VIII. Тот, кого звали Артемий

***

      Он не верит своим глазам.       «Но как?! Я же сделал всё правильно, почему она – здесь…»       Всё медленно застилает мрак. Такой густой и осязаемый, что его почти хочется выгрести наружу пальцами.       Почему – с десяток этих сраных «почему». Оно похоже на рой бешеных насекомых, бьющихся о стеклянную клеть. Под тяжёлые удары их крохотных тел всё труднее думать. Осознавать произошедшее. А взглянуть под ноги и вовсе представляется задачей невыполнимой.       Тело, кажущееся таким маленьким, застыло среди высушенной земли и камней. Лежит лицом вниз, не колышимое ветром. Словно не та дурная девица, Ева Ян, прыгала с балюстрады Собора, а Аглая вдруг решилась на столь отчаянный шаг, и это она теперь валяется в траве, словно упав перед самой землёй ниц. Прижавшись к ней губами в почтительном поцелуе.       Кажется, что инквизитор – просто человек, который истёк бы кровью, умирая, но на бледной коже нет кровавых пятен. Только небольшая ссадина на шее возле туго стянутого пучка волос. Безжизненное и серое молоко. На спине зияет рана: края ровным кругом, тёмно-коричневая серединка. Её вблизи он видел не раз. Вживую и в страшных снах, каждый из них – об одном и том же.       К груди подступает настоящий шквал чувств, которые он не в силах ухватить, обработать, разложить на части. Ненависть? Слепая ярость? Не разберёшь. Значит, не нужно. Нет охоты, нет сил.       «…так ты всё же меня провёл.»       Осознание. Оно столь близко. Верить в это не хочется, но выбора у него не особо много.       Ведь кровь на её спине – настоящая. Подсохшая и холодная. Если вжаться в неё лбом, можно почувствовать, как живое соединяется с мёртвым, и пульс, прежде бежавший от тела к телу, замирает на границе. Почему-то потрогать её, как раньше, уже не получается. Тошнота накатывает волнами, всё ощущается даже ярче, чем было тогда – в самый первый раз, когда он нашёл её лежащей у подножия огромного здания. Вышвырнутую, что твой мусор.       Стоп машина.             Хватит.                   Прекрати.       Аглая Лилич мертва, и никакие дурацкие ухищрения – ни Бессмертник, ни тупая крыса, переодетая в мальчишку (или наоборот), ни этот дьявол в человеческом обличии – не смогут её вернуть. – Пригорюнился, брат?       Знакомый голос, от которого во рту становится горько и гадко. Воздух сразу наполняется затхлостью. Ну конечно, ты где-то за спиной. Только непонятно, как сумел появиться настолько беззвучно. – Ты сволочь, – уже не зная, это злоба или обречённость, произносит Бурах, – я тебе доверился. А не стоило бы. Так что ты отобрал у меня, ничего не дав взамен? – Пока – ничего, – от лыбы Попутчика словно исходит зловещее медное свечение, – но и ты пока ничего не совершил для того, чтобы забрать свою награду. – Я же тебя выиграл! В кости твои хреновы. Выиграл, – рычит Артемий со слышимым бессилием, – так зачем голову мне дурить? Просто скажи, чего я сделал не так! Или это изначально враньё было, гнилым-гнилое, что рожа твоя столетняя? – Выиграть деньгу – недостаточно. Нужно ещё постараться вложить её с умом, сынок. А ты своей судьбой распорядиться ещё не успел.       «Сынок... какой я тебе сынок, упаси Мать Земля от такого родства любого. И говоришь опять загадками. Ни слова не понимаю». Лоб расчерчивают заломы морщин. – Хараал ид... И что это значит? – Нэнпа гу дзом. Знаешь, что это такое?       Перед глазами медленно возникает образ: расчерченная надвое буква «у», умирающим зверем завалившаяся на бок. Знакомое тавро. Мельком в записках отца видел его, когда разбирал полученный с руки Эспе-инке удхар. Нэнпа гу дзом – клеймо девяти демонов, обозначение места, на котором рок предрешает судьбу.       Обожжённая трава на Костном поле. Сердце Боен, дышащее с мертворождённым божеством в унисон. Яма Термитника, где медленно умирало наследие целого клана. И пустошь перед этим огромным, величественным зданием, где ещё пару дней назад красовалась шибеница с болтающимися на ней трупами. Их тела с упоением растаскивали на части местные падальщики - те, кого чума уж точно не пугала, но радовала.       Сейчас же на этой пустоши лежит Её тело. – «Девять дурных предзнаменований», вот, что это значит. Место, где зло должно встретиться друг с дружкой. И какое отношение это имеет ко мне? Я должен с кем-то встретиться? Кто ещё туда придёт? – Бинго! Ты туда явишься… ну и твои восемь зол, конечно, – Попутчик пожимает плечами, внимательно наблюдая за собеседником.       От ощущения, что тот всё пялится, не отрываясь, становится вдруг хуже – хотя казалось бы, куда ещё пуще? – Ты про Список никак?.. – спрашивает он, чувствуя, как мурашки покрывают затылок отвратительными струпьями.       