слишком похожих на глаза Жозефины, — он кивнул, чувствуя себя хуже, чем после поцелуя Дементора. — Не появляйся здесь. Никогда. — приказал Тиберий. — Но… — начал Тео. — Мне осталось недолго. — сипло перебил мужчина, открывая его взгляду плечо с кожей, ставшей камнем, — Каменная чума заберет меня очень скоро. Нотта-младшего, будто встряхнули. Его отец умирает в стенах Азкабана, и ему не смогут помочь никакие целители, никакие зелья, никакие чары. Смерть вынесет ему свой вечный, молчаливый приговор. — Я понял. — успокоившись заверил кудрявый, отходя от прутьев. Это не было враньем. Теодор действительно всё понял и осознал. Ему никогда больше не увидеть отца, медленно усыхающего от чумы. — Живи своей жизнью и забудь меня. — попросил мужчина. Последние слёзы пробежались по щекам, обжигая холодную кожу. — Я передаю тебе всё своё наследие. — добавил Тиберий, — Будь умным наследником, не позорь свою фамилию. Кудрявый проглотил боль в горле, чувствуя на плече руку Забини, которая очень крепко сжимала ткань пальто. Истерика окончилась. Слёзы выплакались. Все крики сорвались с губ. Да и слов, в принципе, не осталось. Отец и сын прощались. Тео встретил его. Услышал голос. Увидел голубые глаза. Он не обезумел от несчастья. Не превратился в немую куклу, лишенную человеческих чувств. Он остался Тиберием Ноттом, которого Теодор знал. Но мужчина скоро умрет, и ничего этого изменить не сможет. Время подойдет к нему очень близко, указывая на свой конец. — Я люблю тебя, пап. Отец поднял на него свой взгляд, сжимая челюсти. Он не хотел ничего говорить в ответ, слишком это сопливо, неподобающе для чистокровного, тёмного волшебника. Но Тиберий сдался своим чувствам, набирая смрадный воздух в лёгкие. — Я тоже люблю тебя, сын.

***

Тео шагал к поместью. Внутри было пусто. Никаких чувств. Ни радости, ни скорби, ни чего-то там ещё. Он увидел отца, это хорошо. Узнал, что он умирает, это плохо. Но парень ничего не может изменить. Каменную чуму не вылечить. Такая хворь часто появлялась у заключенных в Азкабане, поэтому он даже не удивился, а просто принял факт. И даже несмотря на то, что он осознал скорую кончину собственного отца — с плеч упал тяжелый груз, который он нёс почти два года. Слабое облегчение засело в груди, которая пару часов назад тряслась от слёз. Тео плакал тогда от всего, что грызло его столько бесчисленных дней. Плакал от своих множественных попыток увидеть отца. Плакал от того, что увидел его. Плакал от хриплого голоса, севшего из-за холода стен. Плакал от сегодняшнего дня, который взвалил на него февраль. Он, кажется, выплакал бóльшую часть своей боли. Естественно от этого сильно полегчало, позволяя носу дышать ровнее, а спине — не горбатится уж слишком сильно. Этот день подходил к концу. Луна созрела на ночном небе подобно спелому фрукту. Звёзды тихо мерцали, светясь серебром. Даже ветер стал спокойнее, задевая лицо молодого парня. Он вошёл в дом. Его мигом окутал запах тепла и какой-то еды, он не разобрал какой именно. Тео настолько устал, что поленился скинуть ботинки, еле как снимая пальто, отбрасывая его на комод в коридоре. Из гостиной выскочила Жасмин, рассматривая его лицо. Пытаясь заметить чёрные пятна боли, которая вылилась слезами на холодный, каменный пол Азкабана. Её ночнушка открывала вид на икры ног, как всегда босых. Волосы вились вокруг талии, немного путаясь возле щёк. — Всё нормально? — спросила волшебница, увидев уж слишком спокойное лицо. — Уже да. — ответил Нотт. Ему показалось, что от голоса француженки полегчало ещё больше. И он даже не стал это отрицать в своей голове, сил не осталось на споры с самим собой. Они стояли в коридоре, смотря на силуэты друг друга. Хаос Жасмин почувствовал что-то очень странное, необъяснимое. Будто искорки её огня медленно, лишь немного пылая — начали ползти к разрухе, падая на непонятный хлам и, на огромное удивление, поджигая его. Что-то сдвинулось. Мир понемногу менялся из-за серой разрухи, обретающей яркие, оранжевые краски слабого огня. Пламя не сильное. Такое можно даже не заметить. Но хаос его видит. Жасмин кивает Теодору, и уже хочет удалится в свои покои, но её останавливает неожиданное свечение, появившееся в воздухе. Свет немного покружил вокруг волшебников, а после превратился в серебристого, полупрозрачного лебедя. Громкий шепот разрезал спокойствие, накинутое на этот тёмный вечер.

Бегите.