III. Вместе

***

– Прощальное письмо, – задумчиво говорит Аглая вслух. Каждый получившийся звук, каждую чеканную букву она пробует на вкус. Горькие чернила и чуть уловимый в воздухе дымок – верно, от сгорающих в огне приказов о сносе той самой башни.       Двадцать три. Столько листов она успела исписать за всё то время, пока поезд отсчитывал бесконечные рельсы, разрезая своей гигантской тушей травы Степи. Первые часы пути они проехали, не произнося вслух ни слова. Бурах был про своё, Аглая – про своё, и это было столь необходимой обоим вещью: просто помолчать под перестук старых колёс, уносящих их обоих в новый мир.       Мир, где не будет ни ниспадающих с ваги верёвок, ни вездесущих цепких ручек, денно и нощно стремящихся то вырвать твою левую ногу с корнем, то свернуть и без того не слишком ровную шею.       Лилич вздрагивает. Затем мотает головой, будто желая, чтобы сий сумбурный жест навёл порядок даже в самых дальних закоулках памяти. Определённо, сама мысль о том, чем она сейчас занята, кажется таким абсурдом и одновременно чем-то манящим. Покинуть границы Песочницы. Уйти из места, где так покорно годами собирались на кровавую жатву все Их игрушки! О, то была её давняя и печальная мечта, уже было поросшая бурьяном. Сама она ни за что бы не смогла это сделать, нет – слишком уж ценила свою глупую обречённость, которую привыкла величать «жизнью». А вот Артемий… насчёт него она не привыкла и сомневаться.       Она глядит на него с украдкой. Тот сидит у двери, уставившись в пол. Колени безвольно разведены в стороны, глаза, кажется, прикрыты, небольшой лампы на столе недостаточно, чтобы разглядеть картину чётче. «Заснул? Отнюдь… я бы чувствовала человеческий сон. Он для сознания – есть юдоль спокойствия, и спящего человека даже в толпе чуешь без особых усилий. Сейчас же он будто погружен в думу.»       А вот Лилич спать хотелось. Нет, даже не так, уснуть сейчас было бы ещё большим малодушием, чем все её поступки за ушедшие сутки. Просто… передохнуть немного, расслабить затёкшую спину и наконец почувствовать за нею лёгкое оперение свободного ветра. Собор не баловал её мягкой периной, а бесконечные ночи и клочки сна, урываемые на жёстком и деревянном стуле не слишком-то заменяли Аглае отдых. Она знала, что в углу вагона лежит небольшой матрац – для тех, кто ехал здесь не первую ночь. Конечно, эти растрёпанные уголки и лезущее из них сено не было пределом мечтаний, однако…       …в каком-то смысле он лежал там и для неё тоже.       Мысль хотя бы усесться на него, захватив с собой перо и бумагу, была более чем соблазнительной. Нерациональная трата времени. Однако до первой остановки ехать ещё довольно долго. Так может..?       Осторожно встав со стула, Лилич оказывается возле матраца, склоняется над ним – примеривается. С более близкого расстояния он кажется ей самой нежной на свете периной, набитой не сухотравьем, но гусиным пухом, готовым принять в свои объятия уставшее и затёкшее тело. Один сапог медленно отставлен в сторону, затем другой. А потом Аглая наконец позволяет себе сесть. Полулечь… и сладко, с явным похрустыванием костей вытянуться в струнку.       Невероятное чувство.       Надо отдать должное тому, кто вообще придумал помещать в вагоны какие-никакие спальные принадлежности. Немедленно хотелось зарыться лицом в слегка пыльные и отсыревшие от времени ткани, прикрыть глаза, не думать больше совершенно ни о чём, и так, пока они не доедут… свою крохотную ошибку Аглая замечает почти сразу, едва только понимает – Артемия нет на прежнем месте. ‭Проворонила‭. Есть в этой фразе какая-то неуловимая для неё самой забава. Прислушаться к ней не даёт общая расслабленность мышц и тела. Вопрос повисает в темноте отрывистым чернильным знаком: – Бурах? Что-то случилось?

