Часть 2

Это была ловушка. Примитивная, дерзкая, и Рон знал это. Знало каждое нервное окончание его тела, когда он снова стоял в темноте служебного туалета, прильнув глазом к щели в приоткрытой двери в соседнюю комнату. Щель была шире, чем обычно. Намеренно шире. И он видел все. Северус Снейп стоял, прислонившись к тому же столу, спиной к двери. Минерва была перед ним, ее мантия была сброшена на пол, а платье расстегнуто, обнажая плечи и тонкую шею. Руки Снейпа скользили по ее бокам, владея ей с привычной, почти бесцеремонной уверенностью. — Ты сегодня особенно прекрасна, моя пошлая дама, — его голос, обычно ядовитый, сейчас был низким и густым, как мед, смешанный с дегтем. Он наклонился, и его губы коснулись ее кожи чуть ниже уха. — Вся в напряжении. Вся в ожидании. Минерва издала тихий, сдавленный стон, запрокидывая голову. Ее пальцы впились в его черные одежды. — О, Северус... — это было не предупреждение, а мольба. — Нет, — он отстранился, его руки сжали ее талию. — Скажи, чего ты хочешь. Я хочу слышать это. — Ты знаешь, — прошептала она, и в ее голосе звучала та самая хрипотца, что сводила Рона с ума. — Но я хочу это услышать, — настаивал Снейп, и его пальцы медленно поползли вверх, к застежке ее лифа. — Эти строгие одежды... они скрывают такую распутную ведьму. Скажи, как ты хочешь, чтобы я прикоснулся к тебе. Рон прикусил губу до крови. Ему было плохо. Воздуха не хватало, а в штанах стало тесно и невыносимо больно. Он не мог пошевелиться, не мог отвести взгляд. — Хватит меня мучать, — дышала Минерва, ее тело изгибалось в его руках. — Это не пытка, это прелюдия, — Снейп расстегнул застежку. Его руки скрылись в складках ткани, и ее грудь оказалась в его ладонях. Рон увидел, как ее лицо исказилось от наслаждения. — Боги, ты вся горишь. Твоя грудь просится в мои руки. Она так наполняется, тяжелеет от желания. Ты вся для меня, не так ли? — Да... — ее ответ был стоном. — Вся? — настаивал он, и Рон увидел, как его бедра прижались к ней, как он начал медленно, демонстративно двигаться. Минерва ахнула, ее ноги подкосились, но он удерживал ее. — Да, Северус, вся! Только твоя! Снейп повернул голову, и его профиль на мгновение оказался в луче света. И Рону показалось — нет, он был уверен — что взгляд Снейпа на долю секунды скользнул прямо в щель, прямо на него. Холодный, торжествующий, полный абсолютного презрения. Он знал. Он все знал. И он делал это нарочно. — Тогда покажи мне, насколько ты желаешь меня— прошипел Снейп, и его движения стали резче, грубее. Звуки их тел, влажные, откровенные, заполнили тишину. — Скажи, как ты жаждешь меня! — Войди в меня... глубже, — стонала Минерва, уже не помня себя. Ее пальцы рвали ткань его мантии. — Сильнее! О да, Северус пожалуйста ..пожалуйста Северус… не останавливайся! Не останавливайся! О Мерлин! — Какой же ты ненасытный демон в облике леди, — его голос дрожал от усилия и садизма. — Ты сводишь меня с ума. Ты опустошаешь. Ты принимаешь меня так жадно, будто хочешь поглотить. Вот так... Рон прислонился лбом к холодной стене, его тело била дрожь. Рука сама потянулась вниз, к вздувшейся ткани штанов. Он ненавидел себя. Ненавидел Снейпа. Но вид ее, потерянной, дикой, отдающейся другому, сводил его с ума. Он сжал себя через ткань, пытаясь заглушить боль, но лишь усиливая ее. Это была пытка, устроенная специально для него. Урок. Послание: «Смотри, мальчик. Смотри на женщину, которую ты никогда не сможешь иметь. Смотри на то, что принадлежит мне». Когда все закончилось, и Снейп, тяжело дыша, прижал ее к себе, Рон стоял в темноте, униженный, возбужденный до боли, с горящими щеками и мокрым пятном на брюках. Он был побежден. И он понимал, что эта игра никогда не была равной. Он был лишь мальчиком, подсматривающим за богами. А боги были безжалостны.

