VI. Просто — Аглая

***

      Вечереет.       Они сидят вдвоём у костра, и Бурах изредка шевелится, но лишь ради того, чтобы подбросить в весело гуляющее пламя немного щепы. В такие моменты приходится чуть подвинуться, чтобы быть ближе – от его тела исходит бесконечное количество тепла. Он – печь, он – раскалённые дотла угли и лето, то самое тяжёлое одеяло, которое так и хочется накинуть на давно не видевшие перины плечи. Или даже сам огонь. – Слушай…       Пальцы её мягко смыкаются на торчащей наружу складке свитера. Лилич пытается разыскать в его глазах знакомую твёрдость, но её там нет и в помине. Только туман, затянувший болотные топи. Красивый цвет. Цвет растерзанных осенними дождями небес над полями. – Что? – Помнишь, там, в поезде… – «серое – к белому, огонь – к пеплу, ведь ты и сама знаешь, что произошло, так что ты хочешь не ясности, а услышать об этом из его уст.» – Когда я решила лечь спать, ты… скажем так, пересёк границу дозволенного. – Один хорошо знакомый мне человек говорил: «границы – только в голове». Да и разве ты сама – не гранепреступница, раз согласилась бежать со мною из города, который тебе доверили? – Возможно, сейчас мне бы следовало возмутиться, как любой приличной женщине, – Аглая глядит на него с лёгким недовольством, а маленькое пространство меж бровями и носом идёт морщинками-трещинами, – но я не женщина, а орудие. И всё же, не уходи от темы. Я требую от тебя ответа. Что вообще на тебя нашло, когда ты решил сесть рядом?       Артемий молчит. Сложно прочесть его в эти моменты, сложно понять, что он имеет в виду. Лилич умеет складывать человеческую волю. Умеет рассчитывать, сколько секунд понадобится для того, чтобы собеседник попытался преподнести ей очевидную ложь. Здесь – гиблый номер, inutilis. Поэтому остаётся просто ждать. Наконец он просто тяжело вздыхает, скармливая зализывающему травяные ниточки огню очередную сухую ветку: – Подумал, что если я всё же потеряю тебя, когда они остановят поезд и попытаются тебя схватить… то перед этим я смогу показать тебе, каково это. – Каково это – что?       Глаза её сужаются. Не злобно или испытующе, скорее вопросительно. – Быть с мужчиной. – Артемий Бурах. – почти по буквам, чётко выделяя каждую гласную, она чеканит его имя; губы становятся ещё тоньше обычного. – Ты всерьёз полагаешь, что я за свои годы ни разу не отдавалась человеку противоположного пола? – Не очень похоже на то, – он смотрит на неё вполоборота, и от Аглаи не ускользает недобрый блеск в его глазах, – би хара, это румянец на твоих щеках. Он что мак во рвах красный.       Хлоп! Аглая прикрывает стремительно пунцовеющую щёку кулаком, в котором зажата охапка крохотных веточек. Секунда слабости. После – можно отправить их всех в огонь, по одной, последнюю – с особым рвением. «Невыносимая посредственность! Перед её лицом всегда теряешься. Да только этот врач из глубинки полностью прав… он – первый, которого я допустила к себе, и, вероятно, он же станет последним. Может быть поэтому случившееся меня настолько волнует?..»       Обернувшись на шорох рядом, она обнаруживает, что Бурах встал с земли и шарит по удхару. Наружу вновь извлечена бутылка, где всё ещё оставалась вода, пара чего-то, что Лилич поначалу приняла за яблочные огрызки, и… маленькая горсть кофейных зёрен. При виде них на грудь давит волна усталости, а на губах вдруг появляется горький привкус привычного напитка. «Как же мне не хватало кофе здесь, у чёрта на куличиках», Аглая мысленно ведёт пальцем по жёсткому краю кружки, где плескается пахнущая гарью темнота, «уже привыкла настолько, что без него и табака не могу». – Тебе нужно поесть, – знахарь