Часть 5

КОМНАТА СЕВЕРУСА И МИНЕРВЫ Она сидела у туалетного столика, расчесывая серебряные волосы, накинув на плечи бежевый шелковый халат. Он вошел, не стуча, и остановился на пороге, его черные глаза, блестящие и не в фокусе, скользнули по фигуре у туалетного столика. Халат был коротким, едва прикрывающим колени, когда она сидела. Шелк, дорогой и тяжелый, мягко ниспадал по линиям ее тела, подчеркивая то, что скрывал. При слабом свете лампы ткань отливала теплым, медовым блеском. Халат был запахнут небрежно, и глубокий V-образный вырез открывал вид на начало ложбинки между грудями, на тонкую, почти прозрачную кожу у ключиц. Шелк, скользя по ее плечам, обрисовывал их хрупкую, но отточенную годами строгости форму. Рукава были широкими, свалившись, они открывали изящные запястья и тонкие кисти с длинными пальцами, которые медленно, почти машинально, перебирали серебряные пряди волос. Но больше всего взгляд цеплялся за то, как ткань облегала ее бедра и грудь. Мягкие, зрелые изгибы тела, читались под покровом шелка как тайный, чувственный рельеф. При каждом ее легком движении, при вздохе, ткань переливаясь, то плотно обтягивая выпуклость груди, то образуя мягкую складку на животе. Пояс, завязанный на талии, подчеркивал ее тонкость, а свободные полы халата расходились, открывая взгляду длинные, стройные ноги, бледные в полумгле, от колена до лодыжки. Она была воплощением зрелой красоты — нежной и уязвимой в этом интимном одеянии. Эта его сводила с ума. И именно на это смотрел пьяный, озлобленный Северус. Он видел не жену. Он видел объект, который считал своей собственностью, объект, чья внезапная, не предназначавшаяся ему уязвимость в его отсутствие, казалось, лишь разожгла в нем темное, собственническое пламя. Он молча подошел, и его движению не хватало привычной змеиной грации — оно было тяжелым, пьяным. Он грубо схватил ее за запястье, и его пальцы впились в нежную кожу, рывком он поднял ее на ноги, притянув к себе так, что шелк халата зашуршал протестующе, а она вскрикнула от неожиданности. — О, Миневра... — его голос был густым, пропитанным алкоголем и ядом, контрастируя с тихой элегантностью, которую он только что разрушил. — Моя непорочная, верная жена. Она попыталась вырваться, но его хватка была железной. — Северус, ты что , черт возьми! ты пьян. Отпусти. — Пьян? Возможно. А ты? Трезва? И от этого твои мысли такие же... кристально чистые? — Он наклонился, и его дыхание, пахнущее табаком и спиртным, обожгло ее щеку. — Пока я пропадал в этой дурацкой командировке... ты ведь не нашла себе замену? Какую-нибудь... временную игрушку? Молодого, горячего, чтобы скрасить вечера? — Не говори глупостей. — прошептала она ему в губы. — Отпусти меня, я хочу спать. Я устала, серьезно, Северус. — Мм…спать хочешь? — его свободная рука впилась в ее бедро сквозь шелк. — Нет уж, моя дорогая. Я виду как этот щенок смотрит на тебя! И это сводит меня с ума! Он повернул ее, грубо прижав лицом к прохладной деревянной поверхности комода. Халат задрался, обнажая ее ноги. Он даже не стал его снимать. — Северус, нет... пожалуйста... ты же знаешь я верна тебе но… сейчас пойми, пожалуйста, Северус, я так устала... — ее шепот теперь был полон настоящего, животного страха. Она умоляла, ее пальцы цеплялись за край комода. — Шшш..больше не слово , только стоны …ах как приятно …— отрезал он, одной рукой прижимая ее таз к себе, а другой отодвигая тонкую ткань ее белья. — Твои мольбы только разжигают. Он вошел в нее резко, без подготовки, с грубой силой пьяного мужчины. Она вскрикнула: — А-ах! Северус... больно...