обида

Последний аккорд прозвучал, как выстрел, и тут же растаял в душном воздухе студии. Наступила тишина, оглушительная после часового грохота. Мёрдок, наконец, выдохнул и провел рукой по лицу. —Ладно... на сегодня хватит. Эти слова прозвучали как помилование. Нудл молча, не глядя ни на кого, отставила свою гитару на подставку. Казалось, даже кости у неё ныли. Она чувствовала себя выжатой, как лимон, и насквозь промокшей от пота. Но хуже всего было горло — оно саднило и горело огнём после десятков повторений её, теперь уже идеально выкрикнутых, строчек. Она побрела в душ, потом, не говоря ни слова, доплелась до кухни, где Рассел уже гремел кастрюлями. Запах еды, обычно такой манящий, сегодня вызывал у неё тошноту. Она бесшумно уселась на свой стул, положила голову на сложенные на столе руки и уставилась в одну точку. Аппетит исчез без следа, оставив после себя лишь ком в воспалённом горле и тяжёлую усталость во всём теле. Один за другим к столу подошли остальные. Стьюарт повалился на стул с таким видом, будто его только что вытащили из-под завала. Рассел расставил тарелки с дымящейся пастой. Последним вошёл Мёрдок, всё ещё неся на себе ауру репетиционного начальства. Он бросил оценивающий взгляд на стол и на Нудл, которая даже не пошевелилась. — Что, аппетит пропал после тяжёлого трудового дня? — проворчал он, принимаясь за еду. Нудл не ответила. Она просто сидела, чувствуя, как волна глухого раздражения подкатывает к горлу вместе с болью. В такие моменты она его почти ненавидела. Ненавидела его придирчивый взгляд, его резкий голос, эти бесконечные «громче!», «чётче!», «энергичнее!». Ей казалось, что он получает удовольствие, выжимая из них все соки. Она не притронулась к еде. Сидела, обхватив свою пустую тарелку руками, и смотрела в окно на темнеющее небо. Это была старая, знакомая схема: изматывающая репетиция, злость на Мёрдока, полное опустошение. А потом — концерт. Взрывной катарсис, огни, рёв толпы. И странное, скупое кивок или короткое «неплохо» от Мёрдока уже за кулисами, от которого злость волшебным образом таяла, сменяясь смутной гордостью. Но до следующей репетиции. Стьюарт, сидевший рядом, тихо ткнул её в локоть и пододвинул свою нетронутую бутылку с водой. —Пей, — коротко сказал он. — Горло же болит. Она медленно повернула голову и взяла бутылку. Вода была прохладной и немного смягчила жжение. Это маленькое проявление заботы стало тем единственным лучиком в этом тёмном и унылом вечере. Она сделала ещё один глоток и снова положила голову на руки, уже чувствуя, как тяжёлые веки начинают слипаться. Ужин проходил мимо неё. Сегодня её ужином были усталость и тихая обида. Прохладная вода на мгновение принесла облегчение, но уже через секунду горло снова запылало с новой силой, будто её обманули, предложив ложное утешение. Глотать было больно, мучительно больно. Каждый глоток был напоминанием о сегодняшней репетиции, о её собственных выкриках, о едком голосе Мёрдока, требовавшего ещё и ещё. Она сидела, сгорбившись над пустой тарелкой, и чувствовала, как ядовитая ненависть пускает корни где-то глубоко внутри, отравляя всё вокруг. В сезон репетиций Нудл всегда ходила злая. Маленькая, сжатая в комок гроза. Её раздражало всё: скрип стула, громкое чавканье, сам воздух, которым она дышала. И в этот момент она могла накричать на кого угодно. Воспоминание, острое и стыдное, кольнуло её. Та репетиция, много месяцев назад. Он придирался к каждой её ноте, к каждому вздоху. И тогда в ней что-то сорвалось. Она бросила гитару (о, этот ужасный звук удара о пол!), подбежала к нему и, задыхаясь от слёз и ярости, прошипела что-то злое и обидное прямо в его лицо. Она не помнила слов, помнила только его широко раскрытые от изумления жёлтые глаза и гробовую тишину, повисшую в студии. Потом она рыдала в своей комнате до тошноты, чувствуя себя ужасной, жалкой и виноватой. Она пожалела. Но это чувство вины никуда не девалось, оно лишь прибавлялось к общей копилке её гнева. Сейчас она снова чувствовала тот же самый гнев, кипящий у неё в груди. Она упорно смотрела в стол, чувствуя на себе тяжёлый взгляд Мёрдока, сидевшего напротив. Она ненавидела его. В эту секунду — яростно и бескомпромиссно. И самое ужасное, что где-то под слоем этой ненависти теплилось другое чувство — запутанное, сложное. Он был ей почти отцом. Именно он, колючий и циничный, нашёл её когда-то в том грузовом контейнере. Он привёл её в «Кроненбург», накормил, дал ей в руки гитару. Он был её точкой отсчёта в этой новой, странной жизни. А потом... потом эта обязанность как-то сама собой перешла к другим — к молчаливому Расселу, к беззащитному Стью. Мёрдок отступил, предпочитая роль надсмотрщика и режиссёра. Но эта изначальная забота, тот первый поступок — они никуда не делись. Они висели между ними тяжёлым, невысказанным грузом. Именно это и сводило её с ума. Одно другому не мешало. Можно было помнить ту первую крупицу доброты и при этом ненавидеть его всем сердцем за ежедневную боль, которую он причинял. Эта двойственность разрывала её изнутри, делая гнев ещё более ядовитым. Она резко поднялась со стула, так что он с грохотом отъехал назад. —Я пошла, — выдохнула она хрипло, не глядя ни на кого, и быстрыми шагами выбежала из кухни, оставив за собой гнетущее молчание. Она не пошла в свою комнату. Она направилась в тёмную студию, где в тишине ещё пахло её потом и его критикой. Упав на старый диван, она сжала кулаки и заткнула уши, пытаясь заглушить не звуки, а собственные мысли. Ненависть цвела в ней пышным, ядовитым цветком, и она не знала, как от него избавиться.