***

Служебное задание для Северуса Снейпа стало для Рона не освобождением, а констатацией поражения. Та сцена в полумраке, унизительная и возбуждающая одновременно, выжгла в нем все. Стыд оказался сильнее желания. Он понял всю глубину пропасти между ним и ею. Он был мальчиком, наивным щенком, который лаял на тигрицу, пока настоящий хищник метил ее как свою территорию. И он сдался. На следующее утро, когда он увидел Минерву Макгонагалл в министерском коридоре, он не замедлил шаг. Не попытался поймать ее взгляд. Он просто прошел мимо, глядя прямо перед собой, как будто пространство, которое она занимала, было пустым. Он чувствовал, как ее взгляд на мгновение задержался на нем. Не холодный и безразличный, как раньше, а… оценивающий. Настороженный. Но он не обернулся. Это повторялось снова и снова. В столовой он садился за самый дальний стол. На совещаниях занимал место в самом конце, уткнувшись в пергамент. Если их пути пересекались в дверном проеме, он отступал, пропуская ее, не поднимая глаз. Он стал призраком, тенью, ирония судьбы которой была горька до слез. Его ответы, если она к нему обращалась, были квинтэссенцией краткости. — Мистер Уизли, отчет по патрулированию Аллеи Диагон. — Завершен. — Где файл по делу Огденов? — Архив. — Погода сегодня отвратительная, не находите? — Да. Односложно. Без эмоций. Без взгляда. И он тут же разворачивался и уходил, оставляя ее с невысказанным вопросом на губах. Именно это молчаливое отступление, эта полная капитуляция, казалось, задело ее больше, чем все его предыдущие навязчивые взгляды и «случайные» прикосновения. Ее собственный взгляд, который сначала был полон облегчения, постепенно начал меняться. В нем появилось раздражение. Легкое, едва уловимое презрение. Как будто он не только перестал быть угрозой, но и разочаровал ее. Он не просто сдался — он сделал это так по-детски, так очевидно. Однажды она перехватила его у лифтов, преградив путь манящей фигурой. — Мистер Уизли, — ее голос был резким, как удар хлыста. — У меня к вам вопрос. Он остановился, наконец, подняв на нее глаза. Но в его взгляде не было ни страсти, ни вызова, ни даже стыда. Только пустота. Усталая пустота человека, который больше не хочет играть. — Слушаю? — его голос был ровным, безжизненным. Она смотрела на него, и ее глаза, казалось, искали на его лице хоть какую-то зацепку, тень того мальчишки, что осмелился ворваться в ее кабинет с горящим взором. — Что это за представление? — спросила она наконец, и в ее тоне сквозило ледяное презрение. — Вы бегали за мной как придурковатый щенок, а теперь изображаете невинность, едва удостаивая меня словом? Это новая тактика? Или вы просто поняли, что игра вам не по зубам, и решили спрятаться? Рон смотрел на нее, на эту величественную, неприступную женщину, чье тело и стоны преследовали его неделями. Он видел не объект желания, а просто своего начальника. Сурового, уставшего и слегка раздраженного его поведением. — Никакой тактики, профессор, — ответил он все тем же плоским тоном. — Просто работа. Извините, у меня совещание. И он шагнул в подошедший лифт, оставив ее одну в коридоре. Он не видел, как ее брови слегка сдвинулись, а губы сжались в тонкую, неодобрительную ниточку. Он не видел, как в ее глазах, помимо презрения, мелькнула искорка чего-то еще — возможно, досадливого любопытства. Он просто нажал кнопку, и двери лифта закрылись, отсекая ее от него. Он проиграл. Но, похоже, его капитуляция принесла ему неожиданную победу — он наконец перестал быть для нее невидимым. Правда, теперь он был видим как разочарование. Но для Рона, истерзанного стыдом и одержимостью, даже это было предпочтительнее. Дверь в кабинет Рона с грохотом распахнулась, впустив взбешенного Симуса Финнигана. Его лицо было багровым, а рыжие волосы торчали во все стороны, будто он только что схватился с дирижаблем. — Ты конченный идиот, Рональд Уизли? — просипел он, захлопнув дверь так, что стеклянная вставка задрожала. — Что, черт возьми, ты творишь? Рон, сидевший за столом с горой неотсортированных отчетов, даже не вздрогнул. Он медленно поднял на друга усталый, потухший взгляд.