ты что слова не учила?

Голос Мёрдока, резкий и не терпящий возражений, прорезал воздух студии, как бензопила. —Стью! Ты что, слова забыл? «It's the music that we choose» — надо петь, а не мычать, как сонный муравьед! Ещё раз, и с чувством, чёрт возьми! Стьюарт, стоя у микрофона, лишь бессильно вздохнул и поправил наушник. Он кивнул, готовясь к следующему подходу. Мёрдок развернулся, как ястреб, и набросился на Рассела: —Рассел! Ритм-секция! Ты её держишь или она тебя? Подтяни ударные, они плывут, как твоя утренняя овсянка! Гигант лишь молча кивнул, его пальцы плотнее сжали палочки, сосредоточенно выбивая новый, более чёткий ритм. Нудл, сидя на своём стульчике, сжалась. Она видела, как Мёрдок прошёлся по всем, и понимала, что сейчас очередь дойдёт до неё. Её ладошки стали влажными. Она мысленно повторяла свои строчки, эту бесконечную череду «Get the cool shoeshine», которая вдруг показалась ей невероятно сложной. И вот его взгляд упал на неё. Жёлтые глаза сузились. —Нудл. Наш японский соловей. — Его голос был едким. — Ты там свои строчки про себя шепчешь для себя любимой или для песни? Это припев, детка! Его должны услышать! Он должен врезаться в мозг, как гвоздь! А от тебя сейчас — как от мотылька. Громче! И с энергией! Ты не на похоронах, черт подери! Её сердце упало куда-то в ботинки. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Да, её слова были простыми. Но они были припевом. Этой самой крючковой фразой, которую все будут помнить. На них ловился слушатель. И сейчас из-за её тихого, неуверенного напева вся энергия песни разваливалась. Музыка началась снова. Стьюарт, собравшись, пел уже увереннее. Рассыл отбивал чёткий, как часы, бит. Подошла её очередь. Она глубоко вдохнула, поднесла губы к микрофону и... снова прошептала. — ОСТАНОВИТЬ! — взревел Мёрдок. — Опять! Совсем не то! Ты что, слова не учила? В её глазах блеснули слёзы обиды и злости. Она учила! Она сидела и повторяла их всё утро! Внезапно раздался тихий, хриплый голос. Это был Стьюарт. Он отошёл от своего микрофона и подошёл к ней. —Мёрдок, дай ей минуту, — сказал он негромко, но так, что его было слышно. Он опустился перед ней на одно колено, закрывая её от взгляда Мёрдока своей спиной. —Слушай, Нудл, — прошептал он, глядя прямо в её испуганные глаза. — Ты же помнишь, как мы вчера смеялись? Как ты меня раскрашивала? Она кивнула, с трудом сглатывая комок в горле. — Вот. Эта песня... она про это. Про то, чтобы быть крутым, быть на стиле. Про веселье. Твои слова — это как... как прыжок с трамплина. После них вся песня взлетает. Не пой их, а... выкрики. Весело. Как будто ты дразнишь Мёрдока, что у него носки не того цвета. Уголки её губ дрогнули. Она украдкой взглянула на Мёрдока, который с нетерпением переминался с ноги на ногу. — Поняла? — Стью мягко ткнул её в плечо. — Давай, наша вишенка. Закричи на него. Он вернулся к своему микрофону. Нудл закрыла глаза на секунду, представив, как дразнит Мёрдока. Она снова глубоко вдохнула. И когда пришёл её черёд, она не пела. Она выкрикнула — громко, звонко, с вызовом и озорной ухмылкой, глядя прямо в жёлтые глаза Мёрдока: «GET THE COOL! GET THE COOL SHOESHINE!» И песня действительно взлетела. Заряженная её внезапной энергией, она покатилась вперёд с новой, неистовой силой. Мёрдок не сказал ни слова. Он лишь медленно кивнул, и в его взгляде мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее уважение. А Стьюарт, пропевая свою следующую строчку, поймал её взгляд и подмигнул. Они справились.