я честно говорю тебе , Северус! Пожалуйста дорогой! Мне очень больно! — Так и надо, — прошипел он в ее волосы, начиная двигаться в жестком, безжалостном ритме. Ее стоны были не стонами наслаждения, а сдавленными всхлипами, смешанными с болью и унижением. Она пыталась сдержать их, прикусывая губу, но они вырывались наружу с каждым его толчком: — М-м-м... прекрати... прошу... — Н-нет... так грубо... — А-а-а... больно же... Но он не слушал. Его движения становились все более хаотичными, пьяными, эгоистичными. Он кончил с громким, хриплым стоном, впиваясь пальцами в ее бедра, полностью опустошаясь в нее. Несколько секунд он тяжело дышал, прислонившись к ее спине. Потом отстранился, позволив ей почти соскользнуть на пол. Она прислонилась к комоду, дрожа, не в силах пошевелиться, ее халат был в беспорядке, лицо мокрое от слез. Снейп поправил одежду, его взгляд был мутным, но в нем все еще тлела злоба. Он наклонился к ее уху, прошептав: — Надеюсь, теперь твоя старая, ненасытная киска не будет так жаждать... молодого отродья. Она не сразу смогла пошевелиться. Казалось, ее тело слилось с холодной деревянной поверхностью комода, впитало его жесткость и прохладу. Шелковый халат, когда-то символ мимолетного покоя, теперь висел на ней бесформенным, оскверненным тряпьем, запачканным и помятым. Потом медленно, как автомат, она оттолкнулась от комода. Ноги дрожали, но выдержали. — Тварь... — прошептала она, и слово обожгло губы. — Гнилая, ядовитая тварь. Подонок. Ублюдок. Она шла к двери ванной, и каждое слово падало, как камень, отдаваясь в тишине спальни. — Жалкий, ничтожный выродок... Она говорила не для него. Его здесь не было. Она говорила для себя. Чтобы снова собрать в осколки свое растоптанное достоинство, склеить его этими злыми, правдивыми словами. Каждое оскорбление было маленькой щепоткой соли на его образ в ее душе, попыткой выжечь ту боль и унижение, что он только что причинил. — Кончил... кончил, как последний пьяный скот... — ее шепот стал ледяным. — И думает, что этим что-то доказал. Доказал лишь свою нищету. Свою убогую, крошечную душонку. Она толкнула дверь в ванную и включила свет. Яркий свет обжег глаза. Она подошла к огромному зеркалу и посмотрела на свое отражение. Растрепанные волосы, размазанная тушь, следы от его пальцев на запястье и, она знала, на бедрах под помятым шелком. Она повернулась к душевой кабине, ее тело — бледное, отмеченное его жестокостью, но все еще прекрасное в своей силе и линиях — казалось, излучало ледяное пламя. Она зашла под воду. Не теплую, а почти обжигающе горячую, до ярко-красных пятен. Но вода не могла смыть то, что сидело глубже — ледяной ожог предательства, проникший в самую сердцевину. Шум воды заглушал все, кроме голоса в ее голове. — Вот так ты и убиваешь всё, Северус, — думала она, глядя, как вода уносит в сток последние следы его семени. — Не кинжалом в спину, не ядом в бокале. А вот этим. Этим пьяным, грязным прикосновением. Этим желанием не соединиться, а унизить. Она вспомнила другое. Вспомнила редкие моменты тишины, когда его рука лежала на ее талии не как ярмо, а просто так. Вспомнила его редкую, искреннюю улыбку, которую никто, кроме нее, не видел. Вспомнила общие шутки, понятные только двоим, уставшим от всего мира. Вспомнила тот странный, хрупкий мост понимания, что они сумели построить поверх пропасти их прошлого. — Любовь... — слово отозвалось в ней глухой, ноющей болью. Не к Рону, никогда к нему. А к нему. К тому Северусу, который, как ей казалось, существовал где-то под слоями сарказма, злобы и защиты. — Ты своими же руками, своим же ядом ее травишь, — продолжал внутренний голос. — Каждая такая сцена... это не просто секс. Это молот, бьющий по хрустальной вазе. Трещина. Еще одна. И еще. Скоро от нее не останется ничего, кроме острых, режущих осколков. — Она