— Привет, Симус. Что случилось? Снова гоблины в лифте застряли? — Не валяй дурака! — Симус подошел к столу и с силой ударил ладонями по столешнице. — По всему Министерству одни сплетни! Все шепчутся о том, как ты бегаешь за Макгонагалл как сумасшедший мопс, а теперь вдруг строишь из себя ледяную статую! Объяснись! Что с тобой происходит? Рон молча вздохнул. Он потянулся к нижнему ящику стола, достал плоскую стеклянную бутылку с золотистой жидкостью и два простых стакана. Без лишних слов он налил щедрую порцию виски себе и Симусу. Скотч был крепким, пахнущим дымом и торфом. — Садись, — коротко бросил Рон, отпивая большой глоток. Огонь распространился по его горлу, согревая изнутри ледяную пустоту. Симус, все еще хмурый, с недоверием взял свой стакан, но сел в кресло напротив. — Ну? — потребовал он ответа. И Рон рассказал. От первого раза в туалете, до ночных наблюдений, до навязчивых прикосновений и того, как Снейп устроил для него тот последний, унизительный спектакль. Он выложил все, не приукрашивая и не оправдываясь. Голос его был монотонным, но Симус слушал, и его гнев постепенно сменялся растущим ужасом. — ...И теперь, — закончил Рон, осушая стакан и снова наполняя его, — у меня новая стратегия. Игнор. Это лучшая победа над такой высокомерной женщиной. Она привыкла, чтобы на нее смотрели, чтобы ее желали. А я просто... вычеркнул ее из своего поля зрения. — Победа? — Симус фыркнул, но в его глазах читалась тревога. — Рон, ты не в себе. Ты играешь с огнем, с гремучим змеем, который уже раздавил твою самооценку! Остановись, пока не поздно! — Поздно для чего? — горько усмехнулся Рон. — Я уже все проиграл. Кроме последнего, что у меня осталось — моего безразличия. — Это не безразличие, это истерика! — Симус отставил свой стакан, не притронувшись. — Слушай, я серьезно. Ты не знаешь ее. Все знают ее историю. Дуггал Макгрегор, Элфистоун, потом молодые любовники, теперь Снейп... Она меняет мужей и любовников, как перчатки, и все они моложе ее на два-три десятка лет! Кроме Уркхарта .Она не просто «опытная женщина», Рон. Она — черная дыра. Она поглощает, использует и выбрасывает. Ты для нее — забава, назойливая муха, которая вдруг перестала жужжать. И ей это не нравится. Но это не значит, что ты должен снова лезть в пасть крокодилу! — Я не могу ее забыть, Симус, — тихо, почти с отчаянием, признался Рон. Он сжал стакан так, что костяшки пальцев побелели. — Эти звуки... ее стоны... ее вид, когда она... Я пытаюсь. Но она везде. — Потому что ты помешался! — Симус встал, его голос снова набрал громкости. — Очнись! Она видит в тебе мальчика. Всегда будет видеть мальчика. Она не даст тебе будущее. Просто…твоя «стратегия» лишь разозлила ее, но не сделала тебя мужчиной в ее глазах. Хочешь доказать, что ты взрослый? Найди себе девушку своего возраста. Забудь ее. Иначе она тебя сломает. Окончательно. Симус развернулся и вышел, оставив Рона наедине с полупустой бутылкой и призраком женщины, которую он не мог ни обладать, ни забыть. Рон откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. Слова Симуса бились в его висках, но сквозь них прорывался все тот же хриплый стон и торжествующий взгляд Снейпа. Он проиграл. Он знал это. Но сдаться окончательно — значило признать, что все его мучительное желание, вся эта грязная, пьянящая одержимость были напрасны. А на это у него не хватало сил. Слова друга висели в воздухе, как ядовитый туман, — разумные, правильные и абсолютно бесполезные. Они не могли проникнуть сквозь броню одержимости, которую Рон выковал вокруг себя. Он потянулся к верхнему ящику стола, к потайному отделению, известному только ему. Его пальцы нащупали гладкий край фотографии. Он вытащил ее. Это было старое, черно-белое фото из школьного архива «Пророка». Ее волосы были убраны в строгий пучок, губы сжаты. Она смотрела куда-то вдаль, не подозревая, что этот снимок станет объектом болезненной страсти. Рон положил фотографию на стол перед собой. Его взгляд, сначала пустой, постепенно наполнялся мрачным, концентрированным огнем. Он протянул руку и кончиком указательного пальца медленно, с нежностью, граничащей с кощунством, провел по бумажным губам. Он представлял, как они размягчаются в стоне, приоткрываются в шепоте имени «Северус». Его палец пополз вниз, скользя по линии подбородка к длинной, аристократической шее. Он чувствовал под подушечкой пальца воображаемую теплоту кожи, пульсацию вены, скрытую под высоким воротником. Он представлял, как его собственные губы приникают к этому месту, как он оставляет на ней засосы собственности, которые Снейп никогда не осмелился бы сделать. Потом он поднял фотографию. Он смотрел на нее с такой интенсивностью, будто пытался силой воли оживить чернила и бумагу. Он медленно, почти благоговейно, наклонился и прижал свои губы к холодной, гладкой поверхности