***

      Его ладонь весит едва ли не тонну. Она съезжает вниз по талии, цепляет пальцами подол платья, отбрасывает его – ненужное. Аглая тихо выдыхает. Возможности противиться этому абсолютно никакой, хотя бы потому, что на неё в упор глядит ясное небо.       Хочется только спросить – «отчего».       Все вопросы, впрочем, отпадают, когда он сжимает её за бедро. Алебастр едва ли не трещит под крепкой хваткой. «Ты настоящий варвар», отчётливо следует мысль за мыслью, «но я позволю тебе. Я тебе позволю…», а он сему молчаливому позволению, на удивление, внимает. Менху покорно кладёт лицо на неё, щека – горячая, медленно растапливает под собою кожу, оставляет красные талые пятна.       Какой странный рой не́чта заполняет разум до самых краёв! Аглая знает, что не позволит гаруспику над нею возвышаться. Но не позволит и себе быть на нём – это странно, страшно, стыдно. Она всё равно не умеет. Такому Герман Орф бы точно не сподобился её обучить. Поэтому она просто ждёт, что будет. Идеи и предостережения пьяно путаются, цепляясь друг о дружку, отказываясь становиться чем-то настоящим. Руки Бураха, есть в них что-то от всё той же сухой травы – горячие, пахнут осенним увяданием и жаром уходящего на покой солнца – прекрасно справляются и без её вмешательства. Ей, Лилич, остаётся только лежать на боку, и внимать ему, его жажде, его явившемуся из древности лицу.       Она может осязать на себе его голодный и одновременно с тем спокойный взгляд. Это не взгляд мясника, но взгляд верного союзника. Человека, выбравшего имя Свободы взамен навязанной ему роли. Даже сейчас он поступает так, как велит ему его огромное и мясное сердце с набухшими туннелями-артериями, она может почувствовать его биение сквозь одежду – и десяток мурашек немедленно взрывается где-то посередине, тёплыми уколами разбегаясь в стороны под кожей.       Сам Артемий почему-то не говорит ни слова. В его молчании есть всё-таки что-то интимное. Больше, чем в неловких перешучиваниях, даже в редких звуках – сопение, хриплое дыхание, согревающее её отведённую в сторону ножку изнутри, ему не нужно говорить. Он – дорога и бурный поток, он – дело, он – кующий металл молот. Отвлечься в его случае на слова – пустое, он скажет ей обо всём иным путём. Путём прикосновения к местам, куда она сама – какой абсурд! – не решалась заглядывать многие годы. Пальцы быстро находят необходимое, и так, что Аглае приходится крепко-крепко зажмуриться, чтобы не издать ни звука. Сама не знает, отчего это нужно. Стеснение сейчас сильнее её самой.       Замереть и не двигаться. Её тело одним глотком втискивает его, Артемия, внутрь. Широко, размашисто и объёмно. Так вот, как это должно ощущаться!.. На секунду даже теряется способность дышать, весьма нужная сейчас. Помогает посчитать про себя. Шестьдесят… пятьдесят девять…       Тёплым и разогретым лоном Аглая внезапно упирается во что-то мягкое – кудри. Их много, они плотные и объёмные, и это вызывает новый сноп мурашек, на сей раз брызнувший в разные стороны где-то в области живота. «Неужели мне такое нравится? И подумать бы не могла… что же, мне стоило бы принять это как должное… пока я ещё могу мыслить трезво для принятия чего бы то ни было.»       И правда, нить разума – тоненькая, натянутая в этот раз до предела, теперь грозилась лопнуть.       Дозволено ли ей, инквизитору, любить? Если нет, то отчего она позволяет происходящему случиться – и отчего не пресечёт, не разрежет соединившую их пуповину?       Толчки столь рваные, но осторожные. Боится ранить? Задеть? Разорвать то, что давно растащили на части?       Пятьдесят пять… четыре… – Артемий, – из её уст его имя звучит глупо, почти вульгарно, a cliché, но она этой вульгарностью так бездумно наслаждается, отпускает мысли, откидывает голову назад – искры взвиваются вверх из её зажмуренных глаз в унисон с рваными вздохами, – нет… не так быстро, пожалуйста, дай мне хотя бы минуту… я хотела бы…       Суровый, на самом же деле попросту изучающий взгляд менху тяжело вперивается в небольшое оголённое пространство – как раз меж распахнутыми на платье пуговицами и линией груди, отмеченной в паре мест родинками. – …я хотела бы чувствовать всё.       Бурах кивает. Несмотря на прежнюю безмолвность, он не глуп, понимает, о чём просит его Лилич. На мягкое и томное движение его тело не способно, но снизить темпы – ах, вполне. Пересчёт забывается на несколько мгновений, погружаясь в тёплую, ноющую боль, дрожь собственных мышц, в нежное расслабление, следующее за спазмом. Сжаться-расслабить. Вновь сжаться, не отпуская. Он здесь, рядом. Вот так, всё правильно. Сейчас, Аглая, только твой.       Он – твой.       Твой самый первый раз – с ним.       Если так задуматься (а можно ли?..), Артемий ничего не крал, только взял то, что тоже принадлежало ему по праву. Аглая не могла и подумать, что всё обернётся именно так: небесные своды, числа – Боже мой!.. – как это было смешно, как неважно в миг, когда она сливалась воедино со своими ощущениями, выгибаясь и еле удерживая себя от того, чтобы не разорвать тонкую ткань, защищающую набивку матраца от столь жёсткого с нею обращения. Глаза инквизитора были наконец открыты. Закон мироздания не предусмотрел, что чтение его, его понимание – всё это совершенно бесполезно и слабо, оно не выстоит перед сокрушительным чувством, назвать которое своим именем она до сих пор боится.       Двадцать один… двадцать… – Ты в порядке?       И снова он вот так смотрит! Обезоруживающая голубизна, чистое стеклянное стёклышко, брошенное в реку. – Да, – задыхаясь, отвечает инквизитор и отчаянно вжимается в гаруспика мокрыми, вымазанными в поту бёдрами, – продолжай… прошу.       Ей удаётся уловить то, как в уголках его губ мелькает облегчение. Облегчение и какая-то другая, более странная (и, если в это вдумываться, страшная) его черта. Каким бы обыкновенным Артемий Бурах не был на первый взгляд, внутри него совершенно точно скрывалось нечто непостижимое. Уживающиеся друг с другом уродливые части составляли его самого, питали, жили – он был похож на Город, который им пришлось покинуть вдвоём, сложный и невозможный, но вместе с тем такой простой одновременно.       Это почти сводило с ума. Не в каком-то красивом переносном смысле, а по-настоящему.       Перед глазами Аглаи мелькают бензиновые радостные капельки. Воздуха в этом грешном вагоне не хватает. Весь он, этот чёртов эфир, сжался сейчас до размеров крохотной горошинки, которая вопреки нужде отчаянно отказывается лезть в горло.       … десять… девять…       Всё, чем она занимается – неправильно, особенно это.