выключила воду. Внезапная тишина оглушила. Она вытерлась жестким полотенцем, движения были резкими, механическими. В зеркале на нее смотрела незнакомка — с пустыми глазами и поджатыми губами. — И что останется тогда, Северус? — спросила она его в пустоту. — Твоя власть над телом? Твоя ревность к мальчишке? Лучше б я не связывала узы любви с тобой… Физическая боль притупилась, уступив место другой — глубокой, ноющей, как старая кость на погоду. И в этой темноте память, коварная и безжалостная, подсунула ей совсем другой образ. Эйлин Принц. Худая, бледная, с огромными, испуганными глазами в лице, которое еще хранило следы былой, холодной красоты. И огромный, неповоротливый живот под простым, вылинявшим платьем. Она была беременна Северусом. Минерва, тогда еще молодая мракоборка, случайно наткнулась на них в одном из самых бедных магловских кварталов Когтеврана. Отец, магл, был воплощением грубости. Его пьяный рев был слышен даже с улицы. А Эйлин, изгнанная из семьи за брак с маглом, не имела ни галлея, ни сил, ни надежды. Минерва не могла пройти мимо. Она приносила им еду, тихо, чтобы не попасться на глаза отцу. Пыталась лечить синяки и ссадины на худых руках Эйлин простыми заклинаниями, которые та уже не могла, а скорее не смела применять. Она сидела с ней в их убогой кухне, слушая, как та тихо плачет от страха и бессилия. — А если он будет таким же, — шептала как-то Эйлин, положив руку на живот. — Грубым. Злым. Как его отец. Или как моя семья. Из него не выйдет ничего хорошего. — Не говори так, — строго, но беззлобно отвечала ей тогда Миневра. — Он будет тем, кем захочет быть. Или кем его сделают. Она вспоминала, как гладила вздувшийся живот, пытаясь передать хоть каплю тепла и защиты нерожденному ребенку, который пинался изнутри. Вспоминала, как обещала Эйлин, что присмотрит за ним в Хогвартсе. Она дала слово. И сдержала его. Она присматривала за угрюмым, озлобленным мальчиком со Спиннерс-Энд. Видела в нем не только талант и яд, но и ту самую испуганную, затравленную тень его матери. И, возможно, именно это спасало Северуса Снейпа от немедленного отчисления не раз. Минерва лежала в темноте, и образ пьяного отца Снейпа, внезапно нахлынувший из прошлого, был таким же ярким и осязаемым, как тяжесть мужа за ее спиной. Тот запах. Дешевый джин, пот и злоба. Его огромная, мозолистая лапа, сжимающая её горло. Глаза, полные ненависти ко всему волшебному в ней. И он... он так близко придвинул своё лицо, вдыхая её запах, смешивая его со своим пьяным дыханием. "Ведьмина дрянь", — прошипел он. И тогда её пальцы сжали палочку в кармане платья... Она помнила хруст костей под «Экспеллиармусом», который она применила молниеносно, без раздумий. Помнила, как он отлетел в стену. И помнила испуганные глаза Эйлин, которая благодарила её сквозь слёзы. Нет, — прошептал её внутренний голос, глядя на призрак той молодой, решительной себя. Это не то же самое. Я не боюсь его, как та женщина боялась своего мужа. И я не беспомощна. Медленно, преодолевая оцепенение, она повернулась в его железных объятиях. Он не проснулся, лишь глухо пробормотал что-то невнятное, его дыхание стало ровнее. В полумгле она разглядела его черты — резкие, отмеченные усталостью и злобой даже во сне. Лицо того мальчика со Спиннерс-Энд, мальчика, которого она жалела, за которым присматривала, в которого... верила. Она приблизила своё лицо к его. Ощутила на губах тепло его дыхания, смешанного с запахом алкоголя. И крепко, почти отчаянно, поцеловала его в спящие губы. Поцелуй был не страстным. Он был горьким. Как прощание. Она отстранилась и прошептала в сантиметре от его губ: — Я люблю тебя, Северус. Он глубже уткнулся носом в ее волосы, уже в забытьи.