протягивает ей все зёрна, яблочную дольку (это всё-таки была долька, пусть и изрядно высушенная!) и бутылку воды. – Удахгүй гэрэл унтарна, а до Шэхена идти будет полдня добрых. – До чего? Впрочем, ладно… отставить вопросы. – долго её упрашивать не надо; благодаря сильной выносливости инквизиторы могут голодать неделями, но эти несколько дней высосали из тела Лилич последние остатки сил, поэтому она охотно вгрызается в принесённое, жмурясь от удовольствия. – Надеюсь, «Шэхен» на твоём языке означает «безопасное место, где до меня не доберутся двое сумасшедших детей». – Детей?.. – он обеспокоенно глядит на Аглаю, и она понимает, что явно высказала лишнего. – Надеюсь, ты не моих имеешь в виду.       Хруст мгновенно затихает. В воздухе теперь висит тишина – слышен лишь треск ветвей, которые пожирает костёр, да далёкий шелест трав.       «У него… есть дети? Вряд ли это именно его», мысль странная, даже крамольная. Охота поджать губу ещё крепче и куда-нибудь деться. Не то от повсеместных шорохов, не то от внимательного взгляда.       Опять эта голубизна. Огромная и бескрайняя. Взирает на неё через маленькое-маленькое стёклышко. – А что ты так смотришь? Думал, ты уже все справки навела, какие только можно в твоём-то положении. Есть у меня двое… сами как-то завелись, но ни отца у них, ни матери нет. Сиротки. Живут сейчас в мастерской отца под присмотром подруги, – во вздохе – тяжесть беспокойства вперемешку со странной нежностью, – как только отведу тебя в безопасное место, заберу их к нам. Будем… все вместе уживаться, что ещё делать-то.       Лилич не верит своим ушам. Информация похожа на ртуть, которая, высвободившись из своего стеклянного плена, собирается в неуловимые крохотные шарики. Течёт сквозь пальцы и вновь собирается… в идеально округлую форму. Нельзя дотронуться. Невозможно достичь. Сама идея о том, что она где-то будет «уживаться» – и с кем-то – дикость, непозволительный в её случае шаг. Ведь всем, кто будет оставаться рядом с ней, грозит точно такая же опасность, как и ей самой. – У тебя всегда была потрясающая способность вывалить мне на голову ворох умозаключений, кладезь которых, видимо, неиссякаема, – наконец произносит она обескураженно, вытирая краешек губы от кофейных крошек, – ты не понимаешь, в какой ситуации мы сейчас оказались. Вернее, не мы. Я. Однако так уж вышло, что ты лишь ненадолго отсрочил падение карающего меча. Рано или поздно те, кто ищет меня, вернётся за мной и совершит то, чего так хотел всё это время. Пойми: Блок, Лонгин – это же просто игрушки для достижения истинной цели. Им нужна я. Не этим двоим, нет, они же просто звенья цепи… я не могу позволить себе рисковать вами. Рисковать этими… несчастными детьми, кто бы они не были. Рисковать тобой, селясь рядом с вами и имитируя счастливую и свободную жизнь. Когда они всё поймут, они найдут меня и вырвут с корнем, потащив вас за собой.       Мягкое прикосновение чего-то шершавого к коже. Его ладонь вдруг оказывается возле тонкой линии вен, деревцем раскинувшихся возле случайно оголённого запястья. Аглая вздрагивает, но не отбрасывает его руку, давая их ладоням соединиться.       Крепче.       Ещё крепче.       «Нельзя», влажный и испуганный шёпот наполняет голову, «противоречия – табу, не смей – отпусти…». Бурах глядит на неё, на сей раз весьма выразительно: – Я и понятия не имею, о ком ты говоришь. «Они» – это кто ещё? Столичные Власти, что ли? Откуда им знать, что ты жива? Приказ о твоём побеге из города отправить некому. Те четверо мертвы… а остальных волнует другое. Болезнь пожирает мой город. Она загубила многих жителей на этом берегу, а я потерял всех, кого только мог. Отец… лучший друг… – его речь насквозь пропитана скорбью – настолько чёткой, болезненной и явной, что заглушает любые шепчущие голоса. – Мне нельзя потерять и тебя снова. И их. Тех двоих детей. Я сделаю всё, чтобы вас защитить, уже сделал. Надеюсь, что этого будет достаточно.       «…снова?..»       Она открывает рот. Просто и округло, вопрос не идёт дальше слабого выдоха. «Да что ты имеешь в виду?! Объясни мне. Не молчи!», крепкий барьер перекрывает гортань, забирая у неё способность просить. Даже умолять. Дальше – звенящая пустота, в которой отчего-то…       Свист отходящего с платформы поезда. Огромная фигура входит следом за инквизитором внутрь. – …ладно, – спустя минуту молчания – «…спокойно, Аглая, пятьдесят семь, пятьдесят восемь…» – отвечает она; глаза плотно прикрыты, не выдавая внутренней дрожи и колебаний, ладонь её чуть плотнее обхватывает его лапу, – ладно-ладно. Я понимаю, что не смогу донести до тебя этого сейчас. Но обещай, что однажды выслушаешь меня и не станешь отрицать сказанного. Спорить. Отмахиваться. Это важно. Поговорить нужно как можно быстрее. – Не быстрее, чем мы соснём часок-другой, – бурчит Артемий, глотком осушая бутылку почти до дна, – ночи в Степи недобрые, ветром говорят, не словами. Раньше уснёшь, больше проспишь. И нам легче будет передвигаться завтра, коли отдохнём вдоволь.       Удивительно, как ему удаётся быть непробиваемым (и, чего греха таить, слегка безголовым) в некоторых вопросах и по-своему правым в других. Сейчас ей действительно это нужно. Ноги от ходьбы и от нахождения на холодной траве нещадно ноют. Повлияло и внезапное падение на землю… и сон на камнях, пусть и смягчённый курткой Бураха. Аглая водит плечами в попытке размять их, пока те в знак сопротивления напрягаются даже от малейшего движения, тысяча игл впивается туда одновременно, заставляя скривиться. Находись она в более выигрышном состоянии, не доставляла бы никому проблем. Но тогда бы и здесь её не было.       Её, бегущей от злого рока рука об руку с единственным человеком, которому она отчего-то доверилась.       Цепочка бесполезных мыслей рвётся, рассеиваясь в воздухе. Лилич медленно кивает её ошмёткам и подобно кошке сворачивается в комочек на расстеленной прямо на земле одёже знахаря. Приоткрыв один глаз, она наблюдает за тем, как его полная фигура наклоняется ближе и укладывается рядом. Вплотную. Волны знакомого тепла разливаются по точёной спине, по пояснице и дальше… вниз, к ногам, живительный ручей – летящая точно в цель стрела. Сердце болезненно сжимается. Огромное, неповоротливое, будто и вовсе ей не принадлежащее.       Осторожно потянуть носом воздух. Обоняние теперь слабее обычного, пусть. Она надеется, что всё придёт в норму, когда она передохнёт хотя бы пять минут.       Его запах – пряности, трава и притоптанная тяжёлым сапогом пыль – он теперь совсем близко. Это успокаивает. Убаюкивает, даже без песнопений и нежных слов. Так глупо, нет, даже странно, что для спокойствия ей просто нужно, дабы рядом находился кто-то подобный… ему. – Разбуди меня, когда нужно будет идти дальше, – губы едва шевелятся, складываясь скорее в густую и рыхлую массу, нежели в слова, – или если я тебе вдруг понадоблюсь… – Спи, – рука Артемия тяжело ложится поперёк аглаиного бедра, сгребая её в охапку, – Һайн амараарай.       «Доброй ночи», успевает она подумать – даже не сказать – в ответ. Ресницы теперь будто из железа, в веки кто-то щедро насыпал щебня. Глаза нещадно тянут её, Аглаю Лилич, ко дну. Туда, где тревог ещё больше, чем наверху. Каждое звено кости сковывает промозглая сырость.       Она проваливается в сон.