там, где были изображены ее глаза. Поцелуй был долгим, горьким, полным отчаяния и ярости. Он опустил фотографию, его дыхание сбилось. В горле встал ком. Глаза застилали слезы бессилия. — Стерва, — прошептал он хрипло, его голос сорвался. — Старая стерва. Но в этих словах не было оскорбления. Это было признание. Слово, в котором смешались и ненависть к ней, заставившей его так себя вести, и ненависть к себе за свою слабость, и та неистребимая, тлетворная страсть, что пустила в нем корни. — Моя... — его шепот стал тише, но от этого лишь напряженнее. — Моя старая стерва. Он снова посмотрел на фотографию, и теперь его взгляд был не нежным, а голодным, почти жестоким. В этом признании, в этом оскорбительном термине нежности, он вновь обрел почву под ногами. Это была его правда. Уродливая, больная, но его. Игнор был лишь тактикой. Стратегия же заключалась в том, чтобы выжить. А чтобы выжить, ему нужно было носить ее в себе — не как недостижимый идеал, а как свою личную, проклятую идолу, свою «старую стерву». Ту, что он ненавидел. Ту, которой он желал больше жизни. Он аккуратно положил фотографию обратно в потайной ящик и щелчком замка запер ее там. Не для того чтобы забыть. А для того чтобы сохранить. Как яд, который и отравляет, и не дает умереть. Он встал. Была глубокая ночь. Министерство погрузилось в сон, коридоры были пустынны и освещены лишь тусклым светом магических шаров. Рон, наконец, закрыл свой кабинет, чувствуя смертельную усталость, которая, однако, не приносила покоя. Его мысли по-прежнему были в плену у черно-белого изображения в запертом ящике. Он почти бежал по длинному, темному коридору, ведущему в жилые апартаменты персонала, желая лишь одного — рухнуть на кровать и провалиться в забытье, пусть даже призрачном. И тут он увидел ее. «Черт! Как будто она знала» Впереди, в луже лунного света, падающего из высокого арочного окна, стояла она. Минерва. Она была в коротком бежевом шелковом халате, который едва доходил ей до середины бедра. Халат был подпоясан, но вырез открывал изящные ключицы и тонкую шею. Ее волосы, обычно собранные в тугой узел, серебряным водопадом спадали на плечи, смягчая черты ее лица. В руках она держала небольшой хрустальный графин с водой. Она была… ангелом. Не небесным, а грешным, земным, сотканным из лунного света, шелка и той самой запретной, зрелой красоты, что сводила его с ума. Он замер, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд. Все его обещания себе, вся тактика игнора, рухнули в одно мгновение. Его тело отозвалось на ее вид мгновенным, болезненным напряжением, волна жара прокатилась по коже. Она повернулась, чтобы пройти в свою комнату, и ее взгляд скользнул по нему. И она остановилась. Полностью. Ее глаза, широко раскрытые в полумгле, встретились с его взглядом, полным неприкрытого, отчаянного желания. Казалось, на ее лице мелькнула тень какого-то решения, удивления, может быть, даже… вызова? — Рональд… — произнесла она тихо, и его имя на ее устах прозвучало как заклинание. «Что?! Мы уже по именам?! Ты спятила , женщина?!» Этот голос, этот вид, его имя, сказанное ею здесь, сейчас, когда она была так уязвима и так невыразимо прекрасна, сломал его. Он окаменел, его губы приоткрылись в беззвучном стоне. Инстинкт, древний и неоспоримый, заставил его руку непроизвольно двинуться вниз, схватившись за вздувшуюся ткань брюк, в бессильной попытке заглушить спазм желания, пронзившего его. И тогда, сквозь туман страсти, в его сознании вспыхнули слова Симуса. «Она видит в тебе мальчика». И холодный, торжествующий взгляд Снейпа. «Смотри, мальчик». Он выпрямился. Его рука резко упала вдоль тела. Он вдохнул, и его голос, когда он нашел в себе силы ответить, прозвучал неестественно ровно и холодно, как лед на поверхности Черного озера. — Профессор, — отчеканил он, глядя куда-то в пространство позади нее, отказываясь встречаться с ее глазами. — Я — мистер Уизли. С этими словами он резко развернулся и зашагал прочь, оставив ее одну в лунном свете с невысказанными словами на устах и графином в руках. Он не оглядывался. Он чувствовал, как ее взгляд жжет ему спину, но он шел, стиснув зубы до боли, сжимая кулаки, пытаясь подавить дрожь в коленях. Он не видел, как ее брови слегка приподнялись, а в глазах, вместо гнева или презрения, вспыхнуло нечто иное — острое, живое любопытство, смешанное с долей неподдельного изумления. Его отступление на этот раз было не капитуляцией. Это была атака. И она это почувствовала.