Рыжий демон тут же меняется в лице. Даже глаза становятся чуть шире, а вид – несчастнее. «Скажите пожалуйста», думается горько, «сейчас вот вид сделаем, что у нас и моральный компас есть, оскорблены и задеты до глубины души.» – Нет, нет-нет! Детей безвинных демонами кликать – дурость какая… Дерьмовым же я был бы заместителем хозяина Театра Смерти, если б такое себе позволил хоть раз! Просто у каждого из нас с собой всегда эти девять зол есть, восемь, если точнее. А девятое зло – это мы, понимаешь ли, собственной персоной. Чтобы разыскать ещё восемь, нужно глубоко в себя заглянуть. – Да что ты мелешь…       Усталость накатывает пульсом, по телу волнами проходится. Так и хочется уткнуть пальцы меж бровями и переносицей и как следует ими потереть, да так, чтобы перед глазами хорошенько так потемнело. Авось хоть этот исчезнет наконец туда, откуда явился. – Кому-то давно пора слушать научиться! С самого начала всё твержу и твержу: мы с тобою связаны, брат, неразрывно. И вместе натворили бы столько дел! Только б ты стал моим… но тебя в игре как приз ставить я побоялся. Захочешь сбежать от меня, снова пойдёшь быком упрямым по пути, который для тебя так отчаянно другие проторить пытаются. Не повезёт же мне тогда. Выиграл – а всё равно с голым задом останусь. – Из нас двоих тут с голым задом только я, – мрачно подытоживает гаруспик, – и потрудись-ка пояснить, каким это образом мне надлежит заглядывать в себя самого? Распороть себя надвое и успеть только мельком глянуть на вываливающиеся наружу кишки? Я, может, и гадаю по нутру, однако ж по своему такого делать покаместь не научен.       Тот хмыкает как-то странно. Не то с осуждением в голосе, не то с разочарованием даже. Кто ж его разберёт. – Ты лучше меня знаешь, что человек сам куёт свою судьбу. Вспомни, что именно ты можешь в ней изменить. Примерно перед тем, как увидишь её снова. Снова встретишься с ней из прошлого. Изменишь себя – изменишь и ход дела, так? – Понимаю, к чему ты клонишь. Хочешь, чтобы я выбирал, да? Она или панацея. Она или люди. Она или Город, в конце-концов. Но я таких выборов делать не хочу. Ясно тебе? Это жестоко и неправильно, это… не по-моему получится.       …если бы он только знал тогда, что будет за этим стоять, ни за что не согласился бы. Так позорно ухватиться за соломинку, утопая по грудь… он ведь знал, что обречён. И даже почти смирился с этим. Смирился, что её больше нет. Где-то в глубине глухо бьющегося сердца даже попрощался. Так зачем пытался зашить дыру размером с вещь?       Трёх дней слишком мало, чтобы узнать человека. И чтобы полюбить тоже не ахти. Но в первый день он впервые увидел, как Аглая Лилич плачет. Во второй – как она, гордо подняв голову, делает первый шаг к собственной плахе. В третий…       Дрожащие руки, сжимаюшие ручку кожаного чемодана. Чуть подвыбившаяся из прежде безупречной причёски прядь волос. Ослепительно белая, особенно заметная в свете привокзальных фонарей. Наспех одетая перчатка, ненароком оголившая запястье.       «Бежим отсюда вместе.»       Ещё тогда, стоя на перроне и глядя в её тёмные глаза, видя там надежду на несбыточное, подспудно догадывался: нет, ничего хорошего из их идеи не выйдет. Ей, как и им самим, всего лишь три дня. Судьбоносные. Отмеренные чужой рукой и отрезанные чужими ножницами. Оба они начались три дня назад, и три же дня назад закончились. Вернее, закончилась только Аглая.       А он, Артемий, к его сокрушительной неудаче, – остался. – Никто и не просит. Просто вернись в тот день, когда вы надумали покинуть этот грешный город. Взгляни, подумай: а чем я ещё мог бы помочь? Шанс-то я тебе уже подарил, а ты всё стоишь с ним в руках, вертишь да не поймёшь, куда это добро воткнуть. – Ага, и дождись ещё момента, где встретятся эти твои зла́, – сварливо скрипит Бурах, смеряя Попутчика взглядом, полным недовольства, – ясно. Подмоги от тебя как от козла молока сейчас. В гробу видал я такую помощь…       …и ни с того ни с сего смеётся. Сначала тихо, а затем всё более жалобно. Что-то с хрустом внутри дребезжит, ломается, тонкие стенки нутра идут деревцами-трещинками. Глупая ведь шутка. Но тот отчего-то ей тоже улыбается. Или не ей. Аж лоб съехал набок. – Острого слова у тебя не отнимешь. Ладно, тут я всё, что мог, уже сделал. Бывай!       Артемий открывает рот, так и жалится ему вместо прощания бросить ещё чего-то гадкое напоследок. Но вместо слов ловит себя вдруг на осознании, что стоит уже некоторое время с приоткрытым ртом, как дурак, а вокруг – никого.       Не считая её, конечно. И взгляда глаз цвета ржавчины, по-рыбьи мёртвого, в пол.       Приходится сесть рядом, ощущая рядом её хладный бок, и погрузиться в раздумья. Значит, недостаточно просто вернуться назад. Тогда нужно что-то ещё… но что?       «Вот задал же ты мне задачку, Попутчик… Попадись только мне хоть раз. Всего тебя вытяну наружу, зато узнаю.»